Бесы Лудена

18 сентября, ровно через месяц после казни Грандье, отец Лактанс выбил распятие из рук священника, который хотел причастить его, и скончался. Пышные похороны прошли за счет Лобардемона, заупокойную мессу читал отец Транквиль, называя усопшего образчиком святости и утверждая, что он умерщвлен самим Сатаной из мести за унижения, кои доставил ему сей достославнейший из Господних слуг.

Следующим в очереди был Маннори. Через небольшое время после смерти Лактанса за ним послали, чтобы он сделал кровопускание одному луденцу, жившему возле Порте дю Мортрей. На обратном пути врач увидел Урбена Грандье. Обнаженный, как во время поисков дьявольских отметин, священник стоял на улице Гранд-Паве, между руинами замка и садом обители кордильеров. Маннори замер, а его слуга, который шел впереди с фонарем, оглянулся и увидел, что господин таращится в темноту и спрашивает кого-то, что ему надобно – хотя улица была пустынна. Не получив ответа, мэтр Маннори задрожал, затем рухнул на землю и стал молить о прощении. Через неделю он скончался.

Настал черед Луи Шове, судьи, который, в числе прочих, отказался участвовать в адском судебном фарсе. Мать-настоятельница и почти все урсулинки объявили Шове колдуном. Отцу Барре удалось выудить подтверждение у нескольких бесноватых своего прихода, в Шиноне. Страх обуял Шове. Что сделает с ним кардинал, если Его высокопреосвященству взбредет принять всерьез обвинения бесноватых? Шове впал в меланхолию, которая быстро переросла в безумие, и зачах прежде, чем пришла зима.

Транквиль оказался покрепче остальных. Лишь в 1638 году он наконец-то ощутил на себе, чем чревата слишком яростная борьба со злом. Из ненависти к Грандье он участвовал в пробуждении бесов; публичные сеансы экзорцизма обеспечили бесам долгую жизнь и способствовали увеличению их числа. Теперь бесы ополчились против самого Транквиля. Нельзя смеяться над Господом. Транквиль пожинал плоды своей деятельности.

Все началось с нечастых и несильных припадков, но мало-помалу Собачий Хвост и Левиафан взяли верх над отцом Транквилем. В последний год жизни Транквиль вел себя совсем как урсулинки, чью истерию он столь тщательно пестовал. Он катался по полу, изрыгал проклятия, выл, вываливал язык, шипел, лаял и ржал. Но это не все. «Смердящий филин преисподней» – так цветисто называет дьявола биограф-капуцин – преследовал Транквиля необоримыми искушениями против целомудрия, смирения, терпения, веры и благочестия. Транквиль взывал к Пресвятой Деве, святому Иосифу, святому Франциску и святому Бонавентуре. Тщетно. Одержимость прогрессировала.

В День Сошествия Святого Духа, в 1638 году, Транквиль проповедовал в последний раз. Еще два или три дня он с грехом пополам служил мессу, затем слег с недугом определенно психосоматического характера – что не мешало ему, недугу, быть смертельным. «Он исторгал из своей утробы нечистоты, кои могли быть только свидетельствами сговора с дьяволом… Всякий раз, когда он пытался принять хотя бы немного пищи, бесы вызывали у него столь сильную рвоту, что оная могла умертвить и самого здорового из людей». Вдобавок Транквиль страдал от головных болей и болей в сердце, «подобные коим по силе не описаны ни у Галена, ни у Гиппократа». К концу недели таких мучений «его рвота сделалась столь зловонною, что слуги были вынуждены незамедлительно выносить горшки, наполнявшие комнату неистребимым смрадом». В понедельник после Святой Троицы[83] было решено причастить отца Транквиля. Бесы покинули тело умирающего – но лишь затем, чтобы вселиться в священника, который его причащал, преклонив колена у ложа. Новоиспеченный одержимый впал в ярость – пришлось полудюжине коллег схватить его и удерживать от нечестивых пинков, коими бедняга так и норовил наградить еще теплый труп.

Зато уж в гробу отец Транквиль был великолепен. «Едва закончилась заупокойная служба, народ хлынул ко гробу. Одни прикладывали к усопшему четки, другие норовили отрезать клочок савана, дабы он хранился в доме как священная реликвия. Столь велика была толчея, что гроб треснул. Мертвое тело каждый тянул в свою сторону, не желая уходить с пустыми руками. Святой отец остался бы нагим, если бы несколько именитых горожан не защитили его от непотребного поклонения черни, коя, искромсав саван, чего доброго, взялась бы разбирать на сувениры и самое тело».

Клочки Транквилева савана, пепел человека, которого Транквиль замучил и сжег заживо… В каждом явлении – двойной смысл. Колдун умер как мученик; его палач был святым – но таким святым, в котором обитал Вельзевул. Одно ясно: фетиш есть фетиш. Одолжите-ка ваш ножик, любезный, а сами беритесь за ножницы. Помилуйте! Только после вас!

Глава девятая

Грандье сгорел – но никуда не делись Еазас и Уголь Разврата, да и Забулон ни капельки не присмирел. Как такое возможно, у большинства в голове не укладывалось. На самом деле, все было логично: если остается причина, будут и следствия. Истерию урсулинок свели к бесноватости каноник Миньон и другие экзорцисты; они же теперь эту бесноватость поддерживали. Дважды в день, кроме воскресений, одержимые монахини выполняли набор привычных трюков. Со смертью великого колдуна их состояние не улучшилось, а даже ухудшилось – впрочем, этого следовало ожидать.

К концу сентября Лобардемон сообщил Ришелье, что обратился к иезуитам. Иезуиты славились ученостью и проницательностью. Признание урсулинок одержимыми, если оно прозвучит из иезуитских уст, «будет принято публикой за истину, и никто уже более не посмеет отрицать одержимость».

Многие иезуиты, в том числе генерал ордена Муцио Вителески, до сих пор вежливо отказывались иметь что-либо общее с луденской одержимостью. Однако теперь их загнали в угол. За приглашением Лобардемона незамедлительно последовал королевский указ. А за королем, разумеется, стоял Ришелье.

И вот 15 декабря 1634 года четверо отцов-иезуитов прибыли в Луден. Среди них был Жан-Жозеф Сюрен. Отец Боир, архиепископ Аквитанский, предписал Сюрену проводить сеансы экзорцизма; правда, потом внял совету ордена и отменил назначение. Было поздно: Жан-Жозеф успел выехать из Марена. Назначение осталось за ним.

Сюрену исполнилось тридцать четыре года; nel mezzo del cammin[84] его характер окончательно сформировался, образ мыслей определился навсегда. Братья-иезуиты были весьма высокого мнения о способностях и усердии отца Сюрена, восхищались его праведностью и уважали рвение, с коим он стремился к христианскому совершенству. Впрочем, к восхищению примешивались нехорошие предчувствия. Отец Сюрен являл все признаки человека, чья добродетель сродни героизму, однако нечто в нем настораживало братию, а вышестоящих отцов заставляло покачивать головами. Дело в том, что отец Сюрен был склонен к крайностям как в поступках, так и в словах; повторял, в частности, вот какую фразу: «если человек в служении Господу не ставит себе непомерных задач – он к Господу даже не приблизится». Конечно, так и есть; но лишь при условии, что непомерные задачи имеют правильный вектор. Однако у отца Сюрена задачи и идеи, пусть и достаточно ортодоксальные, как-то все норовили свернуть с дороги благоразумия. Например, сей молодой иезуит утверждал: мы-де должны быть готовы к смерти за ближних своих, однако «в то же время нам следует сторониться ближнего, как врага». Руководствуясь таким девизом, едва ли улучшишь жизнь в тесном иезуитском сообществе, когда братья замкнуты в стенах коллежей и обители. Мало того, что идеи сделали Сюрена асоциальным типом – они еще и довели его стремление к совершенству до последней степени. «Следует, – говорил Сюрен, – скорбеть о всяком проявлении суетности, ибо оно есть святотатство; следует карать без пощады любое невежество, любую оплошность». К сему антигуманному ригоризму во имя совершенства прибавим Сюренов неподобающий и даже опасный, по мнению его предшественников и современников, интерес к «проявлениям особой благодати»; некоторые считают эти проявления наградой Святого Духа; впрочем, для спасения или канонизации они не являются обязательными. «С раннего детства, – позднее вспоминал друг Сюрена, отец Ангино, – его тянуло к подобным вещам; он придавал им слишком большое значение. Ничего не оставалось, как только дать ему в этом свободу и позволить идти дорогою, многими избегаемой».

В порту Марена Жан-Жозеф провел почти четыре года, последовавших за закрытием места его «второго послушничества» в Руане. Сюрен служил духовным отцом двух замечательных в своем роде женщин – мадам дю Верже, супруги богатого и набожного купца, и Мадлен Буане, дочери протестанта-лудильщика, принявшей католичество. Обе (особенно – супруга купца) были отмечены «особой благодатью». Сюрен настолько интересовался видениями и экстазами, что переписывал целые страницы из дневника мадам дю Верже и снабжал их собственными наблюдениями. Написанное он затем зачитывал в кругу друзей. Разумеется, ничего предосудительного Сюрен не делал; но зачем столько внимания уделять предмету столь неоднозначному, зачем нырять в него с головой, позабыв о подводных камнях? Душе, чтобы попасть в Рай, требуется исключительно обычная благодать; так стоит ли углубляться в лабиринты благодати особой? Тем более никогда не знаешь наверняка, от Бога она исходит, вызывается игрой воображения, является умышленным мошенничеством или же кознями бесов. Если отцу Сюрену так необходимо христианское совершенство, пусть движется к нему по проторенной дороге, заодно с лучшими представителями Общества Иисуса. Дорога эта подразумевает послушание, умеренное рвение, молитву вслух и благочестивое созерцание.

Усугублялась ситуация, по мнению критиков, слабым здоровьем отца Сюрена. Он страдал неврозом, или, как тогда говорили, меланхолией. Минимум два года перед приездом в Луден отца Сюрена регулярно выводили из строя различные психосоматические недомогания. Малейшее физическое усилие причиняло сильную боль в мышцах. Если отец Сюрен брался за книгу, сильная мигрень почти тотчас вынуждала его бросать чтение. Разум его был помрачен и смущен, он жил в эпицентре «чудовищных агоний и корч, не ведая, что с ним станется». Вдруг поведение отца Сюрена, вдруг все его учение являлось лишь продуктом больного ума в недужном теле?

Сюрен пишет, что многие из иезуитской братии до конца не верили в одержимость урсулинок. Однако сам он и до приезда в Луден никаких сомнений не имел. Зато имел убеждение: проявлениям чудесного в мире несть числа. Убеждение, в свою очередь, явилось причиной вопиющей некритичности Сюрена, когда речь шла о «чудесах». Стоило человеку сказать, будто он общался со святыми, ангелами или бесами – Сюрен безоговорочно верил каждому слову. Умением, которое тогда называлось «распознавание духов», Сюрен не владел совершенно. Да что там духи! Сюрену недоставало элементарного здравого смысла. Впрочем, в этом аспекте он не уникален. Обычная картина, когда одаренный человек временами ведет себя наивно и глупо. Сюрен едва ли повторил бы фразу, которой открывается рассказ Поля Валери «Вечер с господином Тэстом»: «Я не слишком силен по части глупости». Нет, у Сюрена глупость была сильной стороной – наряду с умом и набожностью.

