Эти опавшие листья

Посмеиваясь, я закрыл за собой дверь и оказался в коридоре. Молодая женщина быстрой походкой проходила мимо с пачкой бумаг в руке, тихо напевая что-то себе под нос. Пораженная моим внезапным появлением, она повернулась и посмотрела в мою сторону. Словно от страха, у меня сердце сначала подпрыгнуло в груди, затем замерло и снова упало вниз.

– Барбара!

При звуке своего имени она остановилась и посмотрела на меня тем немигающим взглядом, который был мне хорошо знаком. От удивления она наморщила лобик и поджала губы. Но потом ее лицо прояснилось, и она рассмеялась. В глазах заблестели веселые искорки.

– Боже мой, да это же Фрэнсис Челайфер! – воскликнула Барбара. – Я не сразу узнала тебя. Ты изменился.

– А ты – нисколько, – сказал я. – Все такая же.

Она промолчала, но улыбнулась, не разжимая губ, и бросила на меня еще один взгляд из-под густых ресниц, как из засады. Барбара стала более красивой, чем прежде. Я же не мог понять, рад ли я нашей встрече или огорчен. Зато сразу почувствовал, что тронут до глубины души, потрясен и выведен из равновесия. Само воспоминание о символе любви, которым и ради которого я жил последние годы, неожиданно предстало передо мной во плоти и больше не являлось всего лишь символом. Оно стало живым человеком. Достаточно, чтобы испугать кого угодно.

– Мне говорили, будто ты в Южной Африке, – продолжил я. – А это почти то же самое, как если бы мне сказали, что тебя больше нет.

– Я вернулась год назад.

– И с тех самых пор работаешь здесь?

Барбара кивнула.

– А ты работаешь в Боло-Хаусе? – спросила она.

– Последние шесть месяцев.

– Никогда бы не поверила! Странно, что мы до сих пор ни разу не столкнулись друг с другом! Как же тесен мир – до смешного тесен.

Вскоре мы встретились за обедом.

– Ты получила мое письмо? – Только за кофе я набрался смелости задать этот вопрос.

– Оно шло до меня много месяцев, – ответила Барбаре, а я не понимал, вставила она ремарку намеренно, желая оттянуть неизбежный разговор по поводу письма, или это вырвалось у нее случайно в искреннем удивлении, потому что ей казалось любопытным, как долго может идти обыкновенное письмо. – Оно добралось до Южной Африки, и его переадресовали сюда, – объяснила она.

– Ты прочитала его?

– Конечно.

– Ты поняла все, что я имел в виду?

Лучше мне было промолчать. А теперь меня пугал ответ, который я мог услышать.

Барбара кивнула, глядя на меня загадочно, словно владела тайной глубокого проникновения в суть вещей.

– Это было что-то невыразимое, – произнес я. Ее взгляд придавал мне мужества продолжать. – Настолько глубокое и необъятное, что никаких слов не хватило бы для описания. Ты действительно поняла?

– Мужчины постоянно делают из-за меня разные глупости, – вздохнула она. – Я никак в толк не возьму отчего.

Я посмотрел на нее. Неужели она действительно произнесла эти слова? А она по-прежнему улыбалась, как могла улыбаться сама жизнь. И в этот момент меня посетило ужасающее предчувствие, какую муку мне предстоит пережить. Но я тем не менее поинтересовался, как скоро мы сможем встретиться снова. Сегодня вечером она поужинает со мной? Барбара покачала головой: вечер у нее занят. А как насчет завтрашнего обеда?

– Мне надо подумать. – Она нахмурила лобик и поджала губы. – Нет, – добавила Барбара после паузы, – завтра тоже не получится.

Я вернулся на свое рабочее место, ощущая, словно действительно с Марса свалился. На моем столе лежали восемь толстенных папок, присланных компанией «Имперская целлюлоза». Моя секретарша показала мне заключение экспертов по различным маркам касторового масла, которые мы получили недавно. Со мной порывался лично переговорить специалист по резиновым трубопроводам. Хотел ли я опять позвонить в Белфаст по поводу полотна? Я молча слушал ее. Зачем все это?

