Помоги проекту - поделись книгой:
– Объяснить вам, какой вы в действительности?
– Сделайте одолжение.
– Начать с того, что вы такой же чувствительный человек, как и я. Я сужу об этом по выражению вашего лица, по поступкам. Мне слышится это, когда вы начинаете говорить. Вы можете изображать черствого сухаря… и… облачаться в любую броню, но только я…
Утомленный Челайфер терпеливо слушал: голос миссис Олдуинкл, как всегда, неуверенный, менявший тональность в неожиданной последовательности, звучал в его ушах. Но слова воспринимались невнятными и размытыми. Они потеряли связность и смысл, напоминая шум ветра – звук, который мог сопровождать его мысли, но не мешать им. А мысли Челайфера в данный момент относились исключительно к поэзии. Он мысленно вносил последние штрихи в небольшой «Мифологический инцидент», идея которого недавно осенила его, и последние два дня пытался придать ему необходимую форму. А теперь стихи были сочинены, осталось чуть ошлифовать детали.
Челайфер остается доволен. Вероятно, вторую строфу кто-то сочтет причудливой, но немного… С чем сравнить? Похоже на книжные иллюстрации Уолтера Крейна. Что ж, пусть те, кому она не нравится, пропустят ее или найдут другие слова, если сумеют. Чтобы придать произведению больше гармонии «серебряного века», которой полнее соответствует изящная стройность остальных строф. Зато в заключительной части чувствуется рука мастера. Здесь есть что-то от поэтики Расина, и если бы того никогда не существовало, его следовало бы выдумать хотя бы ради этих строчек:
Челайфер ощутил нечто, близкое к экстазу. Но тут же осознал, что миссис Олдуинкл обращается к нему напрямую. Ее бессвязное бормотание подошло к концу, и теперь слова и просьба звучали конкретно.
– Вот вы какой на самом деле. – Она подвела итог. – Подтвердите же мою правоту. Скажите, что вы мне понятны.
– Возможно, – с улыбкой ответил Челайфер.
А тем временем террасой ниже Кэлами и мисс Триплау совершали легкую прогулку. Обсуждали они тему, в которой мисс Триплау считала себя настоящим экспертом. Выражаясь языком учительской, это был ее профильный предмет. А разговор шел о жизни.
– Жизнь так прекрасна, – говорила мисс Триплау. – Причем всегда, во всех проявлениях. Она разнообразна и наполнена радостями. Например, этим утром я проснулась и увидела голубя на подоконнике – большой толстый серый голубь, он украл радугу и нашил себе на животик. (Эта сцена, столь удачная и чарующая, уже была занесена на будущее в писательский блокнот мисс Триплау.) А потом я заметила высоко на стене прямо над туалетным столиком маленького черного скорпиона, он задрал хвостик и казался чем-то нереальным, вроде знака зодиака. Вскоре меня навестила Эугения. Только подумайте: вам приносит таз с горячей водой горничная с таким именем – Эугения! И она провела у меня четверть часа, рассказывая о своем женихе. Он ужасный ревнивец. Хотя я бы тоже ревновала, если бы обручилась с парой таких игривых глаз. Но для начала вы просто подумайте обо всем, что успело произойти еще до завтрака! Сплошная экзотика! Жизнь так щедра и обильна!
С сияющим лицом она повернулась к собеседнику.
Кэлами посмотрел на нее сквозь полузакрытые глаза, улыбаясь дерзко и с ленивой уверенностью в себе, которая была характерна для него вообще, а в общении с женщинами – особенно.
– Щедра? Еще как! Голуби перед завтраком. А на завтрак она преподнесет мне вас.
– Словно я копченая селедка, – рассмеялась мисс Триплау.
Но Кэлами не развеселила ее попытка пошутить. Он смотрел на нее сквозь складки ресниц с той же нахальной самоуверенностью, столь же убежденный в своей власти над ней – власти уже настолько полной, что ему не приходилось прикладывать никаких усилий. Он мог просто дождаться, когда неизбежная победа явится сама. Мисс Триплау он приводил этим в смятение. Но именно поэтому так ей нравился.
