Бесы Лудена

– Cogne, cogne! – завопил отец Лактанс, обращаясь к палачу. – Бей, бей!

Узник очнулся.

– Отче, – прошептал он, – а как же милосердие святого Франциска?

Последователь святого Франциска не изволил ответить.

– Cogne! – велел он снова. Когда же удар обрушился, отец Лактанс склонился над Грандье и прошипел: – Dicas, dicas![82]

Сознаваться было не в чем. Тогда палач пристроил пятый клин.

– Dicas!

Палач занес молот, но медлил ударить.

– Dicas!

Несчастный взглянул на своего мучителя, затем на святого отца – и закрыл глаза.

– Терзайте меня сколько угодно, – произнес он на латыни. – Осталось немного. Скоро все закончится. Навсегда.

– Cogne!

Удар и хруст ломаемых костей.

Отдуваясь, обливаясь по́том (стоял жаркий август), палач вручил молот своему помощнику. Отца Лактанса сменил на посту отец Транквиль. Сладким голосом стал он прельщать обреченного Грандье; заговорил о благе признания, каковое благо будет ощутимо не только в ином мире, но уже здесь, уже сейчас.

Грандье дослушал до конца, а затем спросил:

– Отче, вы и впрямь верите, будто ради избавления от телесных страданий человек должен сознаваться в преступлении, коего не совершал?

Пропустив мимо ушей сатанинский софизм, отец Транквиль продолжил уговоры.

Грандье прошептал, что готов сознаться в своих истинных грехах.

– Священник, я жил как мирянин. Я любил женщин…

Хороша новость. Совсем не такого признания ждали Лобардемон и францисканцы.

– Нет, ты занимался колдовством, ты вступил с сговор с бесами.

Ответом на протесты Грандье стал клин номер шесть. Затем – номер семь. Затем – номер восемь. На нем палач исчерпал лимиты не только «обычной пытки», но и пытки «дополнительной». Кости коленей, голеней, лодыжек и стоп были раздроблены все до единой. Осколки пронзили истерзанную плоть, текла кровь, ее запах смешивался с запахом костного мозга. Но святые отцы так и не получили признания – Грандье только стонал, а в перерывах между ударами шепотом взывал к Господу.

Восьмой клин, как мы уже сказали, должен был стать последним. Но Лобардемон потребовал еще клиньев – для его личной жестокости лимитов не существовало вовсе. Палач сходил в кладовку, вернулся с двумя клиньями. Узнав, что новые клинья не толще пресловутого восьмого, Лобардемон рассвирепел и пригрозил выпороть палача. Святые отцы выступили с предложением – выдернуть клин номер семь из колена и заменить его более толстым восьмым номером, который находился в лодыжке. Один из двух новых клиньев установили между досками. На сей раз молотом размахнулся сам отец Лактанс.

– Dicas! – вопил он после каждого удара. – Dicas, dicas!

Отец Транквиль, не желая отставать, отобрал у Лактанса молот, установил десятый клин и в три приема вогнал его по самую макушку.

Грандье снова лишился чувств; того и гляди, умрет, не дождавшись очистительного пламени. К тому же и клинья закончились. С неохотой – ибо упрямец, из-за которого рушились все планы, заслуживал вечной пытки – Лобардемон распорядился прекратить экзекуцию. Первая фаза мученичества Грандье длилась три четверти часа. Адские орудия унесли, жертву подняли и посадили на табурет. Несчастный взглянул на свои изувеченные ноги, перевел взгляд на королевского посланца и его тринадцать приспешников.

– Месье, – сказал он, – есть ли, может ли быть положение плачевнее, нежели мое?

По приказу Лобардемона несчастного перенесли в смежную комнату и бросили на скамью. Был душный августовский день, но кюре трясло от болевого шока. Ла Гранж покрыл его тряпьем и дал выпить стакан вина.

Тем временем отцы Лактанс и Транквиль старались делать хорошую мину при плохой игре. Всем любопытным они отвечали, что да, увы, колдун так и не сознался – даже под пыткой. Причина очевидна. Грандье воззвал к Богу, чтобы тот даровал ему силы; а кто у Грандье Бог? Люцифер, конечно! Вот он, нечистый, и сделал своего слугу нечувствительным к боли. Можно было хоть весь день забивать клинья – толку бы все равно не вышло.