– Мужчины часто совершают из-за вас глупости, мисс Мэссон? – Я посмотрел на секретаршу, ожидавшую моих ответов и указаний.

Мисс Мэссон неожиданно покраснела и засмеялась: смущенно, неестественно.

– Вовсе нет, – ответила она. – Наверное, оттого, что я своего рода гадкий утенок. Впрочем, мне это облегчает жизнь. Но почему вас это заинтересовало?

У нее были рыжеватые волосы, кудрявые, коротко постриженные, очень бледная кожа и карие глаза. На вид года двадцать три, как я прикинул, и вовсе не похожа на гадкого утенка. Прежде я никогда с ней не говорил ни о чем, кроме дел, и редко даже смотрел в ее сторону. Мне достаточно было просто знать, что она рядом – мой секретарь и ценный работник.

– Почему вы спросили? – В глазах мисс Мэссон появилось странное выражение, похожее на испуг.

– Из любопытства. Будет неплохо, если позднее вы соедините меня с Белфастом. А человеку из резиновой компании передайте, что я не смогу встретиться с ним.

Манеры мисс Мэссон преобразились. Она улыбнулась мне как секретарь, надежный и эффективный. Взгляд стал бесстрастным.

– Вы никак не можете с ним встретиться, – произнесла она.

У нее вошло в привычку повторять только что сказанное другими людьми, воспроизводя чье-либо мнение или даже шутку так, будто это были ее собственные слова. Мисс Мэссон повернулась и направилась к двери. Я же остался наедине с секретными документами целлюлозной компании и отчетами экспертов о касторовом масле.

Через два дня мы с Барбарой ужинали в очень дорогом ресторане, где клиенты легко забывали о том, что в самом разгаре была подводная война, а продукты распределялись по карточкам.

– Мне нравится интерьер, – сказала она, осматриваясь. – И музыка тоже.

Барбара была в розовом вечернем платье с глубоким вырезом, без рукавов. Кожа на плечах и шее отличалась поразительной белизной. Яркая роза украшала декольте. Руки, не казавшиеся больше костлявыми, по-прежнему оставались тонкими, как у маленькой девочки. Фигура выглядела миниатюрной и подростковой.

– Почему ты рассматриваешь меня? – спросила она, покончив знакомство с архитектурными деталями. Барбара чуть подрумянила щеки и подкрасила губы. Тушь на ресницах сделала взгляд ее глаз ярче.

– Ты всегда выглядишь счастливой. Каким-то тайным внутренним счастьем, принадлежащим только тебе. В чем секрет? Вот о чем я сейчас думал.

– А почему бы мне не быть счастливой? Но если хочешь знать, я вовсе не так счастлива. Как может человек чувствовать себя счастливым, когда тысячи людей погибают каждую минуту, а миллионы испытывают страдания?

Она нахмурилась, но потаенная радость все равно пробивалась через прищуренные веки. Там, в засаде, в ее душе продолжался бесконечный праздник.

Я не смог сдержать смеха.

– К счастью, – заметил я, – наше сочувствие к чужим страданиям редко достигает такой силы, чтобы помешать хорошо поужинать. Что ты предпочтешь – омара или лососину?

– Омара. Но как же ты циничен! Не поверил в мою искренность. Спешу тебя заверить, что я ни на секунду не забываю обо всех, кого убивают или ранят. И о бедных людях тоже – о том, как им тяжело жить в своих трущобах. Поэтому никто не может быть счастливым. По-настоящему счастливым.

Я понял, что если продолжу эту тему, то испорчу Барбаре вечер, вызвав к себе неприязнь. Официант с винной картой появился как нельзя кстати. Я просмотрел ее.

– Давай закажем по большому бокалу шампанского? – предложил я.

– Это было бы восхитительно, – отозвалась она и замолчала, глядя на меня недоуменно и нерешительно, будто не зная, как продолжить: оставаться серьезной или вернуться к своей естественной раскованности?

Я положил конец ее колебаниям, незаметно указав на мужчину за соседним столиком и прошептав:

– Тебе встречался кто-нибудь, так похожий на тапира?