Впервые он увидел бесноватых монахинь на публичном сеансе экзорцизма, проводимом отцами Транквилем, Миньоном и несколькими кармелитами. Если Сюрен прибыл в Луден уже совершенно уверенным в одержимости, то само шоу довело уверенность до высшей точки абсолютной истины. Бесы были реальны, «и Господь одарил святого отца столь сильным состраданием к несчастным бесноватым женщинам, что слезы так и покатились у него по щекам». Сюрен писал о себе в третьем лице и называл себя просто «святой отец». Сострадание пропало втуне – или, по крайней мере, не попало по адресу. «Дьявол, – вспоминает сестра Жанна, – часто обольщал меня, и я с готовностью поддавалась, позволяя ему выделывать всякое с моим телом. Слушать, как обо мне говорят, считая, что я терплю от дьявола более, нежели остальные сестры, было чрезвычайно сладостно». Однако всякое наслаждение, превысив лимит времени, превращается в свою противоположность; когда экзорцисты заходили слишком далеко – добрые сестры переставали получать удовольствие от своей одержимости. Публичные сеансы, если они случаются изредка, – желанны, как любое празднество. Данный факт не напрягает особ, привыкших к самокопанию и строгой морали. Несмотря на то, что сестрам внушали: они не виноваты в мерзостных деяниях, кои свершают в периоды одержимости, сестра Жанна постоянно мучилась угрызениями совести. «Это и неудивительно; ибо я весьма отчетливо понимала, что в большинстве случаев сама являюсь причиной припадков и что дьявол действует по моим подсказкам». Сестру Жанну убеждали: она впадает в неистовство не по собственному желанию; однако вот что она пишет: «Со стыдом я признавалась себе, что сама дала согласие дьяволу и что без моего желания он не взял бы надо мной власть… Когда я сопротивлялась искренне, все позывы биться в конвульсиях или истошно вопить исчезали; но, увы, позывы эти были столь часты, что я перестала предпринимать достаточно усилий для противостояния им». Понимая, что виновны не в буйстве как таковом, а в неумении и нежелании предотвратить буйство, пока еще не поздно, все монахини ужасно мучились. Чувство вины их захлестывало, и в таких условиях бесы и бесогонство были передышками, отдыхом для истерзанной совести. Выходит, отцу Сюрену следовало плакать не над корчащимися и сквернословящими женщинами, а над женщинами, которые в перерывах между сеансами кляли свою слабость.

Задолго до прибытия в Луден отцу Сюрену оказали честь – стать экзорцистом самой настоятельницы. Узнав от Лобардемона, что изгонять ее бесов будет набожнейший и ученейший иезуит, который ныне трудится в Аквитании, сестра Жанна всполошилась. Еще бы! Иезуиты – не какие-нибудь тугодумы вроде капуцинов с кармелитами; их не одурачишь. Иезуиты умны и прекрасно образованны, а уж отец Сюрен слывет праведником, знай молится да созерцает. Он мигом сообразит, одержима сестра Жанна, притворяется она или, в лучшем случае, играет с бесами в поддавки. Несчастная взмолилась Лобардемону: пусть оставят с ней прежних экзорцистов – душку каноника Миньона и милягу отца Транквиля; да еще добрых кармелитов. Но Лобардемон и его хозяин уже все решили. Им нужно, чтобы бесноватость засвидетельствовали уважаемые люди, чье мнение котируется. То есть иезуиты. Пришлось сестре Жанне подчиниться. В течение недель, которые предшествовали появлению Сюрена, сестра Жанна усердно занималась изысканиями. Ей могла сгодиться любая информация о будущем экзорцисте. Она писала подругам в другие обители, она приставала к луденским иезуитам. Цель свою сестра Жанна сформулировала следующим образом: «изучить нрав человека, которому меня вверили»; а узнавши все, что только получится, «вести себя с максимальной осторожностью, не допускать, чтобы он хоть немного проник в мою душу. В сем намерении я была тверда как кремень». Когда новый экзорцист наконец приехал, сестра Жанна владела информацией о его жизни в Марене и даже могла делать саркастические замечания «об этой вашей Буанне» (так бесы ехидно называли мадемуазель Буане). Сюрен только руками всплескивал. Поистине, то было чудо – пусть инфернальной природы, но ведь чудо же!

Тайн своих сестра Жанна выдавать не собиралась и действовала в полном согласии со своим решением и своими чувствами. Испытывая крайнюю неприязнь к Сюрену, она ее и выказывала – тем, что изображала припадок (цитата: «словно бесы терзали меня изнутри и снаружи») всякий раз, когда Сюрен к ней приближался с намерением задать вопрос о состоянии души. Сестра Жанна обращалась в бегство, а пойманная и принужденная слушать – выла и вываливала язык. Вдобавок она «испытывала его целомудрие. Но он, в своей чистоте, неизменно приписывал непристойные слова и жесты бесовским козням».

Все монахини, как мы уже говорили, мучились угрызениями совести и убеждением, что они сильно грешат; однако мать-настоятельница имела куда более серьезные и вдобавок заметные глазу причины для чувства вины. Вскоре после казни Грандье похотливый бес Изакарон «воспользовался моей слабостью и самым чудовищным образом соблазнил меня на деяние, противное целомудрию. Он свершил над моим телом действо самого странного и мерзостного свойства, какое только можно вообразить, после чего уверил меня, что я ношу под сердцем дитя; да так, что я не сомневалась в этом и выказывала все признаки». Настоятельница открылась сестрам, и вскоре целая компания бесов подтвердила: она и впрямь брюхата. Экзорцисты доложили королевскому посланнику, а тот отрапортовал Его высокопреосвященству. Менструации, писал Лобардемон, не приходят уже три месяца, сестру Жанну постоянно тошнит, у нее несварение желудка, из сосцов выделяется молоко, а живот изрядно вырос. Шли недели. Несчастная страдала все сильнее. Если она действительно ждет ребенка – это позор, ужасный позор на ее голову, на головы всех урсулинок луденской обители, да, пожалуй, и на других членов этого ордена. Сестра Жанна впала в отчаяние; единственной отдушиной были визиты Изакарона. Теперь он приходил почти каждую ночь. В темной келье раздавались голоса, дрожала кровать. Невидимые руки стягивали одеяло, льстивый голос нашептывал на ухо непристойности и комплименты. Иногда сестра Жанна наблюдала странное свечение и различала силуэт козла, льва, змея или мужчины. Порой она впадала в каталептическое состояние. Не в силах шевельнуться, лежала она на постели, уверенная, что под простыней ползают, копошатся, шуршат мелкие зверушки, щекоча ее своими лапками и рыльцами. Затем снова вступал льстивый голос. Сестра Жанна слышала мольбы о любви, о ласке. Тогда она отвечала, что «ее честь в руках Господних, и Господь распорядится ею по Своему усмотрению». После такого ответа сестру Жанну сбрасывали с кровати и били, порой так жестоко, что наутро лицо и тело были в синяках и кровоподтеках. «Он весьма часто поступал так со мною, но Господь давал мне мужества более, чем я смела надеяться получить. Однако, будучи дурной, я гордилась избиениями; я воображала, что, верно, очень угодна Богу, а значит, не должна бояться угрызений совести, как боялась еще недавно. И все же я не могла не угрызаться, ибо знала: Господь ждет от меня совсем не такого поведения».

Изакарон был главным преступником, поэтому Сюрен направил все свои силы, всю мощь ритуала именно против Изакарона. «Внемли мне, Сатана, корень зла, и изыди…» Ничего не случилось. «Поскольку я не открывала никому искушений, одолевавших меня, они только множились». Заодно множились сила Изакарона и отчаяние сестры Жанны – ибо беременность прогрессировала. Незадолго до Рождества сестра Жанна раздобыла снадобья – полынь, кирказон и колоцинт, классическое трио, которому последователи Галена и угодившие в переплет девушки приписывали абортивные свойства. Да, но ведь в таком случае дитя умрет некрещеным. Значит, его душа будет проклята во веки веков. И сестра Жанна выбросила снадобья.

У нее созрел другой план. Она прокрадется на кухню, стащит самый большой нож, вскроет себе утробу, извлечет младенца, окрестит его и либо оклемается, либо умрет. В первый день нового, 1635 года сестра Жанна сходила к исповеди («но не открыла исповеднику истинного своего замысла»). Назавтра, вооруженная кухонным ножом и корытом с водой для крещения, она заперлась в комнатушке на верхнем этаже обители. На стене висело Распятие. Сестра Жанна преклонила колени и взмолилась к Спасителю, чтобы Он «простил смерть, кою я причиняла себе самой и крошечному существу, ведь я намеревалась удушить дитя сразу после крещения». Раздеваясь, она думала о вечном проклятии; впрочем, страх перед ним был недостаточно силен, чтобы отвратить сестру Жанну от злодейства. Она сняла платье, ножницами проделала в рубахе большую дыру, взяла нож и нацелилась себе между ребер, имея «истинное намерение идти до печального конца». Известно, однако: страдающие истерией, хоть и склонны к попыткам самоубийства, – редко преуспевают. «Сколь дивно милосердие Провидения – оно не дало мне исполнить задуманное. Внезапно словно что-то толкнуло меня с неописуемой силою. Нож выпал из пальцев моих и оказался у подножия святого Распятия». Послышался голос: «Отступись!» Сестра Жанна подняла взор. С Распятия Иисус Христос протягивал к ней руку. Последовали слова молитвы, затем – бормотанье и вой бесов. Тогда-то сестра Жанна и одумалась. Она будет вести себя иначе, она обратится к Богу. Впрочем, беременность никто не отменял, а Изакарон, по всем признакам, сдаваться не собирался. Однажды ночью он предложил сестре Жанне волшебный пластырь – приклеенный к животу, он изведет плод чрева ея. Сестра Жанна совсем уж было согласилась, однако поразмыслила и сказала «нет», чем прогневила Изакарона и получила от него изрядную взбучку. В другой раз Изакарон рыдал над нею столь жалобно, что сестра Жанна растрогалась до глубины души и «возжелала повторения». Оно не заставило себя ждать. Словом, казалось, ничто не помешает этой щекотке нервов длиться вечно.

Лобардемон же в великом замешательстве вызвал из Ле-Мана прославленного врача по имени дю Шон. Тот приехал, тщательно осмотрел настоятельницу и объявил, что беременность имеет место быть. Лобардемонова тревога переросла в панику. Как протестанты воспримут известие о беременности святой сестры? К счастью, Изакарон явил себя на публичном сеансе экзорцизма и поднял дю Шона на смех. Все классические признаки беременности, от утренней тошноты до выделения молока, подстроили бесы. «После этого Изакарон заставил меня исторгнуть весь запас крови, который его же кознями скопился в моем теле за последние месяцы и вызвал раздувание живота. Это случилось в присутствии епископа, нескольких врачей и многих других персон». Беременность «сдулась», ни один симптом больше не появлялся.

Свидетели вознесли хвалу Господу; то же самое, собственными устами, сделала сестра Жанна. Однако сомнения у нее остались. «Бесы, – пишет она, – всячески убеждали меня: вовсе не Господь не дал мне вспороть собственную утробу ради избавления от мнимой беременности; о нет, вовсе не Господь! Значит, я должна считать весь этот случай чистой иллюзией и помалкивать о нем даже на исповеди». Позже сомнения были отброшены, и сестра Жанна сумела убедить себя, что чудо все-таки произошло.

А вот для отца Сюрена сомнений не было изначально. Все события, связанные с луденскими урсулинками, имели прямое отношение к сверхъестественному. Как иной ненасытен и неразборчив в пище, Сюрен был ненасытен и неразборчив во всем, что касалось веры. Он верил в бесноватость. Верил в виновность Грандье. Верил, что после казни урсулинками занялись другие колдуны. Верил, что, ежели взяться должным образом, так дьявол станет вещать правдиво. Верил, что публичные сеансы экзорцизма полезны для укрепления позиций католичества и что бесчисленные безбожники с гугенотами обратятся, едва услышат от бесов о реальности пресуществления. Наконец, Сюрен верил в сестру Жанну и плоды ее фантазии.

