Эти опавшие листья

Вам когда-нибудь попадался некролог, где не говорилось бы, что у покойного под суровой внешностью и грубостью манер скрывалось поистине золотое сердце? И авторы некрологов, какой бы штампованной не выходила продукция из-под их пера, пишут чистую правду. Да, у нас у всех сердца из золота, вот только мы настолько поглощены собственными заботами, что забываем об этом. По-настоящему жестокий, злой во всех своих проявлениях человек – такая же редкость, как гений или круглый идиот. Я никогда не встречал индивидуума с черствым сердцем. Неудивительно. Просто у человека с жестоким сердцем другие качества развиваются до аномальных размеров, а какие-то из них полностью или частично атрофируются. Кстати, я никогда не встречал никого, похожего на Моцарта.

Чарлз Диккенс впадал в умиление и частенько готов был пролить слезы, видя добродетель среди нищеты. «Он показывает нам, – как один из его американских поклонников восторженно это описывал, – что жизнь даже в ее самых грубых проявлениях может обретать трагическое величие. Среди заблуждений и крайностей нравственное чувство не гибнет окончательно, а прибежища самых мрачных пороков порой осенены присутствием благороднейших душ». И исполненных доброты, добавим мы. Однако следует радоваться неистребимости добропорядочности в человеческом обществе? Нас же не приводит в возвышенный трепет факт, что у каждого человека есть, например, печень или поджелудочная железа. Добродетели так же естественны в человеке, как его органы пищеварения. Любой здравомыслящий медик не удивится, убедивших в их наличии.

А если так, то во всех проявлениях добрых чувств Диккенса нет ничего, «о чем стоило бы написать домой», как мы привыкли выражаться в те времена, когда были необыкновенно щедро наделены всеми этими положительными качествами. То есть у нас нет причин особенно гордиться тем, что мы унаследовали от наших предшественников в цепочке эволюции и обладаем в той же степени, в какой это свойственно домашним животным. По-настоящему ценной находкой стало бы обнаружение в современном обществе доказательств наличия особого рода добродетелей, свойственных исключительно роду человеческому – осознанных и рациональных достоинств, которые по определению могут быть достоянием лишь существа, называющего себя Homo sapiens. Широта взглядов, отсутствие предрассудков, абсолютная терпимость и неуклонное, разумное стремление к общественному благу. Но, увы, именно этого-то мы и не находим. Ведь чем, как не недостатком добродетели, можно объяснить нищету, убожество и грязь жизни? Правда в том, что за исключением редких порывов, мы – люди разумные – не обладаем человеческими достоинствами вообще. Проведите неделю в любом крупном городе, и это станет для вас очевидным. Причем отсутствие именно чисто человеческих добродетелей будет выглядеть столь вопиющим, что если мы вообще снизойдем до честного взгляда на действительность, то, уподобляясь Чарлзу Диккенсу, начнем хвалить свою расу за ее чисто животные достоинства. Жизнерадостные оптимисты, утверждающие, что человечество в порядке, пока матери любят детей, бедняки испытывают сострадание и помогают друг другу, а солдаты готовы умирать за родину, успокаивают нас нашим сходством с китами, слонами и пчелами. Но стоит нам попросить их привести свидетельства исключительно человеческой доброты, дать нам примеры сознательных и обдуманных добрых поступков, то нас же в ответ и обвиняют в интеллектуальном снобизме, холодности и отсутствии гуманности именно за отказ довольствоваться стандартами, пригодными даже для животных. Но как бы ни были мы признательны за наличие в цивилизованном обществе этих одомашненных добродетелей, позаимствованных из джунглей, нам их недостаточно, чтобы противопоставить всем ужасам и убожеству цивилизованной жизни. Ужасы и убожество проистекают из отсутствия у людей здравого смысла, из прискорбной неспособности стать разумными существами. Добродетели, взятые из дикой природы, служат лишь лицевой стороной монеты анимализма, у которой на «орле» мы видим эту самую чисто инстинктивную доброту, а на «решке» – тупость и инстинктивную жестокость.

На этом закончим с нашими последними попытками поисков философских утешений. И посмотрим в лицо реальности. А моя контора в Гогз-Корте расположена, как я уже упоминал, в самом средоточии этой реальности, в ее пульсирующем сердце.