Барбара засмеялась, но не потому что мои слова показались ей остроумными, а просто от облегчения, что можно с чистой совестью вновь радоваться жизни.

– Я бы скорее сравнила его с муравьедом, – произнесла она, сначала посмотрев в указанном мной направлении, а потом перегнувшись через стол, чтобы мягко и доверительно прошептать эти слова мне на ухо.

Ее лицо приблизилось, обворожительно красивое. Я готов был кричать от восторга. Секрет счастья в ее глазах заключался в молодости, в здоровье, в непосредственности. Сомкнутые губы улыбались от радостного ощущения своей власти. Ее окружал аромат розовой воды. Красная роза в ложбинке между грудей ярко выделялась на фоне белизны кожи. Только сейчас я вдруг осознал, что под блеском шелка платья скрывалось молодое тело, совершенно обнаженное. Неужели именно к этому открытию я готовил себя все эти годы?

После ужина мы отправились в мюзик-холл, а когда представление окончилось – в ночной клуб потанцевать. Барбара сообщила, что танцует почти каждый вечер. Я не стал спрашивать, с кем. Она разглядывала всех входивших женщин, приставая ко мне, нравится ли мне эта или та. Когда же я не оправдал ее ожиданий, заявив, что меня не привлекает ни одна, она надулась, заметив, что я не умею ценить представительниц прекрасного пола. Указав на женщину с рыжими волосами за одним из столиков, поинтересовалась, люблю ли я рыжеволосых. Я ответил, что гораздо больше люблю «Историю цивилизации» Бокля. Барбара расхохоталась, словно услышала нечто парадоксальное. Было гораздо лучше, когда она молчала. К счастью, Барбара обладала способностью выразительно молчать, часто используя этот талант в целях самозащиты. На вопрос, который смущал или ставил ее в тупик, она предпочитала не отвечать вовсе, сколько бы раз ты ни задал его, и лишь загадочно улыбалась, глядя на тебя будто из другой вселенной.

Мы провели в ночном клубе около часа, когда рослый, но дрябловатый молодой человек с иссиня-черными волосами, с очень темной кожей, с мясистым носом, ноздри которого на восточный манер были вывернуты почти наизнанку, небрежной походкой вошел в зал с видом хозяина заведения. В левом глазу он носил серебряный монокль, а в редкой черной щетине, заменявшей бороду, снежинками поблескивали комочки рисовой пудры. Заметив Барбару, он расплылся в улыбке и подошел к нашему столику. Барбара, казалось, была рада его видеть.

– Умный мужчина, – пояснила она, когда он перешел к другому столу, где сидела рыжая особа, которой я предпочел «Историю цивилизации». – Сириец. Тебе надо с ним познакомиться. Он тоже пишет стихи.

Весь вечер я чувствовал себя глубоко несчастным, однако мне не хотелось, чтобы он заканчивался. Я готов был вечно сидеть в этом душном подвале, где джазовый оркестр играл так громко, будто музыканты расположились прямо у тебя в голове. Я бы дышал спертым воздухом и продолжал вяло танцевать снова и снова. Я бы даже слушал бесконечно, о чем говорит Барбара, только бы мне позволили оставаться рядом с ней, смотреть на нее, обдумывать ее слова и по-прежнему пытаться разгадать чудную тайну, прятавшуюся в ее глазах, искать секретный источник неиссякаемой радости, заставлявшей ее непрерывно и искренне улыбаться.

Проходили недели. Я встречался с Барбарой почти каждый день. И любил ее сильнее и болезненнее, любовью, которая все меньше напоминала религиозную страсть моего детства. Но именно навязчивое воспоминание о той страсти делало мое теперешнее вожделение таким иссушающим душу и мучительным, наполняло меня такой жаждой, какую не способно было бы утолить даже обладание ею. Никакое обладание не будет похоже на то, чем мне так хотелось обладать все эти годы. Я хотел познать красоту, доброту и истину, которые бы воплощало и символизировало одно лишь ее лицо. А сейчас, когда лицо приблизилось, а губы коснулись моих, я получил всего лишь молодую «женщину с темпераментом», как любители эвфемизмов называли склонность к распутству. Однако вопреки доводам разума, несмотря на все что свидетельствовало об обратном, я по-прежнему не мог отказаться от веры в нее. Непостижимо и таинственно Барбара обязана была оказаться той, кого я рисовал в своем воображении. Моя любовь к ней как к символу усиливала вожделение к женщине из плоти и крови.