Желая лично убедиться в истинности заявленного Лактансом и Транквилем, другой экзорцист, отец Архангел, додумался до простенького эксперимента. Через несколько дней он сам рассказал об этом эксперименте, а один из слушателей за ним записал. «Сказанный отец Архангел утверждает, будто дьявол наградил его (Грандье) нечувствительностью телесной. Когда Грандье лежал на скамье, с раздробленными палачом ногами, прикрытыми зеленой тряпкой, сказанный отец Архангел весьма грубо сдернул сию тряпку и тыкал палкою в голени и колени, но Грандье не жаловался на боль, кою мог причинять ему сей святой отец». Таким образом, вот они, результаты «простенького эксперимента»: во-первых, Грандье не чувствовал боли; во-вторых, невосприимчивым к ней сделал его Сатана; в-третьих (процитируем самого капуцина), «восхваляя Бога, он имел в виду дьявола, а заявляя, что дьявол ему отвратителен, имел в виду, что отвратителен ему Бог». Наконец, в-четвертых, следует принять все меры предосторожности, дабы на костре Грандье в полной мере ощутил очистительный эффект огня.

Отец Архангел удалился, и вновь настала очередь Лобардемона. Более двух часов он просидел напротив Грандье, применил все свое красноречие с целью добыть подпись, которая оправдает незаконность судебного процесса, обелит кардинала, сделает возможным дальнейшее использование методов инквизиции в каждом случае, когда истеричные монахини будут принуждены экзорцистами обвинять врагов режима. Подпись была нужна Лобардемону позарез, но он ничего не добился, как ни усердствовал. Некий господин де Гастен, присутствовавший при этом, заявлял, что «никогда не слышал ничего столь же гадкого», как эти особые аргументы, эти умасливания, эти лицемерные вздохи и всхлипы. Грандье на все отвечал одинаково: совесть не позволяет ему поставить свое имя под утверждением, которое (о чем, помимо самого Грандье, знают Господь и, без сомнения, господин королевский посланник) является абсолютной ложью. В конце концов Лобардемон признал поражение. Он кликнул Ла Гранжа и велел послать за палачами.

Они явились. Грандье был облачен в рубаху, пропитанную серой; затем ему на шею набросили веревку и вынесли его во двор, где ждала повозка, запряженная шестью мулами. Грандье усадили на скамью, возница прикрикнул на мулов. Процессия тронулась. Впереди шли лучники, позади – Лобардемон с тринадцатью карманными судьями. Повозка подпрыгивала на камнях мостовой. Сделали остановку, вновь зачитали приговор. Снова потащились по знойной улице. У дверей церкви Прихода Святого Петра – дверей, в которые Грандье столько лет вступал с уверенностью и величавым достоинством – процессия остановилась. Грандье дали в руки двухфунтовую свечу, самого его сняли с повозки, дабы он, согласно приговору, покаялся в своих преступлениях. Но у несчастного больше не было коленей, на которые ему следовало опуститься – Грандье рухнул лицом в пыль. Мучителям пришлось поднимать его. В этот миг отец Грийо, тот самый кордельер, выбежал из церкви, растолкал лучников, упал на колени возле Грандье и заключил его в объятия.

Растроганный узник попросил: пусть отец Грийо, пусть вся братия единственного в Лудене ордена, который храбро отказывался сотрудничать с Лобардемоном и К, молится за него, Грандье.

Грийо обещал молиться, просил Грандье быть твердым в вере в Господа и Спасителя и шепнул словечко от мадам Грандье: мать молится за сына, припадая к ногам Пресвятой Богородицы, и посылает сыну свое благословение.

Оба, и отец Грийо, и Грандье, обливались слезами. По толпе прошел ропот, означавший сочувствие к осужденному колдуну. Лобардемон этот ропот уловил – и взъярился. Да что ж такое-то? Неужели весь план будет скомкан? По правилам, чернь должна бросаться на слугу дьявола, пытаться вершить самосуд. А она что делает? Она его жалеет! Сопереживает злой судьбе! Лобардемон протолкался вперед, велел охране прогнать кордельера. В возникшей суматохе один из капуцинов изловчился – палкой ударил Грандье по бритому черепу.

Когда порядок восстановили, Грандье сказал то, что должен был сказать – но, испросивши прощения у Господа, Короля и Правосудия, добавил: хоть он и великий грешник, а в преступлении, ему вменяемом, невиновен, и страдает напрасно.