Глава II

Гогз-Корт – пуп земли! Повторяя среди окружавшей тишины те стихи, я тайно вновь ощутил правду, заложенную в них.

Ведь если люди древности питалиИллюзию посмертных превращенийВ цветы или подобья греческих богов,То мы теперь доподлинно узнали,Что гибель ждет нас там, где мы живем.

Мой гулкий, как у оракула, голос пронесся над безмятежной поверхностью моря. Ничто не усиливает значительности заявления, как возможность услышать его громко произнесенным собственным голосом в одиночестве. «Даю клятву, что больше ни капли, и да поможет мне Бог!» О, эти торжественные слова, повисающие среди паров виски, – сколько раз их провозглашали во мраке ночи или в холоде рассвета! И чем высокопарнее они звучали, тем сильнее была попытка привлечь чуть ли не всю вселенную к битве за самосовершенствование против всемогущего порока. Потрясающий, леденящий душу момент! Ради того, чтобы пережить его еще раз, снова нарушить удручающую тишину звонкими словами этой стигийской клятвы, можно полностью пренебречь результатом. Не говоря уже об удовольствии, какое сулит продолжение пьянства.

Краткая декламация помогла мне убедиться в справедливости своих мыслей. Я не просто произносил вслух суть размышлений, а изложил их в виде формулы, в которой, как я льстил себя надеждой, заключена определенная магия. В чем секрет достижения подобного вербального блаженства? Как получается, что банальная мысль, облеченная поэтом в форму некой словесной абракадабры, приобретает почти бездонную глубину, и даже определенно ложные и глупые идеи, выраженные подобным образом, создают видимость истины? Не знаю. Скажу больше – не встречал никого, кто оказался бы способен дать ответ на эту загадку. Каким образом из пары фраз «надгробной речи» получается нечто столь же трогательное, как марш мертвых из «Героической» симфонии или концовка «Кориолана»? Почему нам кажется название породы обезьянки Туллии[9] – мармозетка – более смешным, чем целая пьеса Конгрива? А строчка: «Мысли иногда слишком тяжелы, чтобы плакать»? В чем ее справедливость? Подобная игра в искусство до странности напоминает махинации мошенников, вызывающих духов. Быстрота языка полностью одурачивает мозги. И происходит это достаточно часто. Возьмем, к примеру, старину Шекспира. Сколько критически настроенных умов были введены в заблуждение быстротой его языка! Только потому, что его тексты растаскали на цитаты, мы склонны приписывать ему философичность, нравственные ценности и глубокое проникновение в человеческую психологию. А на самом-то деле его мысли запутаны, единственной целью Шекспира было развлекать публику, и создал он всего три достойных персонажа. Один из них – Клеопатра – блестяще скопирован из жизни, как героиня хорошего реалистического романа из книг того же Толстого. Два других – Макбет и Фальстаф – великолепные образцы придуманных личностей, очень цельных, но не реальных в том смысле, в каком реальна Клеопатра. Мой бедный друг Кэлами настаивал бы на их реалистичности, спорил бы, что они принадлежат к сфере абсолютного искусства. Однако я не расположен подробно излагать взгляды несчастного Кэлами, по крайней мере в данном контексте. Вероятно, я вернусь к ним позже. Что же касается меня, то я воспринимаю Макбета и Фальстафа превосходно придуманными, но мифическими героями, подобными Юпитеру или Гаргантюа, Медее или мистеру Уинклю. И они всего лишь два интересно изобретенных мифических монстра во всей коллекции персонажей Шекспира. А Клеопатра – единственная личность, добротно воспроизведенная им из реальной жизни. В целом же его безграничные способности творить абракадабру заставили множество людей поверить, что и остальные его характеры столь же хороши.

Но не эта тема цель моих записок. Позвольте вернуться к собственной декламации на поверхности моря. Как я уже обмолвился, моя убежденность в том, «что гибель ждет нас там, где мы живем», укрепилась при звуках моего голоса, произнесшего вслух элегантную формулу, в которую я данную мысль облек. Повторив слова, я подумал о Гогз-Корте, о своей крошечной каморке с отражателем света в окне, хотя зимой все равно приходится постоянно жечь электрическую лампочку даже в полдень, о всепроникающем запахе типографской краски и шуме печатных станков. И я вернулся туда, вырванный этими никак не вяжущимися с солнечным пейзажем стихами, вернулся к пульсирующему сердцу реального мира. На столе передо мной лежала толстая пачка гранок. Дело было в пятницу, и мне следовало усердно вычитывать их, но работать не хотелось. Я писал строчку за строчкой: «Ведь если люди древности питали…» Задумчиво, как игрок в китайские шашки выбирает, какой сделать следующий ход, я замер над словами. Как усилить смысл? В дверь постучали. Я сунул листок из блокнота под кипу гранок.