И они продолжали прогулку. Пятнадцать дней назад им бы ни за что не удалось остаться вечером вдвоем, чтобы предаться легкой беседе о профильном предмете мисс Триплау. Их хозяйка положила бы конец подобному «бунту на корабле», столь откровенному порыву к независимости самым резким и безжалостным образом. Но после прибытия Челайфера миссис Олдуинкл оказалась настолько занята собственными сердечными делами, что ее перестали интересовать поступки, высказывания, как и любые перемещения в пространстве других гостей. Бдительность тюремщика притупилась. Ее подопечные могли разговаривать, разгуливать вместе или парами, пожелать ей спокойной ночи в любой удобное для них время. Миссис Олдуинкл и бровью бы не повела. До тех пор, пока никто больше не претендовал на внимание Челайфера, им дозволялось абсолютно все. Fay ce que vouldras[22] стало правилом и девизом во дворце Чибо-Маласпина.
– Никогда не могла понять, – продолжила мисс Триплау, оседлав любимого конька, – как получается, что не все люди счастливы. Я имею в виду фундаментальное, глубинное счастье. На долю каждого выпадают страдания, боль, в общем, есть тысячи причин для того, чтобы на время поддаться поверхностному унынию, если вы понимаете, о чем я. Но не быть счастливым в основе своего существа – как это вообще возможно? Жизнь необычна, богата и красива – нет причин не любить ее во всех ипостасях, даже если есть мелкие поводы для огорчений. Вы согласны?
Ее сейчас охватила бесконечная любовь к жизни. Она была молода, обладала пылким темпераментом, самой себе представлялась ребенком, который вдруг начинает резвиться и кувыркаться из чистой радости, опрокинувшись в копну ароматного сена. Ты мог обладать незаурядным умом, но, если умел искренне любить жизнь, это переставало иметь значение; твоя душа уже была спасена.
– Согласен, – ответил Кэлами. – Жить стоит всегда, даже в самые дурные времена. А если человек при этом еще и влюблен, то жизнь по-настоящему пьянит.
Мисс Триплау бросила на него взгляд. Кэлами шел, склонив голову и уперев взгляд в землю. На его губах играла легкая улыбка, глаза почти закрылись, словно его одолела сонливость. Мисс Триплау ощутила досаду. Бросить подобную ремарку, а потом даже не посмотреть на собеседницу!
– Не верю, что вы когда-нибудь были влюблены, – усмехнулась мисс Триплау.
– А я не помню, когда в последний раз не был влюблен в кого-нибудь, – заявил Кэлами.
– С таким же успехом вы могли бы сказать, что не познали влюбленности. По-настоящему, – настаивала мисс Триплау. Уж она-то изведала подлинные чувства.
– А вы? – спросил Кэлами.
Мисс Триплау промолчала. Они совершили несколько кругов по террасе. Кэлами думал, что поступил неосмотрительно. Он не был влюблен в эту женщину. Пустая трата времени, а между тем существовали иные проблемы, которые следовало разрешить. Другие вопросы. Они нависали всей своей громадой, пусть даже пока заслоненные жизненной суетой, шумом и бесконечными разговорами. Да, но в чем они состояли? В чем их форма, название, смысл? В постоянном движении они просматривались лишь смутно, как звезды на небе сквозь лондонский смог. Необходимо было остановиться, отстраниться от всего, и тогда ты сумел бы отчетливо разглядеть важные и первостепенные вещи, ускользавшие от взгляда. Но остановиться не получалось, и почему-то даже не виделось способа бежать от этого. Невозможно было контролировать хаос движения, а попытка бегства выглядела заведомой нелепостью. Единственно разумным представлялось жить устоявшейся жизнью и забыть обо всем, что существовало за пределами узкого и шумного круга. Именно так и старался жить сейчас Кэлами. Но ему не под силу было окончательно подавить в себе сознание, что другой мир все-таки существовал. Нечто очень важное маячило вне поля зрения, как бы ты ни старался убедить себя в обратном и забыть обо всем. Вопросы требовали внимания к себе, а в последнее время со все более раздражавшей его настойчивостью. В ответ Кэлами решил поиграть в любовь с Мэри Триплау. Это было хоть что-то, способное занять его достаточно надолго. И в какой-то степени так уже и получалось. Лучший спорт для закрытых помещений, как назвал это старик Кардан. Но душа рвалась к чему-то большему и лучшему. Сможет ли он продолжать подобное существование? И если нет, то как ему поступить? Вопрос буквально сводил его с ума, ведь за суматохой маячила возможность иной жизни, вставали другие вопросы, которые ему необходимо было задать себе. Они упорно требовали от него усилий, эти вопросы. Но он никогда и никому не позволял себя принуждать к чему-либо. Принуждение невыносимо. Он, черт возьми, будет поступать так, как заблагорассудится! Но в таком случае действительно ли ему нравилось крутить амуры с мисс Триплау? Да, отчасти. Он знал, что на самом деле ответ один: нет. И все же – да, да! – упорствовала частица его сознания. Ему это нравилось. А если и не нравилось, то какого дьявола? Он непременно убедит себя в обратном. И при необходимости он, черт побери, будет делать то, что ему не по душе. Таков его выбор. Он станет делать то, что ему не нравится.