Если бы нечто подобное произошло со мной сейчас, мне это показалось бы естественным и нормальным. Занимайся я любовью с молодой женщиной, я бы знал, с кем и чем именно занимаюсь. Но в те дни мне только предстояло усвоить подобные уроки. В обществе Барбары я учился этому с мстительным наслаждением. Мне становилось понятно, как можно быть глубоко и рабски влюбленным в человека, которого ты не уважаешь, в того, кто тебе даже не нравится по-настоящему, в обладателя отвратительного характера, кто не просто делает тебя несчастным, но и навевает скуку. Почему бы и нет? Может, именно такой порядок вещей и является распространенным и нормальным в нашем мире? Но в те дни мне мнилось, будто любовь непременно должна вмещать в себя привязанность и восхищение, обожествление и интеллектуальный восторг, причем чувства нарастающие, как это происходит, когда слушаешь великую симфонию. Порой любовь вызывает некоторые из подобных эмоций или даже все сразу, а иногда чувства уже существуют сами по себе, независимо от любви. Но ты должен быть готов принять свою любовь такой, какая есть. Без самообмана. Ведь это напиток крепкий, грубый и даже ядовитый.

Каждый час, проведенный с Барбарой, приносил все новые доказательства, что она не годится на роль идеала, который мое воображение годами лепило из нее. Она была эгоистична, тянулась к наслаждениям самого вульгарного пошиба, любила находиться в центре атмосферы эротического обожания, развлекалась, коллекционируя воздыхателей и дурно обращаясь с ними. Кроме того, ее отличали глупость и лживость. В общем, Барбара являла собой типичный образец нормальной и здоровой молодой самки. И меня гораздо меньше огорчали бы все эти открытия, если бы только у нее было другое лицо. Но к несчастью, здоровая молодая самка обладала теми же чертами, что и символическое дитя, лицо которого я непрерывно стремился вновь увидеть все годы своей юности. И контраст между тем, кем она оказалась в действительности и кем должна была быть, стал для меня источником постоянного удивления и боли.

Но вместе с тем природа моей страсти к Барбаре претерпела трансформацию, изменившись неизбежно с того момента, когда она перестала являться символом и превратилась в обычного человека. Теперь я ее просто хотел, а раньше любил так, словно она содержала в себе частичку божественной сущности. И несходство новой любви с прежним чувством заставляло меня стыдиться самого себя. В моем восприятии я сделался недостойным и грубым животным. Я даже пытался убедить себя в том, что она стала казаться мне другой лишь оттого, что иным стал именно я, изменив благородному чувству, которое питал к ней прежде. Когда долгими летними вечерами мы сидели под деревьями в парке или рядом с моим жилищем в Челси, глядя на реку, я ухитрялся убедить себя, пусть на мгновение, что Барбара все такая же, какой рисовалась в моих фантазиях, и что я продолжаю испытывать к ней то же чувство, какое испытывал в воспоминаниях. Но каждый раз с роковой неизбежностью Барбара нарушала молчание и одновременно вдребезги разбивала секундную иллюзию.

– Какая жалость, – говорила она, – что в названии месяца июль нет буквы «р»[16]. Отправились бы сейчас поужинать устрицами в морском ресторане.

А иной раз, внезапно вспомнив, что я литератор, Барбара могла посмотреть на безвкусные краски самого банального заката и заявить:

– Как бы я хотела уметь сочинять стихи!

И ее реплики возвращали меня с небес на землю, где Барбара становилась всего лишь легкодоступной девушкой, с которой я невыносимо скучал, но зато мог при желании поцеловать, прижать к себе и ласкать.