– Войдите, – сказал я и вернулся к прерванному чтению набранного текста.

«…Поскольку расцветка гималайских кроликов уже была доведена селекционерами до совершенства, никакое другое событие не вызвало такого энтузиазма среди любителей, как регистрация новой породы – фламандской ангоры. Достижение мистера Спаргла имело воистину опохальное значение…» Я заменил «о» на «э» в предпоследнем слове и поднял голову. Надо мной стоял мистер Боск, мой ответственный секретарь.

– Гранки передовицы, сэр, – произнес он, поклонившись мне с изысканно презрительной вежливостью, которая вообще отличала его отношение ко мне, и подал несколько листов бумаги.

– Спасибо, мистер Боск.

Но тот не удалился. Он стоял в своей любимой и привычной позе, унаследованной от наших предшественников (впрочем, мистера Боска самого можно было с полным правом отнести к их числу), напротив мраморной колонны, на которой держалась наполовину задернутая черная драпировка входа в лабораторию штатного фотографа, и смотрел на меня, чуть заметно улыбаясь сквозь редкую седую бороденку. Третья пуговица жилетки была расстегнута, и правая рука, как письмо, не до конца опущенное в почтовый ящик, торчала в прорези. Вес тела он переместил на напряженную правую ногу. Левую он чуть изогнул, и пятка одного ботинка упиралась в мысок другого, причем ступни образовывали правильный прямой угол. Я догадался, что меня ждет выговор.

– В чем дело, мистер Боск? – спросил я.

Улыбка, просвечивавшая сквозь редкие волосы, сделалась приторно-сладкой. Он склонил голову набок. А его голос, когда он заговорил, звучал медоточиво. В тех случаях, когда мне можно было устроить головомойку и поставить на место, вежливость Боска переходила почти в разновидность кокетства влюбленной школьницы.

– Не хочу вас обидеть, мистер Челайфер, – жеманно промолвил он, – но, мне кажется, вам пора узнать, что глагол rabear по-испански значит не «вилять хвостиком», как вы изволили написать в своей редакционной статье о происхождении слова «кролик», а «вилять задницей».

– Вилять задницей, мистер Боск? Мне это представляется трудным упражнением.

– Видимо, в Испании считают иначе.

– Но мы ведь с вами в Англии, мистер Боск.

– И тем не менее я располагаю самым авторитетным источником информации. Это сам Уолтер Скит[10]. – И триумфально, как игрок, который в решающий момент выкладывает на стол пятого туза, мистер Боск вытянул левую руку. В ней он держал словарь Скита с нужной страницей, помеченной бумажной закладкой. Мистер Боск раскрыл его передо мной на столе и толстым ногтем указал на строчку: «…или, вероятно, от испанского rabear, что означает „вилять задней частью тела“».

– Вы, как всегда правы, мистер Боск. Я внесу правку в гранки.

– Буду вам благодарен, – сказал мистер Боск, пародируя приниженный тон.

Внутри он весь бурлил от радости. Забрав словарь, повторил свой презрительно вежливый поклон и бесшумно заскользил в сторону двери. Но на пороге задержался.

– Помнится, подобные проблемы с вами возникали и раньше, сэр, – произнес он тоном, полным отравленного меда, – еще во времена мистера Парфитта. – И тихо закрыл за собой дверь.

Так он послал в меня парфянскую стрелу. Само упоминание о мистере Парфитте должно было посыпать солью мои раны, заставить покраснеть. Разве не являл мистер Парфитт собой тип превосходного, профессионального и непогрешимого редактора? В то время, как я… Мистер Боск предоставил мне и моей совести вынести вердикт.