Доверчивость – великий интеллектуальный грех; прощается он только в тех случаях, когда налицо непробиваемое невежество. В случае с Сюреном невежество непробиваемым не являлось; мало того – оно было добровольным. Мы уже видели, что, несмотря на общий интеллектуальный настрой, мало кто из иезуитской братии разделял Сюренову готовность верить во все подряд. Сомневаясь в бесноватости урсулинок, иезуиты в открытую осуждали абсурдные, чудовищные луденские события; а новоиспеченный экзорцист со своим нездоровым интересом к особой благодати и крайним проявлениям ее отсутствия все принимал за чистую монету, не утруждаясь рассмотреть происходящее хотя бы с толикой критицизма. Глупость, как мы помним, была Сюреновой сильной стороной; он также отличался благочестием и героическим рвением к христианскому совершенству, кои являются отрешением от собственного «я», дабы душа достигла высшей милости – союза с Господом. Причем цель эту Сюрен ставил не себе одному – но всякому, кого удастся увлечь за собой на путь очищения и смирения, каковой путь ведет к Духу Святому. До сих пор у Сюрена получалось – его слушали; значит, должно получиться и с настоятельницей. Эта мысль пришла к нему еще в Марене – Сюрен тогда счел, что на него снизошло вдохновение. О да, он займется изгнанием бесов – но не только. Он вдобавок наставит несчастную урсулинку на духовный путь, как в свое время его самого наставили матушка Изабелла и отец Лалеман. Он спасет душу одержимой, вознеся ее к Свету.

Через пару дней после прибытия в Луден отец Сюрен раскрыл свой план настоятельнице. В ответ он услышал хохот Изакарона и яростный рык Левиафана. Эта женщина, напомнили Сюрену бесы, принадлежит им, является этаким общежитием для адских исчадий – а он тут вещает о духовных практиках, о подготовке души к союзу с Господом! Да ведь сестра Жанна более двух лет толком не молилась! Созерцательная молитва, ха-ха-ха! Христианское совершенство! Хохот сделался громоподобным.

Однако Сюрен был не из тех, кто легко отступается. День за днем, игнорируя богохульства и конвульсии своей подопечной, он возвращался к теме христианского совершенства. Он уже натравил на сестру Жанну Гончего Пса Небес, он намеревался преследовать свою цель до самой смерти – коя суть жизнь вечная. Настоятельница путала следы, но Гончий Пес обладал завидным нюхом. За убегающей гнались молитвы и проповеди. Сюрен говорил о духовной жизни; умолял Господа послать сестре Жанне сил для самого трудного первого шага; расписывал, сколь дивен будет союз с Богом. Сестра Жанна прерывала отца Сюрена смехом, шуточками о «бесценной Буанне», тухлой отрыжкой, непристойными куплетами, а также звуками, какие издают свиньи над корытом. Неутомимый Сюрен продолжал вещать.

Однажды, после особенно мерзкого бесовского многоголосья, Сюрен помолился, чтобы Господь позволил ему принять на себя хотя бы часть страданий сестры Жанны. Сюрену хотелось испытать все, на что бесы обрекали свою жертву. Да, пусть бесы займутся им; он вполне готов – «если только это угодно Всевышнему и если в таком случае Всевышний исцелит несчастную и вернет ее на путь добродетели». Сюрен даже попросил унижения для себя – пусть его считают сумасшедшим. Обращаться к Господу с подобными молитвами, по уверениям моралистов и теологов, совершенно неприемлемо[85]. К несчастью, предусмотрительность не числилась среди Сюреновых добродетелей. Необдуманная, запретная мольба спонтанно сорвалась с его уст. А молитвы, если они искренни, бывают удовлетворены – иногда, без сомнения, путем прямого божественного вмешательства, но чаще из-за особенностей природы мысли; по крайней мере, так подозревает ваш покорный слуга. Мыслям свойственно трансформироваться во что-нибудь либо материальное, либо психологическое, в некий факт или символ, присутствующий наяву или в мире снов. Сюрен помолился о страданиях, сходных со страданиями сестры Жанны. И вот, пожалуйста: 19 января его постиг первый приступ одержимости.

Возможно, так случилось бы и без всяких молитв. Бесы ведь уже убили отца Лактанса, отец же Транквиль был при смерти с аналогичным диагнозом. Однако эти случаи лишь сильнее укрепили Сюрена в мысли, что всякий экзорцист становится одержим бесами, которых тщился изгнать, а в действительности – только пробуждал к жизни, цеплялся за них. Не бывает так, чтобы человек сосредоточил внимание на зле или даже на идее зла – и остался не запятнан. Если более противостоишь дьяволу, нежели славишь Господа – добром это не кончится. Всякий крестоносец рискует лишиться разума. Во всяком обитает зло, которое он приписывает своим врагам; это зло становится частью души воителя.

Бесноватость чаще имеет природу мирскую, нежели сверхъестественную. Люди одержимы собственными мыслями о тех, кого ненавидят – будь это отдельные личности, социальный класс, раса или нация. В настоящее время судьбы мира находятся в руках доморощенных бесноватых – людей, видящих зло в ближних. На самом деле этим злом одержимы они сами. Эти современные бесноватые в бесов не верят; но они изо всех сил старались стать бесноватыми – и преуспели. А поскольку Бог для них еще менее реален, чем дьявол, весьма сомнительно, чтобы они когда-нибудь излечились. Но вернемся к Сюрену. Сосредоточившись на идее сверхъестественного, метафизического зла, он сам себя затащил в бездну безумия, какое и не снилось обычным, мирским бесноватым. К счастью, Сюреновы представления о добре также носили сверхъестественный и метафизический характер – это его в конце концов и спасло.

Итак, в начале мая Сюрен отправил своему другу, также иезуиту отцу д’Аттиши, длинный и обстоятельный отчет. «С последнего письма я впал в состояние, даже отдаленно не похожее на то, какого мог ожидать, но определенно соответствующее Божьему промыслу относительно моей души… Я вовлечен в борьбу с четырьмя самыми злобными бесами… Наименее важное поле битвы – экзорцизм; ибо враги мои являют себя скрытно, ночью и днем, тысячами разных способов… За последние три с половиной месяца я ни мгновения не оставался без караульного из преисподней. Дело приняло такой оборот, что Господь (полагаю, за мои грехи) дозволил… бесам покинуть тело одержимой женщины и вселиться в мое тело, дабы мучить меня, корчить и терзать у всех на виду. По нескольку часов, без передышки, бываю я бесноватым»[86].

«Почти невозможно объяснить, что происходит со мною в это время, как чуждый дух умудряется соединиться с моим собственным, не лишив меня при этом ни сознания, ни внутренней свободы, но все-таки создав второго „меня”; я как будто бы имею две души, одна из коих выдворена из моего тела, не может долее пользоваться органами и членами, а только со стороны наблюдает, как хозяйничает в теле вторженец. Тело мое становится ареною борьбы двух духов, и борьба эта жестока. Сама душа словно разделяется: одна часть пребывает во власти дьявольских видений, а другая вдохновлена Господом. Одновременно я чувствую великое умиротворение, будто Господь являет мне милость и (непонятно, как такое возможно) всепоглощающую ярость, в результате коей исторгаю хулу на Бога и произвожу телодвижения, как если бы рвался прочь от Господа, чем ввергаю в отчаяние всех, кто это наблюдает. В одно и то же время я испытываю радость и восторг – и отчаяние, кое находит выход в вое и жалобах, свойственных про́клятым. Я чувствую, каково быть про́клятым; я понимаю это состояние. Вторую душу, которая якобы тоже моя, язвят тернии, а первая душа остается уверенной, ибо ей ясны подобные чувства, и проклинает их причину. Иногда мой рот исторгает вопли обеих душ разом, и я умею различить, радость его вызвала или ярость. Когда к любой части моего тела прикасаются Святым Распятием, я трепещу, и мне кажется, что трепет вызван и ужасом от священного прикосновения, каковой ужас я не могу контролировать, и благоговением, идущим из глубин сердца…»

«Если же, по наущению одной из двух душ, я пытаюсь осенить свой рот крестным знамением, другая душа выворачивает мне руку либо сует мой палец мне же в зубы и вынуждает пребольно его укусить. Я обнаружил, что ничуть не легче и молиться, даже не вслух; молитва не успокаивает, когда тело катается по полу, а святые отцы говорят со мною, будто с бесом, и осыпают меня проклятиями. Неописуем бывает мой восторг от такого обращения, причем он вызван не восстанием против Господа, но осознанием моей греховности…»

«Когда случается другим бесноватым увидеть меня в таком состоянии, я наслаждаюсь их ликованием, их комментариями: „Лекарь, что ж ты сам себя не исцелишь? Вставай, тебе пора вещать с амвона! Подумать только, и этот человек наставляет нас!”… Что за благо – знать по опыту, от чего избавил меня Иисус Христос; понимать масштабы Его искупительной жертвы; на собственной шкуре прочувствовать, какого состояния не допустил для нас Спаситель!..»

«Вот что происходит со мною почти ежедневно. Я сделался объектом дискуссий. Святые отцы спорят, вправду ли я одержим? Возможно ли, чтобы служитель Господа испытывал подобные муки? Кто-то говорит, это меня наказал Господь за мои иллюзии; кто-то утверждает, что причина в другом. Сам я остаюсь спокоен и лишен всякого желания изменить мою судьбу, ибо убежден: нет ничего благостнее самой последней крайности…»

(В последующих письмах Сюрен развил тему. По его мнению, Господь использует одержимость для очищения, которое предшествует озарению. «Господь весьма часто, по милости своей, позволяет дьяволу завладеть душою или вселить в человека навязчивую идею, если Его, Господа, замысел – вознесение этой души к вершинам святости». Бесы не могут подчинить волю и ввергнуть одержимого во грех. Сколько бы одержимый ни хулил Бога, сколько бы ни кричал о ненависти к Нему – это не пятнает душу. Наоборот, идет во благо, ибо, максимально униженный, человек чувствует то же самое, что чувствовал бы, если бы святотатствовал по своей воле. Такое унижение, такое страдание – это «горнило, где до самой сердцевины, до мозга костей, сгорает всякое себялюбие». Вдобавок Господь сам трудится над страждущей душой, и трудится «столь усердно, предпринимает усилия столь достойные восхищения, что всякий назовет душу, коей уделено Господне внимание, одним из чудеснейших созданий».)

В конце письма Сюрен просил д’Аттиши сохранить его откровения в секрете. «Кроме как исповеднику и вышестоящим духовным отцам, я никому не сознавался». Увы, напрасная просьба. Отец д’Аттиши предал письмо огласке. Его многократно переписали, копии разошлись по рукам, а через несколько месяцев письмо даже было напечатано отдельной брошюрой. Заодно с преступниками в розыске и шестиногими телятами отец Сюрен теперь развлекал невзыскательную публику.

Левиафан с Изакароном всегда были поблизости. Однако между атаками бесов на свое тело и ни на секунду не выпуская их из головы, Сюрен умудрялся выполнять свою миссию – наставлять на путь добродетели сестру Жанну. Если она бежала прочь – он настигал ее. Загнанная в угол, сестра Жанна ярилась – Сюрен не обращал внимания. Опустившись рядом с нею на колени, он молился за нее; сидя рядом с ней, он шепотом излагал духовную доктрину отца Лалемана – даром что сестра Жанна отвращала слух свой. «Внутреннее совершенство, смирение пред Святым Духом, очищение сердца, покорность Господней воле…» – повторял Сюрен. Бесы сестры Жанны корчились и хихикали. Но Сюрен не сдавался, даром что сам, в своем разуме, слышал рычание Левиафана и непристойности Изакарона – беса похоти.

Противостояли Сюрену не одни только бесы. Даже в часы прояснения рассудка – точнее, особенно в часы прояснения рассудка – мать-настоятельница испытывала к своему наставнику глубочайшую личную неприязнь. Во-первых, потому, что боялась его – боялась, как бы он не понял, кем она является на самом деле (на пятьдесят процентов лицедейкой, на пятьдесят процентов – нераскаявшейся грешницей, на сто процентов – истеричкой). Сама она это понимала в «светлые» периоды. Сюрен умолял ее довериться ему. Ответом бывали завывания адских исчадий – или заявления монахини, что сознаваться ей не в чем.