Пока его тащили обратно в повозку, святой отец наставлял луденцев и приезжих. Всяк, вещал он, свершает смертный грех, молясь за нераскаявшегося колдуна.

Процессия двинулась дальше. Возле урсулинской обители церемония покаяния перед Господом, Королем и Правосудием повторилась. Но, когда писец велел Грандье просить прощения у настоятельницы и добрых сестер, узник отвечал: никогда он не причинял этим женщинам вреда и может лишь молиться, чтобы Господь простил их. Затем Грандье увидел Луи Муссо, мужа Филиппы и одного из самых своих непримиримых врагов. Грандье попросил Муссо позабыть о прошлом и с оттенком своей знаменитой учтивости добавил:

– Я умираю вашим наипокорнейшим слугой.

Муссо молча отвернулся.

Не все враги Грандье вели себя не по-христиански. К примеру, Рене Бернье, один из священников, что свидетельствовали против Грандье, когда он обвинялся в неподобающем поведении, протолкался к обреченному, попросил у него прощения и пообещал отслужить за него мессу. Грандье взял руку Бернье и благодарно приложился к ней губами.

На площади Святого Креста собралось шесть с лишним тысяч зрителей – в то время как площадь эта могла вместить три тысячи, и то со скрипом. В окружающих ее домах не осталось ни единого окна, которое не было бы арендовано; любопытные залезли на крыши, уцепились за горгульи на церковных стенах. Для судей во главе с Лобардемоном, а также для друзей Лобардемона был устроен высокий помост. Однако к тому времени, как процессия дотащилась до места казни, помост успела занять ушлая чернь. Гвардейцы не без труда разогнали нечестивых пиками и алебардами. Водворению важных персон на законные места предшествовала самая настоящая битва.

Да что там важные персоны – сам виновник сборища едва сумел добраться до собственного эшафота. Добрых полчаса Грандье преодолевал последнюю сотню ярдов, причем гвардейцам пришлось бороться буквально за каждый дюйм пути.

Массивный столб пятнадцати футов высотой врыли в землю возле северной стены церкви. У подножия столба лежали горы хвороста, поленьев и соломы, а для жертвы, которая не могла самостоятельно сохранять вертикальное положение, в двух футах над материалом для розжига к столбу прибили железное сиденье. К слову, событие, столь важное и столь поучительное, обошлось организаторам совсем недорого. Некто Дельяр получил девятнадцать ливров шестнадцать су за «дрова для костра для Урбена Грандье, а также за столб, к коему сказанный Грандье был привязан». «Железное сиденье в двенадцать фунтов весом обошлось в три су четыре денье за каждый фунт металла, заодно с шестью гвоздями для прибивания оного сиденья к столбу для Урбена Грандье». Кузнец Жакье получил за всё про всё сорок два су. Пять лошадей для лучников весьма любезно предоставил на один день господин прево города Шинона; за аренду повозки с шестью мулами и двух возниц некоей вдове Морен было заплачено сто восемь су. Четыре ливра стоили рубашки осужденного – простая, в которой его пытали, и пропитанная серой, в которой ему надлежало гореть. Двухфунтовая остроконечная свеча для церемонии покаяния стоила сорок су, вино для палачей – тринадцать су. Приплюсуем плату привратнику церкви Святого Креста и паре его помощников – и получим общую сумму. Она составила двадцать девять ливров, два су и шесть денье.

Обреченного вытащили из повозки, усадили на железное сиденье – к церкви спиной, к судьям лицом – и крепко привязали ремнями. Заодно с судейским помостом, Грандье глядел и на дом, где когда-то его принимали как родного; где он вышучивал мэтров Адама и Маннори, где зачитывал вслух отрывки из писем Катрин Хаммон, где учил латыни и обольщал юную девицу, где превратил лучшего друга в самого непримиримого из врагов. Теперь он, этот бывший друг Луи Тренкан, сидел у окна гостиной в компании каноника Миньона и Тибо. При появлении бритого наголо шута все трое разразились торжествующим хохотом. Грандье поднял голову, встретился глазами с каждым из троих. Тибо помахал ему, как старому приятелю, а Тренкан, тянувший белое вино с водой, поднял бокал, как бы говоря: пью за отца моей незаконнорожденной внучки.