И я действительно прекрасно знал все свои недостатки. «Журнал кроликовода-любителя», который, как известно любому школьнику, тесно связан с «Вестником любителя домашних мышей», просто не мог иметь редактора хуже, чем я. Должен признать, что и по сей день с трудом различаю, где у кролика морда, а где хвост. А мистер Боск являлся ветераном издания, проработавшим в нем с тех самых великих времен, когда мистер Парфитт основал его и на протяжении тридцати лет редактировал.

– Мистер Парфитт, сэр, – не уставал он повторять, – по-настоящему разбирался в своем деле. Это подразумевало, что я, как его последователь, не понимал в нем ничего.

В самом конце войны я искал работу, причем такую, чтобы оказаться в центре событий. Шаткое положение перезрелого студента заставило меня отказаться от стипендии, предложенной бывшим колледжем. Мне хотелось чего-то – даже не знаю, как определить, – более пульсирующего жизнью. И вскоре среди объявлений в «Таймс» попалось именно то, в чем я нуждался. «Журналу, освещающему проблемы разведения домашних животных, требуется редактор с опытом работы в области журналистики или литературы. Заявления направлять в почтовый ящик номер 92». Я подал заявку, прошел собеседование, но у меня объявился конкурент. Однако совет директоров в результате не смог устоять перед рекомендацией, которую дал мне епископ Бошема: «Долгие годы знакомства с мистером Челайфером и членами его семьи позволяют мне с уверенностью утверждать, что он человек весьма способный и высокоморальный. (Подписано: Харли Бош)». Так я был принят с испытательным сроком в шесть месяцев.

Уходивший на пенсию мистер Парфитт задержался в своем кабинете на несколько дней, чтобы посвятить меня в таинства работы. Он был добродушным старым джентльменом, низкорослым и толстым, с огромных размеров головой. Квадратная физиономия казалась еще шире из-за седых бакенбардов, которые сбегали по щекам и сливались затем с усами. О мышах и кроликах он знал больше, чем кто-либо другой в стране, но предметом его подлинной гордости служил данный ему свыше литературный дар. Мистер Парфитт объяснил мне правила, какими руководствовался при написании своих еженедельных передовиц.

– В знаменитой басне, – начал свою речь он, заранее улыбаясь готовой шутке, которую отрабатывал и совершенствовал с 1892 года, – гора в результате, если можно так выразиться, сложного геологического процесса родила мышь. Мой принцип, напротив, всегда состоял в том, чтобы при любой возможности заставлять мышей порождать горы. – Мистер Парфитт сделал паузу и, когда я рассмеялся, продолжил: – Вы поразитесь, узнав, на какие размышления о жизни и искусстве, политике и философии могут навести самые обыкновенные мыши или кролики. Потому что это воистину изумительно!

Самый примечательный образец горы из мыслей мистера Парфитта до сих пор висит под стеклом в оксфордской рамке на стене у стола редактора журнала. Он был опубликован «Кролиководом-любителем» 8 августа 1914 года.

«Не читатели „Журнала кроликовода-любителя“, – писал мистер Парфитт в тот судьбоносный день, – развязали эту войну. Как не желала ее аудитория „Вестника любителя домашних мышей“. О нет! Поглощенные своими не только безвредными, но и во многих отношениях полезными увлечениями, они не были заинтересованы в том, чтобы нарушить мир на планете. И если бы все мужчины смогли найти себе занятия по душе, как это сделали они, никакой войны попросту не могло бы разразиться. Мир бы полнился подлинными созидателями, творцами жизней, а не ее злостными разрушителями, как это происходит на наших глазах. Если бы кайзер Вильгельм II разводил кроликов или мышей, мы бы не оказались сейчас в ситуации, когда само существование человечества поставлено под угрозу быть раздавленным мощью современной военной машины».

Слова, исполненные благородства! Причем праведный гнев мистера Парфитта усиливал опасения за дальнейшую судьбу своего издания. Война, как он мрачно предсказывал, может означать гибель кролиководства. Но все повернулось иначе. Правда, мыши действительно вышли из моды с 1914 по 1918 год. Зато в скудные времена выдачи продуктов по карточкам кролики приобрели новое значение. В 1917 году число любителей породы фламандский гигант удесятерилось в сравнении с предвоенным периодом. Значительно выросла подписка. Реклама текла рекой.

– Кролики, – убеждал меня мистер Парфитт, – внесли немалый вклад в нашу победу.