Отношения между бесноватой и ее экзорцистом осложнял тот факт, что на Пасхальной неделе сестру Жанну вдруг обуяло «крайне сильное и противозаконное влечение» к мужчине, которого она так боялась и ненавидела. Сознаться в этом было выше ее сил – Сюрен сам, после трехчасовой молитвы перед святым Распятием, упомянул «неподобные соблазны». «Если кто-нибудь когда-нибудь бывал по-настоящему ошарашен, это как раз я», – пишет сестра Жанна. Было уже поздно, Сюрен ушел, оставив свою подопечную переваривать случившееся. В конце концов она решила изменить не только свое поведение по отношению к Сюрену, но и весь стиль жизни. Решение приняла воля сестры Жанны, или, иначе, сознание. Подсознанием заведовали бесы, и у них имелся свой взгляд на ситуацию. Отныне, стоило сестре Жанне взяться за книгу, мозг отказывался воспринимать написанное. Если она начинала размышлять о Боге и предании Ему своей души – ее постигала кошмарная головная боль, вдобавок «путались мысли и наваливалась слабость». Против этих симптомов Сюрен предлагал одно средство – созерцательную молитву. Сестра Жанна согласилась попробовать. Бесы взбеленились. При первом упоминании о внутреннем совершенстве они заставили Жаннино тело биться в конвульсиях. Сюрен уложил одержимую на стол и накрепко привязал веревками, чтобы она и шевельнуться не могла. Затем преклонил колени и зашептал сестре Жанне на ухо, как надо молиться. «Своей темой я сделал обращение сердца к Господу и желание сердца всецело посвятить себя Ему. Я выделил три отправные точки и объяснил каждую вдохновенно и сообразно с состоянием матери-настоятельницы». Процедура повторялась каждый день. Опутанная веревками, словно готовая к хирургическому вмешательству, мать-настоятельница была в Господней воле. Она рвалась, она вопила; но сквозь шумы проникал голос человека, который желал ей только блага. Иногда Левиафан бросал терзать Жанну и принимался за Сюрена, лишая его дара речи. Одержимая исторгала дьявольский хохот. Но вскоре Сюрену удавалось справиться с бесом, и он продолжал молитву ровно с того места, на котором остановился.

Когда бесы впадали в особенный раж, Сюрен тянулся к серебряному ларцу с облаткой, кою и прикладывал к сердцу матери-настоятельницы либо к ее челу. Следовала конвульсия, а потом «мать-настоятельница бывала охвачена душевным трепетом, который указывал, что она полна любви к Господу; я между тем шептал ей на ухо речи, вдохновленные самим Господом. Она слушала очень внимательно, по всей вероятности, вспоминая свои прегрешения. Воздействие на ее сердце было столь мощно… что она обливалась слезами».

С сестрой Жанной происходила трансформация – но в контексте истерии, на сцене воображаемого театра. Восемь лет назад, будучи совсем молоденькой монахиней, сестра Жанна пыталась добиться расположения аббатисы – тогда она разыгрывала из себя святую Терезу номер два. Правда, повелась одна только старуха настоятельница. Добившись цели, то есть получив в свои руки всю обитель, сестра Жанна потеряла интерес к мистицизму. Затем, откуда ни возьмись, появилась эротическая фантазия, которую она нарекла Урбеном Грандье. Невроз прогрессировал, каноник Миньон помянул бесов, попробовал экзорцизм, дал сестре Жанне прочесть труд отца Михаэлиса о процессе над Жоффриди. Сестра Жанна прочла – и увидела себя королевой одержимых, и возжелала быть среди них первой во всем – в богохульстве, в звукоподражании свиньям, в сквернословии, в исполнении акробатических элементов. Разумеется, она знала: «все душевные недуги проистекали из ее нрава»; знала также, что «винить в сих недугах следует себя одну, но отнюдь не искать им посторонних причин». Под влиянием Михаэлиса и Миньона природные изъяны превратились в семерку бесов. И вот эти бесы зажили своей жизнью, сделались хозяевами сестры Жанны. Чтобы избавиться от них, придется сначала искоренить дурные привычки и стремления. А для этого, как внушал новый наставник, сестра Жанна должна молиться, открывая себя божественному Свету. Сюренов пыл оказался заразителен; сестру Жанну тронули его честность и тот факт, что, даже являя все симптомы собственной одержимости, отец Сюрен знал, о чем говорит. Наслушавшись Сюреновых речей, сестра Жанна и сама захотела приблизиться к Господу – но лучше бы придать процессу зрелищность, собрать большую аудиторию. Пусть сестрой Жанной восхищаются. Она была королевой бесноватых; теперь она станет святой – точнее, прослывет святой – таково было ее истинное желание. Пусть ее канонизируют здесь и сейчас, пусть приписывают ей способность творить чудеса, пусть ей молятся…

И сестра Жанна окунулась в новую роль с головой – совсем как в прежние свои роли. Начав с тридцатиминутной созерцательной молитвы, она быстро довела время до трех, а затем и до четырех часов в день, а чтобы тело ее сделалось готово к просветлению – подвергла себя целому ряду ограничений физического характера. Пуховую перину – прочь; отныне сестра Жанна спала практически на голых досках; пищу ее поливали вместо соуса полынным отваром; она носила власяницу и пояс, утыканный гвоздями; она бичевала себя минимум трижды в день, и порой (во всяком случае, так она пишет) – в сутки набегало целых семь часов бичевания. Сюрен, свято веривший в пользу хлыста, поощрял сестру Жанну к этой практике. Он заметил: бесы, хохотавшие надо всем, что связано с Церковью, испарялись уже через несколько минут хорошей порки. Вдобавок хлыст отлично годился и для излечения меланхолии. Кстати, и святая Тереза сделала подобное открытие. «Повторяю (ибо видела меланхоликов и имела с ними дело), что нет средства от меланхолии, кроме физического воздействия, причем годится любое… Если слов недостаточно, прибегайте к телесным наказаниям; если мягкие их формы не помогают, используйте формы жесткие». Может показаться несправедливым, добавляет святая, «наказывать слабую, беспомощную сестру, как если бы она была крепкого здоровья». Но, во-первых, помним: невротики причиняют огромный вред душам ближних. Более того, «я свято верую, что очень часто дурное исходит от духа, полагающего, будто ему все дозволено; от духа мятежного, который следует смирить… Сатана высматривает и намечает для себя души, обуянные этим недугом [меланхолией]. В наши дни она более распространена, нежели прежде; причину я вижу в том, что ныне всякое своенравие и потворство своим желаниям зовется меланхолией». Среди лиц, уверенных в абсолютной свободе воли и в изначальной порочности человека, такой способ обращения с невротиками считался очень эффективным. Вот интересно, сработал бы он сейчас? В отдельных случаях, пожалуй, да. Но для большинства (в теперешнем интеллектуальном климате) «проговаривание» дает лучшие результаты, нежели шоковая терапия, связанная с нанесением самому себе телесных повреждений.

Однако из-за регулярных сеансов экзорцизма и зрителей, которые толпами ходили в урсулинскую обитель, часовня при оной сделалась слишком шумным местом; как прикажете в такой обстановке шептаться с духовным наставником? И вот в начале лета 1635 года сестра Жанна и ее личный экзорцист перенесли свои встречи на чердак. Непосредственно под черепичную крышу была водворена решетка для исповедей. Сюрен давал наставления либо пространно излагал своей подопечной мистическую доктрину. Сестра Жанна, приникнув к решетке с другой стороны, шептала об искушениях, битвах с бесами и ощущениях от созерцательной молитвы – они, ощущения, уже сейчас, в самом начале пути, были дивны. Затем, в тишине, оба медитировали вместе, и чердак, по словам Сюрена, становился «обителью ангелов и небесных восторгов». Разумеется, на духовного отца и его духовную дочь нисходила особая благодать. Однажды, во время размышлений об унижении, коему подвергся Иисус в процессе крестных мук, сестра Жанна испытала экстаз, после которого призналась Сюрену (сквозь решетку): «Я была так близко к Господу, что получила поцелуй из Его уст».

А вот что думали об этих совместных медитациях другие экзорцисты? Что думали добрые жители Лудена? Сюрен сообщает: до него «долетал ропот: чем, дескать, этот иезуит занят, что он вытворяет с одержимой монахиней? Мысленно я ответствовал недовольным: „Вы даже не представляете, в сколь важное дело я вовлечен. Мне кажется, я вижу в душе этой женщины разом рай и ад – первый сияет любовью, второй пылает яростью, и каждый тянет душу к себе”». Увы, сия картина была скрыта от всех, кроме доброго отца Сюрена. Остальные, как экзорцисты, так и миряне, знали только, что Сюрен, вместо того чтобы изгонять бесов самыми жесткими способами, целые часы проводит наедине с женщиной, наущая оную (одержимую бесами, заметьте!) двигаться к христианскому совершенству. Экзорцистам такие упражнения представлялись просто глупыми, особенно с учетом одержимости самого Сюрена и его собственной потребности в регулярных сеансах бесогонства. (В мае, когда в Луден прибыл брат короля, Гастон Орлеанский, Сюрена прямо на публике атаковал Изакарон. Это случилось во время сеанса экзорцизма – гнусный бес покинул тело сестры Жанны и вселился в ее избавителя. Одержимая монахиня сидела смирно, в полном сознании, с иронической улыбкой на устах, а незадачливый экзорцист катался по полу. Гастон Орлеанский остался весьма доволен зрелищем, а для Жан-Жозефа припадок был не первым и не последним в длинной череде унижений, коим его подвергло Провидение, чьи пути, как известно, неисповедимы.) Подытожим: никто не ставил под вопрос чистоту Сюреновых намерений или действий, но все считали их неосторожными и заранее сокрушались о неизбежности сплетен. К концу лета настоятеля уже со всех сторон убеждали: необходимо отозвать Сюрена обратно в Бордо.

Серьезные испытания ждали и сестру Жанны. В новую роль – созерцающей святой – она вжилась вполне; ее игра должна была бы повергнуть к ее ногам всю урсулинскую обитель. Однако «Господь допустил, чтобы в мои беседы с сестрами вмешивались бесы, заставляя сестер, которых обуяли, отвращать от меня слух, ибо я совершенно изменила и жизнь свою, и поведение. Бесы убедили сестер, что изменения вызвал сам дьявол с тем, чтобы я могла судить их за нрав и поступки. Когда я бывала с сестрами, бесы заставляли некоторых смеяться надо мной и надо всем, что бы я ни сказала и ни сделала; мне это причиняло сильную боль». Теперь во время экзорцизмов урсулинки называли свою настоятельницу не иначе как le diable dévot – то есть «благочестивая чертовка». Того же мнения придерживались и все экзорцисты – кроме Сюрена. Тщетно сестра Жанна убеждала экзорцистов, будто великий святой Иосиф наградил ее даром созерцательной молитвы; напрасно объявляла со смирением, будто «поднялась, Божественной Милостью, до тех высот созерцания, на коих доступно дивное озарение, и Господь Бог заговорил с моей душою, как нежный и всезнающий отец». Экзорцисты очень, очень сомневались. Вместо того чтобы припасть к стопам сего кладезя божественной мудрости, они толковали об особой разновидности иллюзий, характерной именно для одержимых. Перед таким жестокосердием оставалось только ретироваться – либо в безумие, либо на чердак, к милому, доброму, доверчивому отцу Сюрену.