Хотя с этим-то желанием я долго в себе боролся, жестоко подавляя его. Вел сражение с ним как с откровенным злом, слишком уродливо несхожим с моей прежней любовью, несопоставимым с представлением об одухотворенной натуре Барбары. Я так и не примирился с фактом, что все высокое в натуре Барбары являлось плодом моей фантазии, то есть не более чем фикцией.

Одним душным июльским вечером я подвез ее на такси до дома на Риджент-сквер в Блумсбери, где она снимала крошечную квартирку под самой крышей. Мы много танцевали, и время было уже позднее. Горбатый месяц успел проделать треть отведенного ему пути по небосводу и освещал площадь из-за церкви, которая возвышалась на ее восточной стороне. Я расплатился с водителем, и мы остались на тротуаре. Весь вечер я откровенно скучал и злился; но при мысли, что сейчас я попрощаюсь с Барбарой и поплетусь домой, меня переполнила такая тоска, что даже слезы навернулись на глаза. Я молча стоял в нерешительности и смотрел ей в лицо. Оно оставалось безмятежно спокойным, но мистическая улыбка, как всегда, проглядывала на нем, словно жила своей потаенной жизнью и имела глубоко скрытую причину. Барбара тоже молчала. Она чувствовала себя в молчании как рыба в воде – это была ее стихия.

– Что ж, – наконец промолвил я. – Мне пора идти.

– Может, поднимешься ко мне и выпьешь чашку чая? – предложила она.

Но движимый духом противоречия, который заставляет нас делать не то, чего хочется, хотя мы знаем, что это принесет нам неприятности, я покачал головой:

– Нет. Надо возвращаться.

Причем я, наверное, никогда и ничего не желал так сильно, как в тот момент принять приглашение Барбары.

– Да ладно, заходи! На газовой горелке чайник вскипит за минуту.

Я ощутил смятение, почти лишившее меня дара речи. Мне стало страшно, что дрожь в голосе выдаст мои истинные чувства. Я понимал, что, если зайду к ней сейчас, мы станем любовниками. И моя укоренившаяся решимость противиться низменным страстям заставила меня отвергнуть приглашение.

– Что ж, если не хочешь, – она пожала плечами, – тогда доброй тебе ночи. – В ее тоне звучало недовольство.

Я пожал Барбаре руку и пошел прочь. Но стоило мне отойти на десять ярдов, как малодушие взяло верх. Я повернулся. Барбара еще стояла на ступеньках у входа, пытаясь вставить ключ в замочную скважину.

– Барбара… – позвал я и поспешил назад.

Она повернулась ко мне.

– Ты не будешь возражать, если я передумаю и все-таки пойду с тобой? Мне вдруг очень захотелось пить.

Какое унижение, подумал я.

Она рассмеялась:

– Ты самый настоящий поросенок, Фрэнсис! Если бы ты не был таким милашкой, глупыш, я бы отправила тебя к ближайшему водопою для лошадей, чтобы ты там утолил жажду.

– Извини.

Снова находясь близко от нее, вдыхая аромат розовой воды, я вспомнил свои чувства, испытанные ребенком, когда однажды сбежал из пугавшей меня темноты детской и спустился вниз к родителям. Они сидели в столовой. Мною овладело огромное облегчение и счастье; я больше не был один, но в то же время пережил огорчение от осознания того, что поступил против правил, совершил что-то дурное, о чем говорили печальная нежность в глазах матери и грозная тишина, из которой, словно изнутри грозового облака, сурово смотрел на меня огромный и бородатый бог – мой отец. И теперь точно так же я был счастлив рядом с Барбарой, и повергнут в глубокую печаль, потому что все, как мне представлялось, получалось неверно: я не оставался самим собой. Она тоже не осталась для меня прежней. Я был счастлив при мысли, что скоро буду целовать ее, но тосковал оттого, что не так хотел любить свою воображаемую Барбару, что вынужден был признать существование реальной Барбары, и мне казалось унизительным попасть в зависимость, почти в рабство от такой любовницы.

– Конечно, если ты хочешь, чтобы я ушел, я уйду. – Это было сказано в жалкой попытке раба взбунтоваться. А потому я поспешил все обратить в шутку: – Не уверен, что мне стало бы лучше, если бы я захлебнулся на том водопое и утонул.