И в свою очередь, война внесла столь значительный вклад в развитие кролиководства, что в 1919 году мистер Парфитт смог отойти от дел, сколотив скромное, но вполне приличное состояние. Вот тогда его дело и перешло под мой контроль. И вопреки презрительному отношению мистера Боска к моему невежеству и некомпетентности, я мог бы с полным правом отдать себе должное за то, как умело провел предприятие сквозь наступившие сложные времена. В мирную эпоху англичане одновременно стали и менее обеспеченными и не такими голодными, какими были в военные годы. Ушли дни, когда разведение кроликов превратилось для многих в насущную необходимость, а выращивать их удовольствия ради получалось накладно. Число подписчиков снизилось, рекламные доходы упали. Желая избежать неминуемой катастрофы, я ввел в журнале новый раздел, посвященный козам. Как я пояснял в своем меморандуме для совета директоров, с точки зрения биологии было не совсем резонно смешивать грызунов со жвачными животными. Зато коммерчески, выражал я уверенность, идея полностью оправдает себя. Так и вышло. Козы привлекли рекламы на полдюжины полос и несколько сотен новых подписчиков. Мистера Боска мой успех привел в бешенство, но директора по достоинству оценили инициативу.

Правда, конечно, и то, что они далеко не всегда одобряли написанные мной редакционные передовые статьи.

– Не могли бы вы, мистер Челайфер, постараться сделать их более доступными, – просил меня исполнительный директор, – как и практически полезными? Вот, например. – Он откашлялся и развернул перед собой перепечатанные на машинке жалобы читателей, которые заранее подготовил к заседанию совета директоров. – В чем практическая ценность статьи об использовании слова «крольчонок» в качестве ласкательного обращения к возлюбленным в пьесах драматургов эпохи королевы Елизаветы? Или передовица о возможном происхождении слова кролик (rabbit). – Он заглянул в свою шпаргалку и прочистил горло. – Кому интересно знать, что в валлонском диалекте есть слово robett? Или что мы могли позаимствовать название животного у испанцев, для которых глагол rabear означает, простите, крутить задницей? И кто вообще когда-нибудь слышал или видел, чтобы животное ею крутило? – Исполнительный директор посмотрел на меня поверх пенсне, исполненный преждевременного триумфа.

– Однако, – возразил я скромно, но твердо, как подобает мужчине, уверенному в своей правоте, – на моей стороне такой авторитет, как Скит. Загляните в его словарь.

Исполнительный директор понял, что это очко не в его пользу, и перешел к следующему пункту своего списка:

– Должен признаться, мистер Челайфер, что я и мои коллеги из совета не одобрили выводов, которые вы сделали в статье под заголовком «Разведение кроликов и его уроки для человечества». Это, вероятно, соответствует действительности, что селекционеры сумели вывести породу домашнего кролика, вес которого в четыре раза превышает вес обычного зайца, хотя при этом он обладает лишь четвертью объема мозга дикого животного. Здесь не с чем спорить. Действительно, выдающийся успех. Но это не дает оснований утверждать, что эксперты в области евгеники должны вывести идеального рабочего, который был бы в восемь раз сильнее среднего нынешнего пролетария, но обладал лишь одной шестнадцатой его умственных способностей. Я не хочу сказать, что мы с коллегами полностью отвергаем эту мысль. Тот, кто придерживается разумных взглядов, согласится, что современный рабочий стал чересчур уж образованным. Но следует помнить, мистер Челайфер, что многие наши читатели являются выходцами именно из этого класса.

– Справедливо, – склонил я голову, принимая упрек в свой адрес.

– И наконец, мистер Челайфер, о вашей статье «Использование козла в символике». У нас сложилось мнение, что собранные вами факты представляют несомненный интерес для антропологов и студентов, изучающих народное творчество, но они едва ли подходят для столь массовой аудитории, как наша.

Остальные директора забормотали что-то, выражая согласие. Потом наступила тишина.