Но даже и отец Сюрен сулил сестре Жанне известные неудобства. Конечно, он верил ей безоговорочно, в том числе и насчет особых даров; но достижение его идеалов святости предполагало очень уж большие затраты, да и о нраве сестры Жанны он был нелестного мнения – а это обидно. Одно дело – сознаваться в собственных гордыне и похотливости; и совсем другое – когда тебя ими корят. Сюрен не довольствовался тем, что перечислял пороки своей духовной дочери; он еще и норовил их исправить. Убежденный в ее одержимости, он также был убежден, что бесы взяли верх над сестрой Жанной по причине ее несовершенной натуры. Избавься от изъянов – и будешь избавлена от бесов, внушал отец Сюрен. Для этого надобно, по его выражению, «атаковать лошадь, дабы сбросить всадника». Однако лошади категорически не нравилось, когда ее атаковали. Да, сестра Жанна решила «стремиться ко Господу путем совершенствования»; да, она уже считала себя святой и страдала, что другие видят только неосознанное (или, наоборот, вполне осознанное) лицедейство; но как же болезненно труден оказался путь к канонизации! Сюрен принимал всерьез ее экстазы – это было лестно; этим бы ему и ограничиться. Увы, к несчастью для сестры Жанны, Сюрену требовались от нее еще и раскаяние с аскезой. Когда сестру Жанну заносило – Сюрен ее осаживал. Когда ей хотелось сделать покаяние зрелищным – например, обнажить какой-нибудь грех при скоплении народа, или пусть объявят, что она отныне не настоятельница, а простая послушница – Сюрен убеждал: нужны негромкие и неяркие, но истинные свидетельства самоуничижения. Порой сестра Жанна вела себя как знатная дама – в таких случаях Сюрен обращался с ней как с посудомойкой. Раздраженная, она пряталась за гордыней и яростью Левиафана, за богохульствами Бегемота, за буффонадой Балаама – Сюрен вместо экзорцизмов, которые так полюбились бесам, прописывал им хорошую порку. А поскольку Жанна всегда сохраняла достаточно свободной воли и искреннего желания исправиться, бесы повиновались. «Мы можем противостоять Церкви, – заявляли они, – можем противостоять и священникам. Но перед волей этой стервы мы слабы». Вопя или сквернословя, в зависимости от характера, бесы брались бичевать себя. Левиафан хорошо переносил боль; Бегемот проявлял почти такую же стойкость. Зато Балаам и особенно Изакарон боли страшились – попробуй-ка, заставь таких взяться за хлыст! «Бес похоти и чувственности, сам себя наказующий – зрелище удивительное!» – пишет Сюрен. Удары, впрочем, были совсем не сильные – зато уж вопли оглушительные, и целые потоки слез. Бесы, правда, не могли снести столько ударов, сколько сносила сестра Жанна в нормальном состоянии. Однажды она целый час бичевала себя, желая избавиться от неких психосоматических симптомов, вызванных Левиафаном, но в большинстве случаев хватало и нескольких минут. Бес обращался в бегство, а бесноватая могла продолжать путь к божественному совершенству.

Путь этот был утомителен, ибо совершенство имело один изъян (по крайней мере, в глазах сестры Жанны). А именно: неприметность. Да, его никак не получалось показать – вроде как те докучные способы умерщвления плоти, которые рекомендовал отец Сюрен. Допустим, вы вознеслись до пределов, за коими начинается чистое созерцание; допустим, сподобились благословения из уст самого Господа Бога. Но где конкретные свидетельства? Их нет. Можно сколько угодно рассказывать об особой благодати – а все только головами качают да плечами пожимают. Можно копировать блаженную Терезу – над тобой смеются и обвиняют в лицедействе. Так не пойдет. Нужно что-то убедительное, что-то зрелищное, что-то однозначно сверхъестественное.

Бесовские чудеса отпадали сразу – ведь сестра Жанна более не была королевой одержимых; она претендовала на прижизненную канонизацию. Первое божественное чудо свершилось в феврале 1635 года. Однажды Изакарон сознался, что трое магов (два – луденцы, один – парижанин) завладели святыми облатками (также тремя) и вздумали их сжечь. Сюрен незамедлительно велел Изакарону добыть эти облатки, спрятанные, как стало известно, под матрацем в некоем доме в городе Париже. Изакарон исчез. По его следам был послан Балаам. Поупрямившись, он все-таки отправился в путь (не обошлось без содействия доброго Сюренова ангела). Балааму приказали предъявить облатки на следующий день, на послеобеденном сеансе экзорцизма. В назначенное время Балаам с Изакароном явились и после долгих запирательств, после многих корчей сестры Жанны сознались, что облатки находятся в нише над дарохранительницей. «Затем бесы взялись растягивать малорослое тело матери-настоятельницы». В результате неестественно длинная ее рука простерлась к сказанной нише и извлекла бумажный кулек с тремя облатками.

Сему прискорбно сомнительному чуду Сюрен уделил поразительно много внимания. Сестра Жанна, напротив, даже не упомянула его в автобиографии. Неужели из стыда перед своим слишком доверчивым наставником за столь ловкую постановку? Или потому, что считала «чудо» недостаточно значимым? Конечно, она в нем участвовала; но не она его сотворила. Сестре Жанне требовалось собственное чудо – и уже осенью таковое ей наконец-то удалось.

Ближе к концу октября настоятель Аквитании капитулировал под нажимом общественного мнения и издал-таки приказ отозвать отца Сюрена из Лудена, заменив его другим, не столь эксцентричным иезуитом. Новость просочилась в кельи урсулинок. Левиафан торжествовал, чего не скажешь о сестре Жанне – придя в себя, она весьма огорчилась. Нужно было что-то предпринять, притом поскорее. Она помолилась святому Иосифу и укрепилась в убеждении: «Господь поможет нам посрамить упрямого беса и смирить его гордыню». Три-четыре дня сестра Жанна провела в постели, ибо ей недужилось; затем вдруг она почувствовала себя гораздо лучше и попросила о сеансе экзорцизма. «Так случилось, что в тот день (5 ноября) в церкви собралось немало знатных и влиятельных персон; они пришли, чтобы стать свидетелями изгнания бесов. Определенно, то был промысел Божий». (От себя добавим: промысел Божий имел место всегда, когда бывали задействованы знатные и влиятельные персоны. Свои коронные номера бесы неизменно исполняли при сильных мира сего.)

Сеанс начался. «Левиафан явился и принялся бахвалиться, что поборол не кого-нибудь, а служителя Церкви». Сюрен ответил приказанием поклониться Святым Дарам. Последовали привычные завывания и конвульсии. Затем «Господь в своей милости даровал нам более, нежели мы дерзали надеяться получить». Левиафан простерся (точнее, простер сестру Жанну) у ног экзорциста. И сознался: он интриговал, он порочил честь Сюрена, и да простит его святой отец. После чего Левиафан навсегда покинул тело сестры Жанны, напоследок заставив его содрогнуться в конвульсии. То-то был триумф для Сюрена! Эффективность его метода подтвердилась. Впечатленные экзорцисты кардинально сменили линию поведения, а настоятель решил дать Сюрену еще один шанс. Сестра Жанна получила желаемое, а заодно продемонстрировала: хоть она и одержима – но и сама, до известной степени, управляет своими бесами. Их властью, она порой ведет себя как безумная – зато, стоит ей захотеть, они вовсе исчезнут.

После Левиафанова исхода на лбу сестры Жанны появился кровавый крест; он был отчетливо виден в течение трех недель. Неплохо; но то ли еще будет! Балаам, например, анонсировал свою готовность убраться и пообещал оставить по себе память – расписаться на левой руке одержимой. Там его имя да останется пожизненно. Впрочем, перспектива до смерти носить это клеймо – имя беса буффонады – совсем не привлекала сестру Жанну. Куда лучше было бы надавить на Балаама. Пусть напишет другое имя; «святой Иосиф» вполне подойдет. По совету Сюрена, сестра Жанна девять дней подряд возносила созерцательную молитву к этому святому. Балаам ей мешал, как только мог. Однако ни физические недомогания, ни путаница мыслей не достигли бесовской гнусной цели – сестра Жанна держалась стойко. Тогда поутру, как раз перед мессой, Балаам и Бегемот (ответственные за буффонаду и святотатство) забрались к ней в голову и устроили там ужасный переполох. Сестра Жанна, отлично сознавая, что поступает дурно, все же не смогла противиться безумному импульсу – она ворвалась в трапезную, где «набросилась на пищу с чудовищной невоздержанностью и за один присест употребила более, нежели трое изголодавшихся могли бы съесть за целый день». Приобщаться Святых Даров в таком состоянии нечего было и думать. Скорбя и раскаиваясь, сестра Жанна обратилась за помощью к Сюрену. Тот надел свою столу и отдал приказы бесам. В результате «демон вновь вошел в мою голову и заставил меня, в неподобных судорогах, исторгнуть все съеденное». Балаам поклялся, что желудок пуст; отец Сюрен рассудил, что причаститься теперь позволительно. «Так я смогла продолжать девятидневное бдение и довела его до конца», – заключает сестра Жанна.

Бес буффонады покинул сестру Жанну 29 ноября. Среди зрителей были двое англичан. Один – Уолтер Монтегю, сын первого графа Манчестера – недавно обращенный в католичество и потому готовый верить-во-все-что-угодно. Второй – его юный друг и протеже по имени Томас Киллигрю, будущий драматург. Несколько дней спустя он отправил в Англию подробное и длинное письмо другу с отчетом об увиденном в Лудене[87]. Впечатления, по словам Киллигрю, «превзошли все ожидания». Перемещаясь от часовни к часовне на территории урсулинской обители, Киллигрю в первый день увидел четыре или пять бесноватых, смиренно преклонивших колени в молитве. Позади каждой женщины находился ее экзорцист (также коленопреклоненный). В руках экзорцисты держали концы веревок; другие концы были завязаны петлями и наброшены на шеи бесноватых. Вдобавок каждая веревка была унизана миниатюрными крестиками. Требовалась она, чтобы обуздывать бесов, когда тем взбредет наслать корчи на своих жертв. Впрочем, пока все было спокойно; «я видел только, как стоят на коленях урсулинки и святые отцы». Правда, через полчаса две урсулинки вышли из-под контроля. Одна вцепилась экзорцисту в горло, вторая вывалила язык, повисла на шее у святого отца и попыталась его поцеловать. В это время из-за решетки, что отделяла церковь от обители, донесся вой. После чего Томаса Киллигрю позвал Уолтер Монтегю – смотреть, как бесноватые станут читать мысли. С неофитом Монтегю у них получилось, с Киллигрю – нет. В перерывах этого шоу монахини молились за Кальвина и проклинали Католическую Церковь. Когда одного из бесов удалось изгнать, английские туристы поинтересовались, куда же он отправился. Ответ оказался столь непристойным, что редактор «Юропеан Мэгэзин» не рискнул его напечатать.

Следующим номером был экзорцизм хорошенькой сестры Агнесы. Мы уже приводили рассказ Киллигрю. Добавим: вид хрупкой девушки, удерживаемой двумя жилистыми крестьянами, в то время как святой отец попирал сначала ее грудь, затем – белую шейку, наполнил нашего кавалера ужасом и отвращением.

Назавтра все началось по новой; впрочем, финал спектакля был несколько более занимательным и несколько менее отталкивающим. «Когда закончились молитвы, – пишет Киллигрю, – она [мать-настоятельница] обернулась к святому отцу [Сюрену], который набросил ей на шею веревку, унизанную крестиками, и завязал оную на три узла. Мать-настоятельница стояла на коленях и продолжала молиться, пока манипуляции с веревкой не были завершены; затем она поднялась, бросила четки и следом за святым отцом направилась к алтарю, где села на скамью с изголовьем, сделанную специально для сеансов экзорцизма – таких скамей в часовне несколько штук». Интересно знать, сохранились ли до наших дней эти прообразы кушетки в кабинете психоаналитика?