Грандье потупился. Отчасти – потому что вспомнил уроки латыни и брошенную им рыдающую Филиппу; отчасти из страха, как бы вид торжествующих врагов не ожесточил его сердце и не заставил забыть, что Бог – здесь, рядом с ним.

Кто-то коснулся плеча Грандье. Это был Ла Гранж, капитан гвардейцев. Он просил прощения за то, что ему надлежало исполнить. Получив прощение, Ла Гранж пообещал: во-первых, обреченному дадут слово перед смертью, а во-вторых, его задушат прежде, чем вспыхнет пламя. Грандье поблагодарил молодого человека, тот отвернулся, чтобы велеть палачу готовить петлю.

Тем временем святые отцы занимались изгнанием бесов.

– Воззрите на Крест Господень, бегите, тьмы врагов; победил Лев от колена Иудина, корень Давидов; изгоняю тя, исчадие, из хвороста сего, именем Господа Отца Всемогущего, именем Иисуса Христа Спасителя нашего, именем Духа Святого…

Монахи кропили хворост, поленья, солому, тлеющие угли в жаровне, что стояла наготове; кропили землю, кропили воздух, кропили осужденного, палачей и зрителей. Клялись: на сей раз никакие бесы не предотвратят страданий богомерзкого Грандье; на сей раз боль телесная достигнет пределов выносимого. Грандье предпринял несколько попыток обратиться к собравшимся, но, стоило ему раскрыть рот, монахи плескали ему в лицо святой водой, а то и били по губам железным Распятием. Если Грандье удавалось увернуться от удара, монахи торжествовали – как же, теперь всем видно, что колдун отвергает Спасителя. В течение всего процесса экзорцизма отец Лактанс выкрикивал:

– Dicas! Dicas! Сознайся!

Латинское словцо запало в память зрителей; кошмарный и недолгий остаток своей жизни францисканец в Лудене за глаза назывался не иначе как отцом Дикасом.

– Dicas! Dicas!

В тысячный раз Грандье повторил, что сознаваться ему не в чем. И добавил:

– Теперь благословите меня и дайте мне умереть.

Благословлять Лактанс отказался, что возмутило толпу. Действительно, то была неслыханная, антихристианская жестокость. С неохотой отец Лактанс полез по вязанкам хвороста и поцеловал Грандье в щеку.

– Иуда! – донеслось из толпы, и несколько новых голосов подхватили: – Иуда! Иуда!

Лактанс расслышал, как его называют. В приступе неконтролируемой ярости он спрыгнул на землю, схватил пук соломы, поджег и ткнул этим факелом в лицо своей жертве. Пусть сознается, кто он такой есть на самом деле! Слуга дьявола! Пусть сознается, пусть объявит всем, кто его хозяин!

– Отче, – произнес Грандье со смирением, которое столь резко и странно контрастировало с истеричной злобой обвинителей. – Совсем скоро я узрю Господа, коему ведомо, что я говорил только правду.

– Сознайся! – взвизгнул Лактанс. – Сознайся! Тебе жить осталось считаные мгновения.

– Считаные мгновения, – медленно проговорил Грандье. – Считаные мгновения – и я отправлюсь на иное судилище, страшное и праведное; скоро и ты, отче, последуешь туда за мною.

Не желая слышать более ни слова, отец Лактанс своим соломенным факелом поджег основание костра. При ярком дневном свете пламя было почти невидимым. Быстро и бесшумно поползло оно по хворосту, стало разрастаться, загудело. Отец Архангел, находившийся с другой стороны столба, тотчас последовал примеру отца Лактанса. В недвижном знойном воздухе заголубела тонкая струйка дыма. Через несколько секунд с веселым потрескиванием, какое сопровождает обычно распитие пунша (как славно, как уютно глядеть на пылающую чашу зимним вечером!), занялась вязанка хвороста.

Грандье услышал эти звуки, обернулся. Сбоку от него весело плясало пламя.

– Разве такой конец вы мне обещали? – выкрикнул он, обращаясь к Ла Гранжу. В голосе были отчаяние и возмущение.

Божественное присутствие куда-то делось. Рядом с Грандье, здесь и сейчас, не стало ни Господа Бога, ни Иисуса Христа – только животный страх.

Ла Гранж обругал монахов, попытался погасить пламя. Но занялось уже по всему диаметру, да вдобавок отец Транквиль тыкал соломенным факелом за спиной Грандье, а отец Лактанс поджигал новый пук соломы.