Глава III

Помню рекламное объявление – по-моему, рекламировали какую-то микстуру от кашля, – которое во времена моего детства часто занимало заднюю полосу обложек иллюстрированных еженедельных журналов. Под заголовком «Сосновый бор – в каждый дом!» были нарисованы три величавых норвежских хвойных дерева, растущих прямо из коврового покрытия гостиной, а хозяйка дома, ее детишки и гости пили чай в их ароматной и целебной тени с таким непринужденным видом, словно не было ничего более естественного, чем секвойя, пробивающаяся сквозь ковер у тебя на полу. «Сосновый бор – в каждый дом!» Но я придумал кое-что получше. Луна-парк в каждую контору! Британскую выставку-ярмарку аттракционов и игр в каждый банк! «Эрлз-Корт»[11] на любой фабрике! Я не утверждаю, что сумею перенести каждый аттракцион с ярмарки на ваше рабочее место – только американские горки, водяные пистолеты и детскую железную дорогу. Карусели, беговые дорожки и батуты не способно воссоздать даже мое воображение. Движение по прямой и головокружение от вращений я не умею воспроизводить.

Моя специальность – захватывающие дух спуски, когда возникает восхитительное и немного тошнотворное ощущение, будто оставил свои кишки в верхней точке. Те, кому порой смертельно надоедает монотонная и однообразная работа в конторе, кто хочет немного отвлечься от повседневной рутины, просто обязаны провести эксперимент по моему методу и привнести элементы перестрелки из водных пистолетов в свою опостылевшую бухгалтерию. Это очень просто. От вас требуется сделать минутную паузу в работе и задаться вопросом: что я здесь делаю? Для чего это все? Неужели же я пришел в мир, наделенный душой, которая очень даже может оказаться бессмертной, чтобы целыми днями просиживать за столом? Спросите себя задумчиво и серьезно. Поразмыслите немного над смыслом вопросов, и даю гарантию, что, по-прежнему крепко сидя на своем мягком стуле, вы вдруг почувствуете, как под вами разверзлась бездна и вы скользите в ошеломляющую пустоту.

А для тех, кто никак не может обойтись без формуляров и заранее известных текстов молитв, рекомендую небольшую анкету. Ее следует зачитывать в рабочее время, когда вам становится особенно тяжело выносить его.

В: Почему я здесь работаю?

О: Для того, чтобы еврейские биржевые воротилы могли менять свои «роверы» на «армстронг-сиддли», покупать последние новинки джазовой грамзаписи и проводить выходные в Брайтоне.

В: Почему же я продолжаю тут работать?

О: В надежде, что смогу однажды сам поехать на выходные в Брайтон.

В: Что есть прогресс?

О: Прогресс есть биржевые маклеры, увеличение количества биржевых маклеров и дальнейший рост числа биржевых маклеров.

В: Какова цель реформаторов общества?

О: Цель реформаторов общества заключается в создании государства, каждый гражданин которого сможет наслаждаться максимальной продолжительностью свободного времени для отдыха.

В: Каким образом граждане подобного реформированного государства распорядятся своим свободным временем?

О: Видимо, они станут делать то же, что биржевые маклеры делают уже сегодня, то есть проводить выходные на пляже в Брайтоне, ездить на спортивных автомобилях и посещать лучшие театры.

В: При каком условии я могу стать довольным своей жизнью?

О: При условии, что перестанешь мыслить.

В: Каково назначение газет, кино, радио, мотоциклов, джазовых оркестров и прочего?

О: Все это призвано отвлечь тебя от размышлений и помочь убить время. Перечисленное является наиболее мощным инструментом для обеспечения человеческого счастья.

В: Какие грехи Будда считал самыми тяжкими?

О: Невежество, глупость.

В: Но что произойдет, если я начну процесс познания, позволю себе думать?

О: Твой вращающийся стул превратится в вагон горной детской железной дороги, пол твоей конторы мягко отъедет в сторону, и ты увидишь под собой разверзшуюся пропасть.