«Изголовьем сия скамья была повернута к алтарю. Мать-настоятельница приблизилась к ней со смирением, кое, кажется, могло бы одно, без молитв святых отцов, изгнать любого беса. Мать-настоятельница легла на скамью и сама помогала священнику привязывать себя к оной двумя веревками – одной поперек талии, другой вокруг бедер и ног. Опутанная таким манером, она глядела на священника, что держал Святые Дары, и, глядя, вздыхала и трепетала мучений, кои должны были последовать. И не одна она выказывала смирение и терпение – но все урсулинки, причем в равной степени. Когда свершился экзорцизм, другая одержимая призвала другого святого отца, также приблизилась к скамье, также улеглась, также помогла привязать себя. Странно видеть, сколь скромно они идут к алтарю, будучи в сознании, и как они перемещаются по обители. Их лица и взгляды говорят за них: вот мы, девы, посвятившие себя Господу. Урсулинка, с которой начался сеанс экзорцизма, лежала словно спящая…». Сюрен взялся за дело. Через несколько минут явился Балаам. Последовали корчи и конвульсии, чудовищные богохульства, кошмарные гримасы. Живот сестры Жанны раздулся, как у женщины на позднем сроке беременности; сильно раздулись и груди. Экзорцист приложил к животу и грудям Святые Дары – и тело приняло обычные пропорции. Киллигрю шагнул вперед, коснулся руки сестры Жанны – рука была прохладная. Он пощупал пульс – пульс был ровный, спокойный. Мать-настоятельница оттолкнула любопытного и заскребла ногтями свой чепчик. Мгновение спустя она его сорвала. Обнажилась бритая наголо голова. Одержимая закатила глаза, вывалила язык – распухший, черный, как неокрашенный сафьян. Отец Сюрен развязал веревки и велел Балааму поклониться Святым Дарам. Сестра Жанна сползла со скамьи на пол. Балаам долго упрямился, но в конце концов был вынужден свершить акт поклонения. «Затем, – пишет Киллигрю, – лежа на спине, она стала выгибаться в талии, заняла дугообразное положение и поползла за святым отцом, отталкиваясь пятками и опираясь на бритый затылок. Так она перемещалась по всей часовне. Мать-настоятельница принимала еще многие неестественные позы – я и не думал, что человек, будь то мужчина или женщина, способен на подобное. Притом в каждой позе она застывала надолго, а все действо продолжалось час с лишним. По прошествии этого времени мать-настоятельница нисколько не запыхалась, не вспотела и даже не раскраснелась». Язык у нее был вывален изо рта, «распухший до немыслимых размеров, он так и болтался – мать-настоятельница ни разу не спрятала его. Вдруг она завизжала, словно кто рвал ее на части, и произнесла одно-единственное слово – „Иосиф”. Тогда все святые отцы вздрогнули и стали кричать: „Это знак! Ищите, на ней должен появиться знак!” Мать-настоятельница вытянула руку, все на нее уставились. Мистер Монтегю и я тоже смотрели очень внимательно. Прямо на наших глазах рука стала краснеть. Красное пятно вытягивалось вдоль вены, сделалось длиною приблизительно в дюйм. Состояло оно из многих красных точек вроде сыпи; точки образовали буквы, и получилось отчетливо читаемое слово – то самое, которое исторгли уста матери-настоятельницы. Это было слово „Иосиф”. Монах-иезуит сказал, что именно эту отметину пообещал оставить бес, прежде чем уйти из тела матери-настоятельницы навсегда». Весь сеанс экзорцизма был запротоколирован и подписан святыми отцами. Монтегю добавил постскриптум по-английски, затем они с Киллигрю также поставили свои имена. «Надеюсь, – игриво заключает Киллигрю, – ты, друг, этому поверишь, или, по крайней мере, скажешь, что видывал вралей почище меня, хотя никто из них не предан тебе так, как я, твой покорный слуга Томас Киллигрю».

К имени святого Иосифа вскоре прибавились имена Иисуса, Марии и Франциска Сальского. Поначалу буквы были багрово-красные, через неделю-другую блекли, но затем добрый ангел сестры Жанны их подновлял. Процесс продолжался с зимы 1635 года до Иванова дня 1662 года; правда, случались в нем перерывы разной длины. После упомянутой даты имена исчезли навсегда; «по неведомой причине», – пишет Сюрен и добавляет свое предположение: «разве только мать-настоятельница вымолила избавление от них, ибо они вызывали всеобщее любопытство, кое отвлекало ее от Господа».

Сюрен, заодно с некоторыми из своих коллег и большинством обывателей, считал сию новую форму стигматизации особенным даром Божиим. Однако среди современников Сюрена хватало людей скептически настроенных. Эти не верили в божественное происхождение красной сыпи, которая складывалась в буквы священных имен. К примеру, Джон Мейтленд (да и не он один) придерживался мнения, что сыпь появилась в результате травления кожи какой-то кислотой. Другие нечестивцы полагали, что сестра Жанна использовала подкрашенный крахмал. Многие указывали вот на какой подозрительный факт: вместо того чтобы распределиться поровну по обеим рукам, все имена кучковались на одной руке – причем на левой, где их удобно писать правше.

Доктора Габриэль Леже и Жиль де ла Туретт (оба – ученики Шарко) в биографии сестры Жанны, которую они издали, придерживаются мнения, что письмена на руке появились вследствие самовнушения. В поддержку этой версии они приводят примеры современной истерической стигматизации. Добавим от себя: почти у всех истериков кожа крайне чувствительная. Чуть проведешь ногтем – сразу воспаляется. Краснота порой держится по нескольку часов.

Самовнушение, осознанное мошенничество или то и другое вместе – каждый волен выбрать версию себе по вкусу. Лично я склоняюсь к третьей. Стигматы, скорее всего, появились спонтанно, чем заставили сестру Жанну поверить в их чудесное происхождение. А раз они изначально, по природе своей – чудо, сам Бог велел это чудо подкорректировать, чтобы оно стало убедительнее для публики, да и для себя тоже. Священные письмена на руке сестры Жанны подобны романам Вальтера Скотта: основанные на фактическом материале, они вообще-то обязаны своим существованием воображению и искусству.

Теперь у сестры Жанны появилось собственное чудо. Не только личное, но и, так сказать, хроническое. Обновляемые добрым ангелом, священные имена были с нею всегда, их можно было демонстрировать в любое время и знатным особам, и толпе любопытных простолюдинов. Сестра Жанна сделалась ходячей святыней.

Изакарон убрался 7 января 1636 года. Теперь в сестре Жанне обитал один-единственный бес – Бегемот. Но этот богохульник был покрепче всех остальных, вместе взятых. Экзорцизмы, наказания, созерцательная молитва – ничто не помогало изгнать его. Стоит ли удивляться? Религию навязали юной девушке – упрямой, своевольной, ироничной; ее разум восстал, да так яростно, так отчаянно стал отрицать Бога, что всякий нормальный человек просто чувствовал себя обязанным отделить этого бунтаря от всего, что свято. Отделенный сделался Кем-то Другим – злым духом, который вел в мозгу автономное существование, провоцировал помрачения внутри черепной коробки, недомогания в теле и скандалы за пределами организма. Сюрен сражался с Бегемотом еще более десяти месяцев и в октябре капитулировал. Настоятель отозвал его в Бордо, а к сестре Жанне приставили нового иезуита.

Отец Рессе уповал на так называемый «прямой» экзорцизм. По словам сестры Жанны, он был убежден: присутствующие на сеансах благословлены, ибо при них бесы поклоняются Святым Дарам. Если Сюрен пытался «сбросить всадника, атаковав лошадь», то Рессе атаковал самого «всадника» – прямо и при свидетелях. До чувств «лошади», до ее здоровья отцу Рессе не было никакого дела.

«Однажды, – сообщает сестра Жанна, – собрались знатные гости, и святой отец решил устроить сеанс экзорцизма их душам во благо». Одержимая пожаловалась на плохое самочувствие и предположила, что экзорцизм будет ей вреден. «Но святой отец, будучи настроен твердо, велел мне набраться мужества и уповать на Господа Бога; после сего напутствия он приступил к экзорцизму». Сестру Жанну заставили выполнить весь набор трюков – и в результате она слегла с высокой температурой и болью в боку. Был призван доктор Фантон – гугенот, но лучший специалист во всем Лудене. Он сделал три кровопускания и дал сестре Жанне лекарство. Процедуры оказались столь эффективными, что «семь или восемь дней опорожнялся желудок и текла кровь». Больной полегчало; правда, еще через несколько дней стало хуже. «Отец Рессе решил поправить дело экзорцизмом, после коего меня затошнило и вырвало». Возобновились жар и боль в боку; мало того – началось кровохарканье. Снова послали за доктором Фантоном, он диагностировал плеврит, сделал за семь дней семь кровопусканий и поставил четыре клистира, после чего объявил сестре Жанне, что ее болезнь смертельна. В ту ночь недужной был голос. Он поведал, что сестра Жанна не умрет, однако Господь приведет ее почти на грань, за коей обрывается земная жизнь – нарочно, чтобы явить Себя во всей славе и мощи, исцелив сестру Жанну у самых смертных врат. Два дня состояние сестры Жанны ухудшалось и стало столь плачевным, что 7 февраля ее решили соборовать. В ожидании доктора больная произнесла следующую молитву: «Господи, я всегда думала, что Тебе угодно было отметить меня меткою Твоей силы, исцелив от сего недуга; если так, сделай меня пока слабой настолько, чтобы доктор, явившись, заключил: надежды нет». Фантон действительно сказал, что жить больной остается не более двух часов. Затем он поспешил домой, чтобы настрочить рапорт Лобардемону, который тогда был в Париже. Пульс сестры Жанны, писал Фантон, прерывист, живот раздут; состояние таково, что никакое лечение – даже клистир – не возымеет действия. Несчастной все-таки поставили суппозиторий – вдруг да ослабит «неописуемое напряжение». Впрочем, реального проку от этого смягчающего средства ждать не стоит – больная in extremis (при смерти). В половине седьмого сестра Жанна впала в летаргический сон и узрела своего ангела-хранителя, каковой ангел принял вид изумительно прекрасного восемнадцатилетнего юноши с длинными золотистыми локонами. От Сюрена нам известно, что моделью ангел выбрал себе герцога де Бофора, сына Сезара де Бурбона, герцога Вандомского, который был побочным сыном Генриха IV и Габриэль д’Эстре. Юноша как раз недавно посещал Луден, ибо интересовался бесами и бесогонством; его белокурые локоны, спускавшиеся до самых плеч, произвели на мать-настоятельницу неизгладимое впечатление. Вслед за ангелом явился святой Иосиф – он возложил длань на правый бок сестры Жанны, как раз на то место, где сильнее всего болело, и смазал его бальзамом. «После чего я очнулась и поняла, что совершенно здорова».

Вот вам и второе чудо. Вновь сестра Жанна продемонстрировала, что до известной степени сама имеет власть над бесами. Желала ведь она изгнать Левиафана – и он исчез; желала избавиться от симптомов серьезной, даже смертельной болезни – и избавилась.

Сестра Жанна встала с постели, оделась, спустилась в часовню и вместе с остальными урсулинками исполнила «Тебе, Бога, хвалим». В очередной раз послали за доктором Фантоном, который, узнав о чудесном исцелении, сказал, что сила Господняя превосходит все снадобья, изготовляемые людьми. «И, однако, – констатирует сестра Жанна, – он не перешел в католическую веру; мало того – он в дальнейшем отказывался пользовать нас, урсулинок».

Бедняга доктор Фантон! После возвращения Лобардемона в Луден ему пришлось предстать перед судейской комиссией. Судьи требовали, чтобы Фантон подписал документ, подтверждающий чудесное исцеление сестры Жанны. Он подписывать не желал, а под давлением так объяснил свою позицию: резкий, мол, переход из состояния смертельного недуга в состояние доброго здравия мог запросто случиться благодаря природе. «Причина – в субстанциях, именуемых гуморами, а точнее, в исторжении оных гуморов чрез кожные поры, каковое исторжение происходит незаметно и неощутимо; или же причина – в перемещении гумора из органа, где он произвел хаос, в другой орган, менее важный для жизни. Неблагоприятные симптомы покидают пораженный орган заодно с гумором, или же облегчаются, не переходя на другой орган. Это получается само, ибо природа либо смягчает вредоносный гумор, либо заменяет его другим гумором, который наводит порядок после первого гумора». Далее доктор Фантон пояснил: «выделение гумора происходит с мочой и калом, или же с рвотными массами, по́том, а также с дурною кровью, когда выпускаешь ее излишек, причем больной не сознает, что гумор покидает его тело. Что же касается последних двух видов выделения – с рвотой и дурной кровью, – они чаще у пациентов, имеющих излишек горячих гуморов, особенно – желчи. Такие пациенты не замечают признаков отравления перед исторжением; вдобавок исторжение может иметь место в момент кризиса и обуславливаться самой природой. Очевидно, что при выздоровлении меньшие количества гуморов покидают тело потому, что предварительно большие количества уже были изгнаны лекарствами, выведшими не только источник болезни, но и продукты, образовавшиеся в процессе болезни. Добавлю, что гуморы двигаются не хаотично, а соблюдают каждый свой час». Как видим, Мольер ничего не выдумал – он просто записывал слова лекарей.