– О чем вы так напряженно думаете? – вдруг спросила мисс Триплау.
– О вас, – ответил Кэлами, и в голосе прозвучало такое раздражение, словно ему самому ненавистна была необходимость думать о мисс Триплау.
– Интересно, что же?
– Что бы вы сказали, если бы я признался вам в любви?
– Я бы сказала, что не верю вам.
– Хотите, чтобы я вынудил вас поверить?
– В любом случае мне очень любопытно, каким образом вы собираетесь сделать это?
Кэлами остановился, положил руку на плечо Мэри Триплау и развернул ее к себе.
– Если понадобится, то и силой, – заявил он.
Мисс Триплау посмотрела на него. Кэлами по-прежнему выглядел высокомерным и уверенным в своей власти над ней, но только от его полусонной апатии не осталось и следа. Лицо словно открылось и вспыхнуло потрясающей сатанинской мужской красотой. При виде столь странной и неожиданной информации мисс Триплау одновременно взволновалась и испугалась. Никогда прежде она не видела подобного выражения на лице мужчины. Ей доводилось вызывать к себе страстные чувства, но они не казались столь грубыми и опасными, какими представлялись сейчас.
– Силой? – тоном и дразнящей улыбкой она рискнула попытаться довести его до безумия.
Кэлами крепче сжал ее плечи. Под его сильными пальцами кости казались мелкими и хрупкими. А когда он заговорил, то внезапно понял, что произносит слова сквозь жестко стиснутые зубы.
– Да, силой, – сказал Кэлами. – Вот так.
И взяв ее голову между ладонями, склонился, чтобы начать целовать. Целовать злобно, но снова и снова. «Зачем я это делаю?» – мысленно спрашивал он себя. Глупейшая ошибка. Есть другие проблемы, более важные вопросы.
– Ну, теперь вы мне верите? – спросил он.
Лицо Мэри Триплау раскраснелось.
– Вы невыносимы, – ответила она. Но при этом нисколько на него не рассердилась.
Глава IV
– Почему в последние дни вы вели себя так стланно? – Лорд Ховенден выдавил наконец вопрос, который давно вертелся на языке.
– Странно? – повторила Ирэн, стараясь обратить все в невинную шутку и вообще сделать вид, будто ей непонятен смысл вопроса. Но, разумеется, она прекрасно все понимала.
Они сидели под скудной тенью олив. Яркое небо смотрело на них сквозь редкие двухцветные листья. На иссохшей траве у корней деревьев солнечный свет словно разбросал бесчисленное множество мелких золотых монет. Они расположились на самом краю небольшой террасы, вырубленной в крутом склоне, болтая ногами и прислонившись спинами к стволу старого дерева.
– Стланно, – сказал лорд Ховенден, – потому что вы вдлуг стали избегать меня.
– Неужели?
– Вы знаете, что это плавда.
Ирэн немного помолчала, а потом вынуждена была признать:
– Да, возможно.
– Но почему? Почему?
– Не знаю, – с тоской произнесла она. Не могла же она рассказать ему о тете Лилиан.
Ее извиняющийся тон поощрил лорда Ховендена проявить больше настойчивости.
– Как может быть, чтобы вы не знали? – проговорил он не без сарказма и с нотками следователя, ведущего перекрестный допрос. – Еще скажите, что все эти дни живете, словно во сне.
– Только не надо глупостей.