Вниз, вниз, вниз! Ощущение восхитительное, хотя и пугающее. Насколько я знаю, большинство людей сразу перестают думать, и тогда вагон снова превращается в стул, пол возвращается на свое место, а часы, проводимые в конторе, приобретают разумные основания. Впрочем, бывают случаи, когда человек в ужасе бежит со службы, чтобы, как страус, спрятать голову в религии или чем-либо подобном. Но для людей, обладающих сильной натурой и крепким интеллектом, оба варианта не годятся. Первый, потому что это глупость, а второй – трусость. Ни один уважающий себя мужчина не может принимать реальность бездумно или, поразмыслив над ней, безответственно бежать от неизбежных фактов человеческого существования. Правильный путь, льщу себя надеждой я, тот, который был избран мной самим. Обнаружив самое сердце реальности – а им, очевидно, является Гогз-Корт, – я занял в нем свое место. И хотя я полностью отдаю себе отчет, какой действительностью я повседневно окружен, намеренно и постоянно напоминаю о полнейшем идиотизме того, чем приходится заниматься, тем не менее героически остаюсь на посту. Все мое время проходит на «американских горках»; вся моя жизнь есть одно непрерывное и стремительное скольжение сквозь пустоту.

Именно вся моя жизнь – я настаиваю на этом, поскольку умею магическим образом переносить атмосферу ярмарки развлечений не только в Гогз-Корт. Остальное время я тоже организовал подобным образом, чтобы скольжение продолжалось и вне конторы. Мое сердце – здесь я позволю себе позаимствовать слова одной поэтессы – уподобляется певчей птице, чье гнездышко находится посреди фонтана. Пансион мисс Каррутерс в Челси, спешу вас заверить, подходит для непрерывного скольжения не хуже, чем любое другое место к востоку от Темпл-Бара. Я обитаю там уже четыре года. Причем являюсь одним из столпов пансионного общества. Каждый вечер, когда сажусь ужинать вместе с остальными постояльцами, у меня возникает ощущение, будто я занимаю сиденье в особенно просторном семейном вагончике для спуска по рельсам «американских горок». Все по местам! Мы отправляемся. И, набирая по инерции скорость, наш вагончик ныряет в бездну.

Позвольте описать типичный вечер на нашей домашней площадке для аттракционов. Во главе стола сидит сама мисс Каррутерс. Ей тридцать семь лет. Полноватая незамужняя женщина с лицом, расширяющимся книзу, с обвисшей дряблой кожей на щеках и на подбородке, с плоским носом, который смотрит на вас через вздернутые ноздри, причем наличие маленьких карих глазок не заменяет именно этого взгляда. Но какая она подвижная и активная! Не ходит по своему заведению, а летает ведьмой, никогда не говорит обычным тоном, а пронзительно восклицает, режет кусок запеченной говядины с яростью, а смеется, издавая звуки гигантского дятла. Мисс Каррутерс происходит из знаменитой в прошлом семьи, членам которой в дни своей славы даже в дурном сне не привиделось бы, что одна из их дочерей станет, как это называет сама мисс Каррутерс, «хозяйкой скромного пансиона». При этом она все еще верит в достоинства своего класса и вынуждена извиняться перед более благородными постояльцами, что необходимость вынуждает ей сдавать комнаты в заведении людям не совсем, не совсем… В общем, вы понимаете, что она имеет в виду. И тщательно следит, чтобы гости из разных общественных групп были по возможности отделены друг от друга. Истинные джентльмены сидят за столом ближе к ней. Предполагается, что сама близость к мисс Каррутерс позволит им ощущать себя комфортнее. И уже не первый год я имею честь располагаться по левую руку от нее, поскольку, пусть я не так обеспечен, как миссис Клаудсли Шоув, вдова биржевика (занимающая стул справа), но хотя бы в молодости учился в одном из старейших и прославленных образовательных учреждений.

При дребезжащем звуке гонга я спешу спуститься в столовую. С яростью и точностью, с какой дирижер погружается в увертюру Вагнера, мисс Каррутерс погружает разделочный нож в говядину.

– Добрый вечер, мистер Челайфер! – громогласно восклицает она, не прерывая своего занятия. – Какие новости принесли вы нам сегодня из города?

Я дружелюбно улыбаюсь и потираю руки.

– Даже не знаю, есть ли у меня что-нибудь новенькое для вас.

– Добрый вечер, миссис Фокс! Добрый вечер, мистер Фокс!

Пожилая пара занимает места в дальнем конце стола. Они из числа тех, кто не совсем, не совсем…

– Добрый вечер, мисс Монад!

Мисс Монад занимается ответственной работой, но всего лишь секретарша, и потому сидит рядом с Фоксами.

– Добрый вечер, мистер Куинн! Добрый вечер, мисс Уэббер! Добрый вечер, миссис Кротч!