Минуло два дня. Мать-настоятельница внезапно вспомнила, что не стерла бальзам, ее исцеливший – значит, несколько капель должны остаться на сорочке. В присутствии своей заместительницы она разделась до белья. «Мы обе почуяли восхитительный аромат; тогда я сняла и сорочку, которую мы надрезали у пояса. Мы обнаружили пять капель божественного бальзама – они-то и источали благоухание».

«Где барышни?» – спрашивает Горжибюс в «Смешных жеманницах». «У себя в комнате», – отвечает служанка Маротта. «Чем они заняты?» – «Готовят губную помаду». В тот век всякая светская дама была сама себе Элизабет Арден. Рецепты кремов для лица, лосьонов для рук, румян и духов хранились как секретное оружие; иногда задушевные подруги обменивались ими в знак особой привязанности. Сестра Жанна еще в родительском доме, да и после, в обители, увлекалась подобными вещами – и немало преуспела. Вероятнее всего, бальзам святого Иосифа изготовили отнюдь не на небесах. Но Пять Капель – вполне материальны; приходи, смотри да нюхай. «Невозможно поверить, – пишет сестра Жанна, – сколь велик был трепет людей перед благословенным бальзамом и сколь многие чудеса Господь сотворил с его помощью».

Таким образом, у сестры Жанны имелось два первоклассных доказательства собственной избранности, отмеченности особой благодатью – рука в стигматах и благоуханная сорочка. Но ей этого было мало. Нет, определенно в Лудене она хоронит свой талант! Конечно, сюда валом валят туристы; сюда наведываются принцы, лорды и прелаты. Но людей-то на свете куда больше! Подумать только, ее, Жанну, могли бы увидеть король и королева! И даже Его высокопреосвященство! Что уж говорить о герцогах с маркизами, о маршалах Франции, о папских легатах, о чрезвычайных посланниках и полномочных министрах, о докторах Сорбонны, о диаконах, аббатах, епископах и архиепископах! Разве не заслуживают они шанса своими глазами взглянуть на чудеса, восхититься ими, послушать смиренницу, принявшую столь дивные дары?

Понятно, прозвучи подобное предположение из собственных уст матери-настоятельницы, его сочли бы дерзким, а про саму мать-настоятельницу сказали бы, что она зарывается. Поэтому озвучил идею Бегемот. Затем, после одного из самых энергичных экзорцизмов, отец Рессе спросил беса, почему он столь упрям; нечистый отвечал, что не покинет тела сестры Жанны, пока этому телу не дозволят совершить паломничество к гробнице святого Франциска Сальского, что находится в городе Анси, в герцогстве Савойском. На нечистого посыпались экзорцизмы, но даже анафема не действовала – Бегемот лишь склабился. К тому же он внес поправку в ультиматум: пусть вернут отца Сюрена, иначе и от паломничества в Анси толку не будет.

К середине июня Сюрен возвратился в Луден. Однако возникли проблемы по организационной части. Муцио Вителески вовсе не понравилась эта идея – чтобы иезуит разъезжал по стране вместе с монахиней. Что касается епископа Пуатевинского, ему, в свою очередь, не понравилась идея насчет одной из его монахинь, совершающей турне в компании молодого иезуита. Вдобавок остро стоял финансовый вопрос. Королевская казна, как обычно, была пуста. Субсидии урсулинкам, жалованье экзорцистам уже и так обошлись в кругленькую сумму. На увеселительную прогулку до герцогства Савойского не осталось ни ливра. Но какое дело до всего этого было Бегемоту? Он гнул свое. В конце концов его уломали – Бегемот согласился убраться из тела сестры Жанны, пока она в Лудене – но с условием: одержимой и отцу Сюрену следует позволить дать обет, что впоследствии они все же отправятся в Анси. И Бегемот своего добился. Правда, с оговоркой: да, сестра Жанна и отец Сюрен встретятся у гробницы святого Франциска – но добираться до оной будут разными дорогами. Обеты были произнесены, и чуть позднее, 15 октября, Бегемот оставил сестру Жанну в покое. Наконец она избавилась от всех бесов. Две недели спустя Сюрен вернулся в Бордо. Следующей весной отец Транквиль умер в припадке бесноватости. Казна отказалась и далее финансировать тех экзорцистов, что пока были живы; они разъехались по своим монастырям. Бесы других урсулинок, лишившись внимания, тоже вскоре исчезли. После шести лет непрерывной борьбы Воинствующая Церковь капитулировала. Враги попрятались. Затяжная оргия подошла к финалу. Не будь экзорцистов, она бы и не началась.

Глава десятая

Теперь, вместе с сестрой Жанной, мы покинем стены провинциального монастыря; пусть всего на несколько недель, но и мы тоже окажемся в большом мире. О нем нам известно из учебников истории. Там, в этом мире, обитают монаршии особы, там плетут интриги галантные дамы и кавалеры. Это мир герцогинь с неутолимой жаждой любовных утех – и прелатов с неутолимой жаждой власти; мир большой политики и высокой моды, мир Рубенса и Декарта, науки, литературы, учености. Из мрачных стен луденской обители, где она общалась только с семеркой бесов да с шестнадцатью истеричками, наша героиня будто шагнула на свет – блистательный семнадцатый век раскрыл ей объятия.

Очарование истории и ее загадочных уроков состоит вот в чем: от века к веку ничего не меняется – и меняется абсолютно все. В исторических личностях прежних эпох, в носителях культур, кардинально отличающихся от нашей культуры, мы узнаем самих себя. То есть наши сугубо человеческие «я» – всё те же, а вот система координат, в которой человек обитает – новая. Нам, нынешним, тогдашние аксиомы представляются верхом нелепости – точно так же, как очевидные постулаты не укладывались в головах наших предков, – включая и тех, кто отличался дерзким умом. Впрочем, даже несмотря на огромную разницу в старых и современных технологиях, в социальном устройстве и поведенческих нормах, мы, по сути, недалеко ушли от людей, живших несколько столетий назад. Все равно в центре остается фундаментальное тождество. Поскольку человек – это воплощенный разум, поскольку для него неизбежны физическое разрушение и смерть, поскольку он чувствует боль и наслаждение, в поступках руководствуется личными симпатиями и антипатиями, разрывается между жаждой самоутверждения и стремлением выйти за рамки своего «я» – он везде и всюду, в любую эпоху сталкивается с вечными проблемами, противостоит вечным искушениям и имеет дозволение (непосредственно от Порядка Вещей) – либо пасть, либо достичь просветления. Контекст меняется – сущность и содержание остаются.

Сестра Жанна представления не имела ни о развитии научной мысли, ни о практических шагах в этом направлении, каковые шаги уже весьма гулко звучали в большом мире. Открытия Галилея и Декарта, Уильяма Гарвея и Яна Баптиста ван Гельмонта были ей совершенно неизвестны. С детства она знала, что такое социальная иерархия; теперь, в ходе паломничества, освежила эти представления, а заодно и понятие о нормах, установленных для мысли, чувства и поведения, кои проистекали из социальной иерархии.

В одном из аспектов культура семнадцатого века (особенно – во Франции) являлась всего-навсего затянувшейся потугой правящего меньшинства шагнуть за границы органического существования. Куда ярче, нежели в практически любой другой исторический период (мы не учитываем историю Древнего мира), мужчины и женщины стремились идентифицировать себя телесных со своим социальным статусом. Им недостаточно было носить громкое имя – они прямо-таки рвались ввысь. По сути, они жаждали сделаться одним целым со своими должностями, с величием – заслуженным или унаследованным. Отсюда – детальность церемоний эпохи барокко; отсюда – четко прописанные и строго соблюдаемые законы: беспрекословное подчинение старшим родственникам, кодекс чести, куртуазность поведения. Отношения завязывались не между индивидуумами, а между титулами, родословными, положением в обществе. Кому, например, дозволено сидеть в присутствии королевских особ? Даже в конце семнадцатого столетия этот вопрос был одним из главных для Анри Сен-Симона. Тремя поколениями ранее он, вопрос, терзал неокрепший разум малолетнего Людовика XIII. В четырехлетнем возрасте дофин весьма возмущался, что его единокровный незаконнорожденный брат, герцог Вандомский, ест то же самое, что подают ему, и при нем не обнажает головы. Генрих IV особым указом позволил «Фефе Вандому» сидеть за дофиновым столом, да еще и в шляпе; дофину пришлось смириться, что было ох как непросто. Пожалуй, ничто так живо не иллюстрирует теорию и практику божественности королевской власти, чем пресловутая шляпа. В девять лет Людовика XIII забрали от няни и поручили заботам гувернера. Понятно, в присутствии существа по определению божественного, гувернер шляпу надевать не смел. Правило работало даже в тех случаях, когда, по повелению Его величества или, по смерти оного, по повелению королевы-матери, гувернеру приходилось пороть своего питомца. Юный монарх, в шляпе, однако без штанов, бывал бит до крови своим подданным, почтительно остававшимся без шляпы, словно пред алтарем со Святыми Дарами. Зрелище, насколько мы можем судить, незабываемое – и поучительное. «Монарха защищает святость та, / Что преступленье делает бессильным, / Себя его стыдиться заставляя»[88].

Живопись того периода наглядно показывает, сколь отчаянным было стремление знати сделаться чем-то большим, нежели плоть и кровь. Короли и королевы, вельможи и дамы обожали Рубенса – ведь он аллегоризировал их персоны, изображал земных людей энергичными, чуждыми телесной немощи, облеченными безграничной властью. Модели платили втридорога за то, чтобы созерцать себя любимых на портретах кисти ван Дейка. Что за элегантность, что за изысканность, что за аристократизм! Если брать театр, публика питала симпатию к героям и героиням Корнеля – за их габариты, за непоколебимую, сверхчеловеческую последовательность, за культ воли и упование на самих себя. С течением лет публике все больше нравились пьесы, где было единство времени, места и действия; публика желала видеть на сцене не обычную жизнь, а жизнь исправленную, ограниченную порядком – такую, какой она была бы, если бы люди возвысились над собой.

В сфере архитектуры стремление к сверхчеловеческой грандиозности также нашло отражение. Этот факт отмечен поэтом, который в период строительства Кардинальского дворца был ребенком, а умер прежде, чем достроили Версаль. Я говорю об Эндрю Марвелле.

Всяк зверь и птица без соблазна Жилище строит сообразно Своим размерам – чтоб могло Хранить телесное тепло. Четвероноги и пернаты Себе не возведут палаты; В подлунном мире ты один, Предерзостный Адамов сын, Так норовишь обосноваться, Что сам рискуешь потеряться В своих хоромах. Кстати, как Ты терпишь этакий сквозняк, Не разумея, сколь ты жалок Средь сводов, ниш, колонн и балок?[89]

Всё затейливее украшались резьбою колонны – и всё пышнее и кудрявее делались парики, которые напяливали предерзостные и жалкие сыны Адамовы, заодно увеличивая и высоту каблуков. Взгромождаясь чуть ли не на ходули, увенчиваясь башнями из конского волоса, монарх и его придворные как бы говорили: вот они мы, во всем величии (волосы здесь не случайны – это отсылка к могучему Самсону).