– Выбор за тобой, – отозвалась она.

Замок уже отомкнулся, Барбара шагнула в темноту. Я последовал за ней, закрыв за собой дверь. Мы ощупью поднялись по крутым темным ступенькам лестницы. Она отперла еще одну дверь, повернула выключатель. Внезапно яркий свет ослеплял.

– Хорошо все, что хорошо кончается. – Барбара улыбнулась и сбросила кофточку с обнаженного тела.

Наоборот, подумал я, это трагедия ошибок. Потом шагнул к ней, потянулся и ухватил за две тонкие руки чуть пониже плеч. Склонился и поцеловал в уклоняющуюся от меня щеку; но затем она повернулась ко мне, и я встретился с ее губами.

«Нету будущего у нас, нет прошлого;Ни корней, ни плодов, только эта любовьРасцветет вмиг цветком и увянет потомВ тишине, в темноте, где мы оба не те.Но ты тихо лежи, и мгновения лжиНам покажутся вечной любовью.И позволь мне забыть, что есть ночь,Кроме этой,Что есть кто-то другой, что есть плач,      что есть боль,По тебе, как по песне неспетой.И позор пусть сойдетЗа блаженство. Только утро придет,Уличив нас обоих в обмане.Нету будущего, нет больше прошлого,И один лишь сегодняшний деньНас с тобою поманит».

Именно тогда я научился жить одним моментом – не задумываясь о причинах, о мотивах, о своих предшественниках, отказываясь принять на себя ответственность за то, что будет потом. Тогда же понял, что будущее неизменно окажется лишь мучительным повторением уже случившегося, а потому никогда не надо ждать впереди облегчения и оправдания, а просто жить здесь и сейчас в самом средоточии реальности, в центре горячего и темного хаоса. Но существует и спонтанная бездумность, ее боль не имитировать никаким продуманным действием. Мне такому, какой есть, и близко не стоять рядом с теми маленькими мальчиками, что сталкивали своих сестренок с высокой скалы, чтобы полюбоваться красивым всплеском воды. Никогда не приставить пистолет к виску и забавы ради спустить курок. Никогда, стоя на верхней галерее «Ковент-Гардена», под звуки Вагнера или Сен-Санса не бросить в партер небольшую ручную гранату (каким бы острым ни оказалось ощущение от столь мелкой проказы). Нет, я сохраню этот предмет, начиненный фунтом взрывчатки, в своей шляпной коробке для более важного случая. Подобную расточительную неосторожность во имя кратковременного катарсиса я способен только отдаленно представить. Но я стараюсь учиться и всегда пытался имитировать данные ощущения с Барбарой, причем вполне сознательно.

Впрочем, каждая ночь неизбежно кончается рассветом. И даже в разгар ночных страстей мне ни на мгновение не удавалось забыть, кто на самом деле она такая и кто я, кем стану завтра. Постоянное осознание этого лишало любовные порывы необходимой им целостности, и под тонким слоем любви мои чувства оставались нетронутыми и даже порой делались неприятными. Я целовал Барбару и сразу жалел об этом, держал ее в объятиях, а хотелось, чтобы это была другая женщина. И в темной тишине ночи приходила мысль, что мне лучше было бы вообще умереть.