Но вот тон, с каким она отзывается на приветствие мистера Датта, менее дружеский. Мистер Датт – индиец или «черномазый», как за спиной называет его мисс Каррутерс. В ее «Добрый вечер, мистер Датт» отчетливо слышно, что она знает свое место и, как смеет надеяться, мужчина низшей расы хорошо усвоил свое.

Входит слуга с подносом пышащих паром вареных овощей. Все та же бесконечная капуста – поистине вдохновляющее амбре! И я начинаю мысленно распевать:

«О, этот вечный аромат капустных листьев!Он полон грусти и пророчит намСто тысяч прочих трапез, при которыхВдова Клаудсли Шоува все будет вспоминать      и слезы литьО Клаудсли. Пусть соловей в луной залитых      кедрахЗовет к воспоминаниям о боли, о бесконечной      горечи утраты,Но этот запах, пронизавший воздух,      напоминает нам,Что розы были красны этим утром,      и алыми останутся и завтра».«О, Клаудсли!» Напрасно соловей печалит ночьрыдающими трелями. Ведь Клаудсли уж мертв      и не восстанет…

И словно не в силах противиться зову моей безмолвной песни, появляется миссис Клаудсли Шоув, черной вдовьей тенью возникая в дверном проеме.

– Не слишком приятственный день, – говорит миссис Клаудсли, садясь за стол.

– Что верно, то верно, – соглашается мисс Каррутерс. А потом, ни на секунду не отрываясь от мяса, не переставая орудовать разделочным ножом, кричит: – Флаффи!

Ее голос перекрывает нарастающий шум застолья.

– Прекрати так мерзко хихикать, Флаффи!

Галантный мистер Челайфер наполовину привстает со своего стула, пока мисс Флаффи с трудом пробирается, все еще прыская в кулак, к своему месту рядом с ним. Неизменно джентльменские манеры.

– Я вовсе не хихикала, мисс Каррутерс, – оправдывается Флаффи. Когда она улыбается, обнажается ровная линия зубов с почти бескровными деснами.

– Верно, – произносит молодой мистер Бримстон, входя за ней и занимая стул напротив, рядом с миссис Клаудсли. – Она не хихикала. А просто истерически хохотала.

Теперь уже все разражаются оглушительным смехом, даже мисс Каррутерс, хотя она не перестает резать. Лишь мистер Бримстон сохраняет мрачное выражение лица. За его пенсне без оправы не заметно ни проблеска лукавства в глазах. Мисс Флаффи чуть со стула не падает.

– Ну что за жуткий человек! – выкрикивает она сквозь приступы смеха, как только ее дыхание восстанавливается для связной речи. И, взяв кусок хлеба, делает вид, будто хочет швырнуть его через стол в лицо мистеру Бримстону.

Тот предостерегающе поднимает палец.

– Я бы сейчас на вашем месте вел себя тише воды, ниже травы, – советует он. – Будете плохо себя вести, вас поставят в угол и отправят спать без ужина.

Снова взрыв смеха. Вмешивается мисс Каррутерс:

– Все, прекращайте дразнить ее, мистер Бримстон.

– Дразнить? – произносит мистер Бримстон тоном человека, которого неправильно поняли. – Но я лишь пытаюсь стать для этой леди моральным наставником.

Неподражаемый Бримстон! Душа общества в пансионе мисс Каррутерс. Серьезный, умница, поистине образец современного молодого горожанина, но при этом и озорник, хотя очень тактичный! Наблюдать за ним и Флаффи – все равно как смотреть хороший спектакль.

– Готово! – восклицает мисс Каррутерс, со стуком откладывая в сторону разделочный нож. Как всегда, она справляется с обязанностями хозяйки громко и энергично. – Сегодня днем я ходила в «Бусзард», – объявляет она не без доли гордости. – Мы, старая аристократия, всегда покупали шоколад только в лучших магазинах. – Но теперь он совсем не тот, что прежде. – Она с грустью качает головой, словно сожалея, что добрые времена феодализма ушли в прошлое. – Изменился после того, как его купила компания «Эй-би-си»!

– А вы слышали, – подхватывает мистер Бримстон, снова становясь серьезным молодым мужчиной, – что новый ресторан «Лайонс-корнер-хаус» на Пиккадилли-серкус будет способен обслужить четырнадцать миллионов клиентов в год?