Незачем упоминать, что потуги шагнуть за пределы, установленные природой, успеха не имели. Еще бы: нашим предкам не удавалось не то что возвыситься над своим естеством, но даже и произвести впечатление такого возвышения. Как ни пыжился самонадеянный дух – плоть оказывалась безнадежно бренной. В Великом веке не было ни материальных, ни организационных ресурсов, без которых не сыграешь в сверхчеловека. Эффект, столь желанный для Ришелье и Людовика XIV, может быть достижим только с помощью режиссеров-постановщиков вроде Флоренса Зигфилда, Роберта Кокрейна и Макса Рейнхардта. Однако грандиозное шоу не устроишь без арсенала гаджетов, полноценного реквизита, а также слаженной работы неболтливого персонала. Великий век такими средствами не располагал; даже материальное воплощение театральной условности – кран, поднимающий к потолку, то есть создающий Бога[90] – выглядел как-то неубедительно. Сам Ришелье, сам Король-Солнце были вроде «старика из Фермопил», который «в обуви яйца сварил»[91]. Версаль, как ни странно, не впечатлял – гигантский, но не оригинальный, он только потрясал обилием, даже нагромождением роскошных вещей. Зрелища семнадцатого века с точки зрения постановочного искусства – ужас какие сырые. Ничего толком не отрепетировано, а самые гротескные из накладок (которых вполне можно было избежать) портят даже самые скорбные церемонии. Вспомним хотя бы случай с Анной-Марией-Луизой, или, как ее называли, la Grande Mademoiselle, двоюродной сестрой Людовика XIV (она была старшей дочерью Гастона Орлеанского). Ее фигура патетична до комизма. После смерти, по тогдашнему странному обычаю, тело «Внучки Франции» расчленили, чтобы каждую часть захоронить в отдельном месте – тут голову, там руку или ногу, здесь сердце, а вот здесь – внутренности. Так вот, эти последние забальзамировали крайне неудачно – они продолжали разлагаться. Газы все накапливались в порфировой урне, делая ее этакой анатомической бомбой. Кончилось тем, что в разгар похорон урна взорвалась – разумеется, к ужасу и отвращению всех присутствовавших.

Подобные физиологические инциденты не всегда случались посмертно. В мемуарах и сборниках дворцовых анекдотов полно упоминаний об отрыжке, постигавшей вельможу в самый неподходящий момент, о выпуске газов в присутствии королевской особы, о дурном запахе монархов, о зловонном поте герцогов и маршалов. Стопы и подмышки Генриха IV обрели известность далеко за пределами Франции. Герцог де Бельгард не просыхал от насморка, а ноги маршала Бассомпьера вонючестью соперничали с ногами его венценосного повелителя. Многочисленность подобных историй и удовольствие, с каким они выслушивались, прямо пропорциональны масштабам претензий короля и вельмож на величие. Именно потому, что сильные мира сего тщились казаться сверхчеловеками, огромное большинство слабых радостно встречало любой намек на то, что правящий класс (пусть лишь отчасти) сродни скотам.

Кардинал Ришелье – фактический хозяин Франции, верховный, так сказать, жрец, искушенный политик, литератор – вел себя как полубог. Однако играть эту роль злополучному кардиналу приходилось, пребывая в теле, кое болезнь сделала отвратительным; во время обострений усидеть в одной комнате с Ришелье мало кто мог. Его высокопреосвященство страдал туберкулезным оститом правой руки и фистулой кишечника, постоянно вдыхал воздух, отравленный продуктами собственного распада. Мускус и цибетин отчасти маскировали, но не могли уничтожить трупное зловоние. Ришелье преследовала унизительная мысль о том, как он отвратителен окружающим. Чудовищный контраст между квазибожественной персоной и живым мертвецом, с которым эта персона отождествлялась, постоянно будоражил воображение современников. Когда из города Мо кардиналу доставили мощи святого Фиакра (считалось, что они помогают при геморрое), некий аноним разразился стишком, способным позабавить, пожалуй, самого декана Свифта:

Фиакр, куда тебе деваться? Чтоб в чудотворцах оставаться, К преосвященнейшему заду Прильнешь – зажавши нос, досаду Засунувши, как говорят, В свой собственный блаженный зад.

А вот отрывок из баллады, где описывается болезнь кардинала, которая свела его в могилу:

Глодали черви заживо гнилье Плеча, предплечия и длани. Подумать – мановением ее Война сбирала дань годами!

Неизмерима пропасть между разлагающимся телом еще живого человека и великолепием его личности. У Жюля де Готье встречаем выражение «угол мадам Бовари»; этот угол, отделяющий факт от фантазии, составляет сто восемьдесят градусов. Для поколения, воспитанного на аксиоме, что монархам, священникам и вельможам власть дана свыше (отсюда и вечное стремление проткнуть пузырь их раздутых претензий), случай кардинала Ришелье был образцом этакой притчи. Спесь рано или поздно дождется возмездия. Омерзительная вонь, черви, жиреющие на живом трупе, современниками кардинала принимались как должное – заслужил! В последние часы Ришелье, когда мощи уже не приносили облегчения, когда врачи признали свое бессилие, появилась старуха-крестьянка. О ней шла слава целительницы, вот ее и призвали к умирающему. Бормоча заклинания, ведунья дала Его высокопреосвященству свое проверенное снадобье – четыре унции конского навоза, растворенные в пинте белого вина. Тот, кто распоряжался судьбами чуть ли не всей Европы, отдал Богу душу, ощущая вкус фекалий.

К моменту встречи с сестрой Жанной кардинал Ришелье находился в зените славы – но был уже тяжко болен, терпел физические страдания и постоянно нуждался в медицинской помощи. «В тот день Его высокопреосвященство перенес кровопускание, и все двери его замка в Рюэле были закрыты даже для епископов и маршалов Франции; нас, однако, провели в аванзалу, хотя сам кардинал лежал в постели». После ужина («он был бесподобен, а прислуживали нам пажи») настоятельницу вместе с урсулинкой, которая ее сопровождала, пригласили в опочивальню Ришелье для преклонения колен и получения благословения от преосвященнейшей руки; обе женщины как бухнулись на колени перед ложем, так и стояли, ни за что не желая занять стулья. С большим трудом их удалось усадить по-человечески. («Спор между вежливостью с его стороны и смирением – с нашей, продолжался немало времени, но в конце концов я была вынуждена повиноваться».)

Ришелье начал разговор с ремарки, что настоятельница весьма обязана Господу Богу, который избрал ее, в наш век прискорбного неверия, для страданий во славу Церкви, обращения душ и противостояния злу.

Сестра Жанна разразилась панегириком: она и вверенные ей урсулинки никогда не забудут великой милости Его высокопреосвященства, ибо, покуда весь мир считал урсулинок мошенницами, Его высокопреосвященство был им не только отцом, но и матерью, и защитником, и хранителем.

Кардинал не позволил ей докончить. Не его должны благодарить, а, напротив, он в огромном долгу перед Провидением – за шанс, который был ему предоставлен (заодно со средствами), чтобы помочь сокрушенным. (Эти слова, отмечает сестра Жанна, Ришелье произнес «с восхитительным изяществом и сладостной любезностью».)

Затем Ришелье спросил, нельзя ли ему взглянуть на священные письмена, выведенные на руке сестры Жанны. Вслед за письменами настала очередь бальзама. Сорочка была извлечена и развернута. Прежде чем взять ее в руки, Ришелье благоговейно снял ночной колпак; затем приник лицом к сорочке и воскликнул: «Что за дивный аромат!» и дважды поцеловал реликвию. Далее, держа ее в пальцах «со священным восторгом», приложил к ковчегу, стоявшему на ночном столике – вероятно, в надежде подзарядить старые реликвии энергией божественного бальзама. По просьбе Ришелье сестра Жанна описала (наверно, в сто двадцатый раз) чудо своего исцеления, затем преклонила колени, чтобы получить второе благословение. Аудиенция подошла к концу. Назавтра Его высокопреосвященство послал сестре Жанне пятьсот крон в качестве компенсации дорожных расходов.

Прочитав отчет сестры Жанны о встрече с кардиналом, любопытно прочесть письма самого кардинала к Гастону Орлеанскому, в которых Его высокопреосвященство весьма колко отзывается о доверчивости Его высочества ко всему, что связано с бесноватостью. «С радостью я узнал, что луденским бесам удалось обратить Ваше высочество и что ныне Вы почти позабыли ругательства, коими еще недавно были полны Ваши уста». Или другой пассаж: «помощь, обещанная Вам главным луденским экзорцистом, будет, полагаю, достаточно внушительной, чтобы в ближайшее время Вы могли начать долгое путешествие по пути добродетели». Или, пожалуйста, выдержка из письма, написанного по другому поводу, а именно когда «один из луденских бесов нашептал» кардиналу о болезни, подхваченной принцем (характер оной открывала фраза «Вы ее заслужили»). Так вот, Ришелье сочувствует Его высочеству и советует в качестве лекарства «сеанс экзорцизма от доброго отца Жозефа». Учитывая, что к брату короля обращается человек, сжегший заживо Грандье за сношения с дьяволом, письма потрясают дерзостью и ироничным скептицизмом. Ладно – дерзость; объясним ее слабостью Ришелье «сбить форс» с тех, кто стоял выше него на социальной лестнице (в конце концов, это неуместное ребячество всю жизнь было частью кардинальского нрава). Но куда прикажете девать скептицизм и циничную иронию? Что на самом деле думал Его высокопреосвященство о колдовстве и бесноватости, о стигматах, принявших форму букв, и о благословенной сорочке? Предлагаю следующее объяснение: когда Ришелье чувствовал себя сносно и находился в светском обществе, вся история с урсулинками казалась ему либо мошенничеством, либо иллюзией, либо смесью того и другого. Если он и выражал веру в бесов, то лишь по политическим причинам. Джордж Каннинг «вызвал к жизни новый мир, чтобы исправить баланс мира старого»; примерно то же сделал и Ришелье. Только в случае с Каннингом новым миром была Америка, а в случае с Ришелье – ад. Верно, реакция общественности на бесов оказалась не той, которую ожидали. Перед лицом столь массового скептицизма от планов возрождения инквизиции на государственном уровне с целью борьбы с колдовством (и заодно укрепления монаршей власти) следовало пока отказаться. Впрочем, всегда полезно понять, чего делать НЕ надо; короче, эксперимент, принесший негативные результаты, все-таки провели не зря. Действительно, невиновного человека подвергли пыткам и сожгли – но, в конце концов, омлета не приготовишь, предварительно не разбив яиц. И вообще, луденский кюре давно нарывался – хорошо, что его больше нет в живых.

Так рассуждал Ришелье в те периоды, когда недуги давали ему передышку. Но обострялся туберкулезный остит, а боли от свища делались столь мучительными, что несчастный не смыкал глаз по нескольку ночей кряду. Ришелье призывал врачей – но как прискорбно мало могли они для него сделать! Эффективность лечения зависела от «целительной силы Природы». Увы – врачевать изможденное кардинальское тело Природе давно стало не под силу. Не оттого ли, что хворь имела сверхъестественное происхождение? Кардинал посылал за мощами и прочими чудотворными реликвиями, заказывал молебны о собственном здравии. А сам тайком читал свой гороскоп, тискал в кулаке проверенные талисманы, шептал заговоры, еще в раннем детстве слышанные от старушки-няни. Когда двери его резиденции закрывались «даже для епископов и маршалов Франции», больной был готов поверить во что угодно – хоть в виновность Урбена Грандье, хоть в бальзам святого Иосифа.

Для сестры Жанны аудиенция у Его высокопреосвященства стала одним из триумфов в длинной и блистательной их череде. От Лудена до Парижа, от Парижа до Анси ее сопровождал настоящий шлейф славы; всюду ее встречали овациями, а приемы в домах аристократов невероятно льстили тщеславию.

В городе Туре, со всеми атрибутами «чрезвычайной доброты», сестру Жанну принял восьмидесятилетний архиепископ Бертран де Шо, старик с пристрастием к азартным играм. Незадолго до того он насмешил общественность, влюбившись в очаровательную мадам де Шеврёз, которая была на пятьдесят лет моложе его. «Он исполняет любую мою прихоть, – говаривала мадам де Шеврёз. – Я расплачиваюсь тем, что, когда мы сидим за столом, позволяю щипать себя за ляжку». Итак, архиепископ выслушал историю сестры Жанны – и повелел собрать консилиум врачей для дотошного изучения стигматизированной руки. Сестра Жанна с честью прошла испытание. Теперь обитель, в которой она остановилась, осаждала толпа в семь тысяч человек – вместо прежних четырех тысяч.