– Душите его! – распорядился Ла Гранж, а зрители подхватили:

– Душите его, душите!

Палач метнулся за удавкой, но оказалось, кто-то из капуцинов под шумок хитро запутал веревку. Пока ее распутали – стало поздно. Между палачом и жертвой, которую он намеревался избавить от последней агонии, теперь гудело пламя, колыхалась завеса дыма. Святые отцы кропили огонь – в хворосте ведь могли оставаться бесы:

– Изгоняю тя, исчадие ада…

Вода шипела на раскаленных поленьях, мигом превращалась в пар. Из самого буйства огненных языков донесся вопль. Ясно: молитвы начали действовать. Монахи на минуту отвлеклись от своего занятия, вознесли хвалу Господу; затем, вдохновленные успехом, с удвоенной энергией продолжили бесогонство.

– Низвержен дракон великий, змий древний, весь мир совративший…

Тут, буквально из ниоткуда, появилась огромная черная муха, с разгону ударила отца Лактанса промеж глаз и упала прямо на раскрытый требник. Муха – да еще величиной с грецкий орех! А ведь Вельзевул известен как Повелитель мух!

Отец Лактанс возвысил голос, желая заглушить гул пламени:

– Повелевает тебе Мученик Святой, повелевает тебе Бог Всевышний…

С неестественно громким жужжанием муха поднялась на крыло и ринулась прямо в огонь.

– Искоренись и беги от Церкви Божией, от душ по образу Божию сотворенных и драгоценною кровию Агнца искупленных…

Внезапно вопли сжигаемого перешли в кашель. «Негодяй решил провести святых отцов, умереть от удушья! Не выйдет! Не дам свершиться последней из сатанинских козней!» – с такой мыслью отец Лактанс плеснул на пламя святой водой.

– Изгоняю тя, тварь, порождение смрада и дыма! Да не удастся дьявольский обман…

Сработало! Кашель прекратился. Из пламени послышался выкрик, затем настала тишина. И вдруг, к ужасу францисканца и капуцинов, черная фигура на столбе заговорила на латыни:

– Господи, помилуй мя.

И перешла на французский:

– Прости им, прости врагам моим.

Снова кашель. А через мгновение ремни, которыми был привязан Грандье, перегорели, и несчастный боком повалился на пылающие поленья.

Огонь продолжал бушевать, монахи продолжали брызгать святой водой и бубнить молитвы. С церковной крыши вдруг спланировала стая голубей. Птицы закружились над дымом и пламенем. Толпа завопила, гвардейцы замахали алебардами, а Лактанс и Транквиль – кропилами, чтобы святая вода попала на голубиные крылья. Напрасно. Голуби не желали улетать. Они ныряли, казалось, прямо в пламя, их крылья почернели от копоти. Чудо было налицо. Враги Грандье сочли голубей бесами, явившимися за душой колдуна; друзья Грандье решили, что голуби символизируют Дух Святой, а значит, доказывают невиновность сожженного заживо. Никому и в голову не пришло, что голуби – просто птицы, и ведут они себя согласно своей природе, по счастью, отличной от природы человеков.

Когда костер догорел, палач взялся за лопату и сделал четыре броска. В полном соответствии с приговором, прах колдуна был развеян по четырем сторонам света. Тут к пепелищу ринулись зрители. Обжигаясь, мужчины и женщины шарили в горячей золе. Они искали зубы, кусочки черепа и тазовых костей – любую малость, которая была бы обугленной плотью. Кое-кто из этих людей просто хотел принести домой «сувенир»; но большинство жаждали найти талисман на удачу или на любовь, верное средство от мигрени, запора и злобы врагов. Причем талисманы одинаково эффективно действовали бы независимо от виновности Грандье. Ибо за чудотворную силу отвечает не происхождение талисмана, а репутация сожженного. На протяжении истории определенный процент людей поправлял здоровье или добывал счастье посредством абсолютно любых предметов – если только они были грамотно разрекламированы. Тут и французский город Лурд – место паломничества недужных; тут и ведьмовство, и воды священного Ганга, и патентованные снадобья, и миссис Эдди, о которой мы уже упоминали, и рука святого Франциска Ксавирия, и свиные кости, которые чосеровский продавец индульгенций носил в склянке для всеобщего обозрения и поклонения. Если Грандье, как утверждают капуцины, и впрямь колдун – что ж, отлично: волшебная сила сохраняется даже в прахе колдуна. Не менее ценны останки Грандье в том случае, если он пострадал безвинно: значит, он – мученик, вроде как святой. Вскоре почти весь пепел был разобран. Усталые донельзя, с пересохшими глотками, но крайне довольные – ведь карманы распирало от талисманов – туристы и луденцы разошлись по тавернам – утолять жажду, или по домам – им хотелось поскорее сбросить башмаки с натертых ног.