А она? Любила ли меня Барбара? Вероятно. По крайней мере она часто говорила об этом и даже писала. Я до сих пор храню все образцы ее писанины – от пачки наскоро нацарапанных записочек, посланных с курьером из одного корпуса отеля «Сесил» в другой, до нескольких длинных писем, которые Барбара отправляла мне, уезжая в отпуск. Вот они, я расправляю перед собой эти листки. Они написаны грамотной, образованной женщиной; у нее была манера писать, почти не отрывая пера от бумаги, и потому буква перетекает в букву, а слово – в другое слово. Почерк быстрый, плавный, четкий и разборчивый. Лишь местами, обычно ближе к концу краткого послания, ясность нарушается, слова вдруг становятся корявыми и состоят из потерявших правильную форму букв. Я вглядываюсь в них, стараясь найти объяснение. «Обожаю тебя, мой любимый… Целую тысячу раз… Жду ночи с тобой… Люблю тебя безумно». Вот те фрагменты, полные смысла, которые я стараюсь вычленить из общего текста. Мы иногда пишем такое неразборчиво по необходимости. Так же вынужденно, как покрываем одеждой свои тела. Только стыд не позволяет нам ходить голышом. И так же покровами скрыты выражения наших самых сокровенных мыслей, жгучих желаний и тайных воспоминаний. Мы уже насилуем сами себя, доверяя все это бумаге – так нельзя же, чтобы все еще и легко читалось, было понято посторонними. Пипс[17], записывая скабрезные детали своих любовных похождений, не только прибегал к шифру, а даже переходил на скверный французский. И раз уж я упомянул о Пипсе, то и сам использовал аналогичные приемы, когда писал Барбаре, закручивая разные фразы.

И все же – любила ли она меня? Думаю, по-своему любила. Я льстил ее тщеславию. Прежде Барбара пользовалась успехом в основном у разудалых молодых солдат. Ее рабами редко становились люди из литературного мира. А будучи зараженной тем странным снобизмом, когда человек считает артиста или любого, кто причисляет себя к ним, существами более высокого порядка, она легче подпадала под обаяние пустопорожнего бездельника из числа завсегдатаев кафе «Руаяль», чем самого храброго из офицеров. Барбара считала более трудным и тонким делом умение писать картины или хотя бы разбираться в нюансах кубизма, способность сыграть на пианино пассаж из Бартока, чем руководство крупным бизнесом или талант судебного адвоката. Вот почему она глубоко прониклась моей загадочной важностью и значением как поэта и с удовольствием позволяла унижаться, держась рядом с собой.

Есть одна немецкая гравюра шестнадцатого века, созданная во времена борьбы со схоластикой, изображающая обнаженную тевтонскую красотку, оседлавшую лысого и бородатого мужчину, которым правит уздой, шпорами и подгоняет хлыстом. Немолодой ученый поименован Аристотелем. Однако мне немало отравлял жизнь факт, что Барбаре в такой же степени льстило внимание к себе другого литератора, этого смуглого сирийца с отливающими синевой щетины щеками и с серебряным моноклем. И льстило, пожалуй, даже больше, потому что его стихи часто публиковались в ежемесячных журналах, а мои, к сожалению, пока нет. Но еще больше ей нравилось, как он постоянно представлялся известным поэтом и пускался в рассуждения о неудобствах, какие причиняет личности литературное дарование, как и о преимуществах, даруемых индивидууму обладанием артистическим темпераментом. То, что она – по крайней мере какое-то время – бесспорно, предпочитала сирийцу меня, объяснялось лишь моими более бескорыстными и безнадежными чувствами к ней, чем питал сириец. В тот момент рыжеволосая дама, которой я предпочел «Историю» Бокля, занимала в его сердце больше места. Он к тому же был из славной когорты хладнокровных и опытных любовников, никогда не терявших головы из-за всяких пустяков. Я давал Барбаре ту страсть, на какую не был способен сириец – страсть, которая против моего желания заставляла меня ползать на брюхе у нее в ногах. Ведь многим приятно, когда их боготворят, когда можно распоряжаться человеческой судьбой и причинять боль. Барбара принадлежала к числу подобных существ.

Но в итоге именно сириец пришел мне на смену. В октябре я стал замечать, что друзья и знакомые из Южной Африки, с которыми Барбаре непременно нужно было встречаться за обедами и ужинами, стали прибывать в каких-то угрожающих количествах. А если это были не южноафриканские друзья, то она навещала тетушку Фибе, начавшую упорно настаивать на частых визитах племянницы. Или старого мистера Гобла, водившего дружбу еще с дедом Барбары.

Когда я просил рассказать о подробностях встреч, она отвечала:

– О, это была такая скука! Мы весь вечер предавались семейным воспоминаниям.

Иногда пожимала плечами, улыбалась и отмалчивалась.

– Зачем ты мне лжешь? – спрашивал я.