– Велоятно, я глуп, но не настолько, чтобы не видеть, как вы ходите по пятам за этим Челайфелом. – Лорд Ховенден покраснел до корней волос. Его мужское достоинство страдало еще больше из-за этих проклятых «эр», которые никак ему не давались, придавая голосу что-то детское.
Ирэн промолчала, продолжая сидеть, чуть склонив голову набок и разглядывая приземистую рощу олив. В обрамлении квадрата волос ее лицо выглядело печальным.
– Если вас так интелесует именно он, то почему позвали гулять именно меня? – спросил он. – Спутали меня с Челайфелом?
Им овладело желание наговорить ей неприятных, колких слов. Одновременно он понимал, что ведет себя глупо и несправедлив к ней. Но зуд казался нестерпимым.
– Зачем вы пытаетесь все испортить? – вздохнула Ирэн, терпеливо снося грубости.
– Я ничего не пытаюсь исполтить! – воскликнул взвинченный Ховенден. – Я лишь задал вам важный воплос.
– Челайфер меня не интересует.
– Тогда почему вы ходите за ним целыми днями, как маленькая собачка?
Глупость и настырность юнца действовали ей на нервы.
– Ничего подобного я не делаю, – возразила Ирэн. – И вообще вас это не касается.
– Ах вот, значит, как? Отлично! Спасибо, что пледупледили. – И он многозначительно сжал губы.
Потом очень долго ни один из них не нарушал молчания. Несколько темно-коричневых овец с колокольчиками на шее заплутали между деревьями ниже по склону холма. С застывшими печальными лицами молодые люди разглядывали их. Колокольчики позвякивали при каждом движении животных. Нежный перезвон почему-то отдавался в ушах особенно грустно. И столь же невесело выглядело теперь даже синее небо между листьями, меланхолию навевало клонившееся к закату солнце, добавившее, казалось бы, насыщенности красок и серебристым листьям, и серым стволам, и тонкой сухой траве.
Ховенден решился нарушить молчание. От его злости, желания надерзить и уязвить, наговорить Ирэн грубостей не осталось и следа. Пришло понимание, что он свалял дурака и поступил несправедливо – лишь глубочайшей влюбленностью и болью ревности можно было объяснить его поведение. «Челайфер меня не интересует». Теперь он уже верил Ирэн. У него не было повода сомневаться в ней, а если и был? Что толку в сомнениях?
– Послушайте, – сдавленно произнес он. – Боюсь, я выставил себя полнейшим дулаком. Наговолил вам глупостей. Плостите меня, Илэн. Вы же сможете плостить меня?
Ирэн повернулась к нему и улыбнулась. Потом подала ему руку.
– Однажды я вам все расскажу, – пообещала она.
Так они просидели, взявшись за руки, очень долго или всего лишь мгновение – впечатление постоянно менялось. Оба молчали, но были переполнены счастьем. Солнце зашло. Серый сумрак прокрался под кроны деревьев. Между резко обозначившимися на его фоне силуэтами листьев небо побледнело. Ирэн вздохнула:
– Нам надо возвращаться.
Ховенден первым спрыгнул и встал. Затем подал ей руку. Ирэн взялась за нее и присоединилась к нему, причем получилось так, что она оказалась стоящей почти вплотную. Они замерли, чуть ли не соприкасаясь телами. Неожиданно лорд Ховенден заключил ее в объятия и начал целовать. Ирэн издала протестующий возглас. Она сопротивлялась, отталкивая его от себя.
– Нет, нет, не нужно, – просила она с мольбой, отводя лицо в сторону, отклоняясь назад, чтобы избежать продолжения поцелуев. – Пожалуйста, не делайте этого.
А когда Ховенден отпустил ее, закрыла лицо ладонями и заплакала.
– Зачем вы опять хотите все испортить? – спросила Ирэн сквозь слезы.
Лорд Ховенден не знал, куда деться от смущения и сожалений.
– Нам было так хорошо, мы подружились. – Она промокнула уголки глаз носовым платком, но ее голос все еще содрогался от рыданий.
– Я – плосто животное какое-то, – сказал Ховенден, и его слова прозвучали с таким жестоким самобичеванием, что Ирэн не смогла сдержать смеха. Было определенно нечто комичное в столь мгновенном и неожиданном приступе раскаяния, причем вполне искреннем.