Тем же вечером, после наикратчайшего отдыха и наискромнейшего ужина, добрые отцы собрались в урсулинской обители. Мать-настоятельница подверглась очередному сеансу экзорцизма, привычно забилась в конвульсиях и ответ на вопрос Лактанса о мухе отвечала, что муха была бесом по имени Барух, близким приятелем Грандье. Почему Барух имел наглость упасть прямо на молитвенник? Сестра Жанна изогнулась так, что затылком уперлась в собственные пятки, затем села на шпагат и, наконец, объяснила, что бес пытался отправить святую книгу в пламя. Прозвучало до того убедительно, что святые отцы решили пойти почивать, сеанс же экзорцизма продолжить поутру – на публике.

Назавтра урсулинок повезли в церковь Святого Креста. Большая часть туристов еще оставалась в Лудене, и церковь была переполнена. Настоятельница подверглась экзорцизму, после обычных предваряющих телодвижений идентифицировала себя как Изакарона – единственного беса, что еще оставался в ее теле, ибо остальные отправились в ад на прегнусное сборище по случаю прибытия души Урбена Грандье.

Должным образом допрошенная, сестра Жанна подтвердила комментарии экзорцистов относительно Грандье – а именно, что, когда Грандье взывал к Господу, он разумел Сатану, а когда отвергал дьявола, на самом деле отвергал Христа.

Затем Лактансу вздумалось узнать, каким конкретно пыткам подвергается в аду проклятый колдун. Сестра Жанна немало разочаровала его, сказавши, что худшая из пыток для души Грандье – тот факт, что она, душа, лишилась Господа.

Разумеется, страшнее этого и быть ничего не может. Но как насчет физических страданий?

Пришлось надавить на сестру Жанну; лишь тогда она догадалась, что Грандье «подвергается особой пытке за каждый из своих грехов, в особенности за грехи плотские».

Ну а как прошло сожжение? Смог ли дьявол уберечь негодяя от мук пламени?

Увы, вздохнул Изакарон. У Сатаны ничего не вышло. Вот если бы огонь не был благословлен – о, тогда Грандье ничего бы не почувствовал. Но из-за трудов Лактанса, Транквиля и Архангела он мучился неописуемо; да, неописуемо.

– В сравнении с теперешними муками то была щекотка! – вдруг выкрикнул отец-экзорцист. И живо свел разговор обратно к преисподней. На какой круг ада помещен Грандье? Как его принял Люцифер? Что конкретно делают с ним в этот вот миг? Изакарон сестры Жанны из кожи вон лез, стараясь потрафить с ответами. Когда же воображение Изакарона стало сдавать, сестра Жанна задергалась в конвульсиях, и на смену Изакарону явился Бехерит.

В тот вечер все монахи заметили, как бледен и как странно рассеян отец Лактанс. Уж не занемог ли он?

Отец Лактанс покачал головой. Нет, он в добром здравии. Только… только ведь узник просил пустить к нему отца Грийо – а они, монахи, отказали. Не согрешили ли мы, о братья, не дав приговоренному исповедоваться?

Монахи в один голос принялись уверять Лактанса, что вовсе это не грех; впрочем, успеха они не добились. Лактанс не спал всю ночь, а наутро у него открылась горячка.

– Господь меня наказывает, сам Господь, – повторял в бреду Лактанс.

Мэтр Маннори пустил ему кровь, мэтр Адам поставил клистир. Жар удалось сбить, однако ненадолго. Вскоре у Лактанса начались видения, он слышал голоса. Грандье кричал под пыткой. Грандье, объятый пламенем, просил Господа простить врагов его. А потом Лактансу явились бесы – целые рои бесов. Они вторглись в тело святого отца, заставили его биться, дрыгать ногами и грызть подушки. Они наполнили его уста отборной бранью.