– Нет, вы вовсе не животное, – возразила она. Плач и смех самым причудливым образом смешались в ее голосе. – Вы – милый и нравитесь мне. Но вам нельзя так больше поступать, хотя я сама не знаю почему. Мне страшно, что так мы все испортим. Конечно, я расплакалась на пустом месте, как гусыня последняя. Но все же… – Она покачала головой. – Вы мне очень нравитесь, – повторила Ирэн. – Но не в таком смысле. По крайней мере пока. Однажды все может случиться. Позднее, не сейчас. Вы же не станете снова вести себя глупо? Обещаете?
Лорд Ховенден готов был дать любые обещания. И они направились к дому сквозь серый мрак ночи оливковой рощи.
В тот вечер за ужином разговор зашел о феминизме. Под давлением мистера Кардана миссис Олдуинкл пришлось нехотя признать наличие существенной разницы между Мод Валери Уайт и Бетховеном, а живопись Анджелики Кауфман, как согласилась она скрепя сердце, сильно уступала произведениям Джотто. Однако миссис Олдуинкл горячо отстаивала свое мнение, что в вопросах любви женщины подвергались дискриминации.
– Мы требуем такой же свободы во всем, какой наслаждаетесь вы, – сделала она торжественное заявление.
Зная, как любит тетя Лилиан ее участие в общей беседе, и припомнив одно из тетиных любимых выражений, которое она, правда, редко повторяла в последнее время, Ирэн серьезно произнесла:
– Контрацепция вообще сделала целомудрие чем-то излишним.
Мистер Кардан откинулся на спинку кресла и разразился громовым хохотом. А вот на пророческом лике мистера Фэлкса промелькнуло болезненное выражение. Он с беспокойством посмотрел на своего юного ученика в надежде, что тот не слышал или не понял смысла прозвучавшей сентенции. Заметив, как мистер Кардан подмигивает ему, он сильнее нахмурился. Могло ли моральное разложение и порочность зайти еще дальше? – словно вопрошал его взгляд. Он посмотрел на Ирэн. Его искренне изумили подобные речи в устах существа, на вид столь юного и невинного. Оставалось только радоваться (ради блага Ховендена), что их пребывание в этом скверном месте подходило к концу. Если бы не необходимость соблюдать приличия, он бы покинул дворец незамедлительно, отряхнув, подобно Лоту, пыль этого Содома со своих подошв.
Глава V
– Когда мальчишка – подручный мясника доверительно сообщает вам, рассчитывая на чаевые, что у брата бакалейщика хранится прекрасный фрагмент очень древней скульптуры, с которым он готов расстаться за умеренную цену, что, по-вашему, он имеет в виду?
Такой вопрос задумчиво задал мистер Кардан, медленно поднимаясь по склону холма, поросшего оливами.
– Наверное, он имеет в виду именно то, что говорит, – ответила мисс Триплау.
– Несомненно, – кивнул мистер Кардан, останавливаясь, чтобы протереть от пота лицо, которое лоснилось, хотя солнце лишь слегка пробивалось сквозь редкую листву оливковых деревьев и жару никак нельзя было счесть невыносимой.
Мисс Триплау в зеленом наряде опереточной школьницы выглядела чудесно и свежо на фоне своего спутника, уже расстегнувшего на себе все пуговицы.
– Проблема, однако, заключается в его словах. Что подручный мясника может называть очень красивым и очень старым осколком скульптуры?
Они возобновили подъем. Сквозь прогалины в оливковой роще они видели крыши и стройную башню дворца Чибо-Маласпина, а еще дальше – игрушечные домики Веццы, похожую на карту долины, и море.
– Так спросите его, если вам любопытно, – раздраженно произнесла мисс Триплау, потому что приняла приглашение мистера Кардана прогуляться с ним вовсе не для того, чтобы выслушивать рассуждения о подручном мясника.
Ей хотелось побольше узнать о житейских взглядах мистера Кардана, о его литературных вкусах и услышать отзыв о себе самой. Как она уже заметила, он кое-что смыслил во всем этом. Причем о ней он знал даже слишком много и не совсем то, чего ей хотелось бы. Отсюда и возникло желание побеседовать с ним. Мисс Триплау пугала перспектива быть неправильно понятой. А теперь, после продолжительного молчания, он завел речь о пареньке, рубившем мясо в лавке.
Поделиться книгой: