Помоги проекту - поделись книгой:
В Лудене время от времени пытались проводить самые простые лингвистические тесты. Вот отчет об инциденте, который де Нион, свято веривший в бесноватость урсулинок, считает неоспоримым чудом. Итак: на греческом языке епископ Нимский велел сестре Кларе подать ему четки и прочесть «Ave, Maria». Сестра Клара принесла булавку, затем – анисовое семя. Когда ей было сказано повиноваться, она произнесла: «Похоже, вы ждете чего-то другого». В конце концов она принесла четки и согласилась прочесть требуемую молитву.
В большинстве случаев чудеса производили еще меньше впечатления. Все урсулинки, не знавшие латыни, были одержимы бесами, которые также латынью не владели. Чтобы объяснить сей странный факт, один из экзорцистов-францисканцев на мессе выдал: попадаются, дескать, бесы образованные, а попадаются и необразованные. Дальше – больше. Из бесов, наличествовавших в Лудене, все образованные вселились почему-то в сестру Жанну. Впрочем, даже и они, судя по всему, учились в свое время кое-как. Приведем выдержку из протокола сеанса, который над сестрой Жанной свершали в присутствии де Серизе в ноябре 1632 года, 24-го числа. «Отец Барре поднимает облатку и вопрошает дьявола: „Quem adoras?” Ответ: „Jesus Christus”. Тогда господин Даниэль Дрюэн, судебный заседатель, весьма громко заметил: „Этот бес не тверд в грамматике”. Экзорцист изменил форму вопроса: „Quis est iste quem adoras?” „Jesu Christe”, – произнесли уста монахини. Тут сразу несколько свидетелей фыркнули: „Какая скверная латынь!” Однако экзорцист заявил, что монахиня сказала на самом деле: „Adoro te, Jesu Christe”[76]. И тотчас же вошла низкорослая монахиня, хохоча и повторяя „Грандье, Грандье”, а вслед за ней с лошадиным ржанием вбежала послушница, сестра Клара».
Бедняжка Жанна! Латинской грамматики она так и не осилила, заплутала в дебрях падежных окончаний. Выдала все, что помнила – именительный падеж, винительный, звательный. А эти говорят: латынь, мол, у нее плохая!
Де Серизе тем временем объявил, что поверит в одержимость, если «сказанная мать-настоятельница ответит на два-три его вопроса». Она не ответила – рухнула на пол, повторила проверенный трюк с конвульсиями и завываниями.
Назавтра после этого неубедительного шоу отец Барре явился к де Серизе и сказал, что намерения его чисты, он беспристрастен и злого умысла он не имеет. «Приложив к темени дароносицу, он стал призывать на себя проклятия, если только и впрямь поступал не по совести, если принуждал урсулинок к обману. Когда он выдохся, дароносицу взял приор кармелитов, выступил вперед и так же, с дароносицей на голове, принялся клясться, поминать Дафана и Авирона – мол, пусть он будет проклят, как они, если только погрешил в случае с урсулинками». Барре и приор, возможно, верили столь истово, что оказались слепы к истинной природе своих действий; их неподдельный фанатизм подтверждается и страшными клятвами. Зато каноник Миньон благоразумно никаких дароносиц к темени не прикладывал и громов с молниями на себя не накликивал.
Среди знатных британских путешественников, посетивших Луден за годы процесса над урсулинками, был юный Джон Мейтленд, будущий герцог Лодердейл. Отец Мейтленда рассказывал сыну об одной крестьянке из Шотландии, устами которой бес поправлял на проповедях пресвитерианского священника, нетвердого в латыни. Неудивительно, что мальчик свято уверовал в бесноватость. Надеясь воочию увидеть проявления оной, Джон Мейтленд предпринял два путешествия на континент – одно в Антверпен, другое в Луден. В обоих городах его ждало разочарование. В Антверпене он увидел «лишь несколько толстомясых голландских девок, кои терпеливо внимали экзорцистам, а затем блевали самым омерзительным образом». В Лудене было чуть занимательнее – но, увы, едва ли убедительнее. «Поприсутствовав на трех или четырех сеансах в церкви и услыхав только, как распутные девки распевают по-французски непристойные куплеты, я заподозрил
Итак, францисканец утверждал, что бесы необразованные; иезуит – что они не бывали за морями. Как ни крути, а подобные объяснения бесовской неспособности понимать иностранные языки – хромают. Специально для неверующих урсулинки вместе с отцами-экзорцистами измыслили парочку дополнительных (по их разумению, более убедительных) версий. Если, к примеру, бесы не владеют греческим или древнееврейским, так это потому, что они заключили договор с Грандье, а в договоре был особый пункт: ни при каких обстоятельствах бесам не дозволялось выдавать свое знание греческого и древнееврейского. Ну а кому и эта версия кажется сомнительной, так вот же версия финальная, и попробуйте-ка, прицепитесь к ней: Господу Богу неугодно, чтобы эти конкретные бесы владели иностранными языками. Deus non vult – или, как выражалась на своей ломаной латыни сестра Жанна – Deus non volo. Если иметь в виду сознание – грамматическая ошибка в лице глагола объясняется тем, что сестра Жанна была недоучкой. Однако странным образом речевые ошибки зачастую исполнены особого смысла. На подсознательном уровне эта фраза – «Я, Господь, не хочу» – вполне могла объясняться раздутым эго сестры Жанны.
Тесты на ясновидение монахини сдавали столь же неудачно, сколь и тесты лингвистические. Например, де Серизе устроил так, чтобы Грандье на день отправился к одному из его, Серизе, коллег. Затем де Серизе возвратился в урсулинскую обитель и в процессе экзорцизма спросил настоятельницу, где сейчас находится Грандье. Без колебаний сестра Жанна ответила: «В главной зале замка д’Арманьяка».
В другой раз один из Жанниных бесов заявил, будто должен ненадолго отлучиться в Париж, где преставился прокурор Парламента некто месье Пруст; его душу надо якобы препроводить в преисподнюю. Запрос в Париж выявил, что господин по фамилии Пруст не служил в тамошнем Парламенте, и вообще, в названный день у них прокуроры не умирали.
Во время процесса над Грандье другой Жаннин бес поклялся на Святых Дарах, будто колдовские книги Грандье хранятся в доме Мадлен де Брю. Был проведен обыск. Колдовских книг не нашли – но хоть Мадлен перепугали, унизили и вообще вывели из равновесия – как и хотелось матери-настоятельнице.
Жан-Жозеф Сюрен признается, что монахиням случалось опростоволоситься на испытаниях, которые устраивали им чиновники, а также во время шоу для приезжей любопытствующей знати. Провалы были столь часты, что очень многие из братьев-иезуитов отказывались объяснять луденские события вмешательством сверхъестественных сил; по их мнению, урсулинки просто страдали от меланхолии и бешенства матки. Сюрен подчеркивает, что эти скептики никогда не задерживались в Лудене долее чем на несколько дней. Однако, подобно божественным бесплотным сущностям, сущности адские проявляют себя, если следить за ними неустанно и неотрывно. День и ночь, не сходя с места, месяцами нужно нести караул – тогда и увидишь либо услышишь бесов. Рассказывая об одном экзорцисте, который именно так и поступал, Сюрен утверждает, будто сестра Жанна регулярно читала мысли сего терпеливого монаха. Действительно, странно было бы, если бы женщина столь восприимчивая и столь истеричная, проведя чуть ли не три года бок о бок с таким же восприимчивым духовным наставником, не сумела выстроить с ним элементарной телепатической связи. Доктор Эренвальд[78] и другие ученые уверены: подобная связь порой возникает на сеансах психотерапии. А ведь отношения между бесноватым и бесогоном, пожалуй, куда интимнее, нежели между психиатром и невротиком. Мы же помним: в данном конкретном случае бесогона одолевали те же бесы, что и его пациентку.
Сюрен, таким образом, был совершенно уверен, что мать-настоятельница время от времени весьма успешно читала мысли окружающих. Однако христианская догма считает такое умение верным признаком бесноватости; ну или, как вариант, допускает, что человек наделен высшей божественной благодатью. Соображение насчет естественного умения, которое в латентном состоянии присутствует буквально у всех людей, вот только проявляется у немногих, кажется, не посещало Сюрена – впрочем, как и его современников, да и предшественников тоже. Либо телепатия и ясновидение не существуют как феномены – либо существуют, но являются «работой» бесплотных духов, которые, конечно, суть бесы (если только ясновидец-телепат не признан святым). Сюрен лишь в одном пункте отклонился от ортодоксальной догмы: он верил, что бесы читают мысли напрямую, в то время как большинство авторитетных теологов придерживались мнения, будто бесы угадывают мысли по телодвижениям, мимике и т. п.
В «Молоте ведьм» сказано (и подкреплено самыми что ни на есть авторитетными заверениями), что бесы не способны поселиться в человеческих воле и разуме – им в удел может достаться только тело, да еще те области мозга, которые прямо связаны с телесными функциями. Как правило, бесы даже не оккупируют тело целиком, но поселяются в отдельных органах, а то и в группе мышц или в кости. Пилле де ла Меснардье, один из кардинальских личных врачей, оставил нам список, где указаны все места, занятые луденскими бесами в телах урсулинок. Левиафан, утверждает де ла Меснардье, поселился прямо посередке лба матери-настоятельницы. Бехерит – в животе, Балаам – под вторым правым ребром, Изакарон – под нижним левым ребром. С сестрой Луизой от Иисуса дела обстояли так: Еазаз и Карон поселились под сердцем и в середине лба соответственно. Сестра Агнеса де ла Мотт-Барасе имела Асмодея под сердцем и Бехерита возле диафрагмы. В теле сестры Клары де Сазилье уместились сразу семеро – Забулон во лбу, Нефтали в правой руке, Сан Фен, порой называвший себя Грандье, – под вторым ребром справа, Элими с одной стороны живота, Враг девственниц – в шее, Веррин в левом виске и Конкуписенс из херувимского чина – в левом ребре. Сестра Серафика была заколдована через живот посредством капли воды, в которую вселился Барух; правда, иногда он давал порулить другому бесу, Карро. Сестра Анна д’Эскубло имела, опять же, в животе, листочек барбариса, которым заведовал Элими, заодно уж и наблюдая за черносливом в животе ее сестры. Среди послушниц выделялась Элизабет Бланшар – у нее по бесу жило в каждой подмышке, да еще Уголь Разврата – в левой ягодице. Прочие носили бесов кто в пупке, кто под сердцем, кто под левым соском. Четверо бесов заняли тело сестры Франсуазы Филатро – Гинниллион жил во лбу, Жабель рыскал по всему организму, Буффетизон выбрал себе пупок, а Собачий Хвост из архангельского чина оккупировал утробу.
Из своих обиталищ бесы по очереди выбирались и воздействовали на телесные гуморы, на настроение, чувства и воображение. Так они и влияли на разум, даром что не могли занять его. Воля – свободна, пониманием заведует один Господь Бог. Отсюда вывод: бесноватым не дано читать мысли. Если время от времени бесы и угадывают что-нибудь, то лишь из-за своей беспримерной ушлости, из-за умения по поведению человека понять, чем занят его разум.
Возможно, у луденских урсулинок и впрямь проявлялись некие экстрасенсорные способности (по крайней мере, Жан-Жозеф Сюрен в этом не сомневался). Однако, если такие проявления и были – они были случайны и нерегулярны, и никогда не происходили при представителях закона или при врачах. Согласно церковной доктрине, экзорцист способен подчинить себе любого беса. Если же бесноватая особа после соответствующих манипуляций не может показать ничего экстрасенсорного, значит, по правилам теологической и юридической игры, особа сия не является бесноватой. К несчастью для Грандье, да и для всех вовлеченных в процесс, луденская игра велась не по правилам.
Перейдем теперь от ментальных критериев одержимости к критериям физическим. Что касается левитации, сестра Жанна подстраховалась еще в самом начале процесса: мол, ее бесы заключили с Грандье договор, особая статья коего запрещает им перемещения Жанниного тела по воздуху. Всякий же, кому охота поглядеть на подобные чудеса, есть обуян чрезмерным любопытством, отнюдь не угодным Господу Богу (вспомним хромую латынь сестры Жанны: «Я, Господь, не хочу»). Впрочем, среди урсулинок нашлись такие, что заверили де Ниона: дескать, «настоятельница поднималась над полом и зависала в воздухе на высоте в двадцать четыре дюйма». Де Нион был человек честный, уж конечно, верил в то, что говорил – вот и лишний пример, указывающий, сколь осторожно следует относиться к заявлениям истово верующих.
Прочие сестры не страдали излишней стыдливостью, подобно своей настоятельнице. Так, в начале мая 1634 года бес Еазаз посулил, что его усилиями сестра Луиза от Иисуса зависнет в трех футах над полом. Не желая уступать ему, другой бес, Цербер, обещал сделать то же самое с сестрой Катериной от Успения. Увы, ни одной из девиц не удалось оторваться от пола даже на дюйм. Чуть позднее Бехерит, обитавший внизу живота сестры Агнесы де ла Мотт-Барасе, поклялся сорвать с Лобардемона головной убор и забросить на крышу церкви. Собралась целая толпа – но чуда не произошло. В дальнейшем все бесовские обещания касательно левитации встречались экзорцистами вежливым отказом.
На предмет нечеловеческой силы урсулинок проверял шотландец, доктор Марк Дункан, глава протестантского коллежа в Сомюре. Схвативши одну из бесноватых за запястья, доктор Дункан легко предотвратил серию оплеух, которыми урсулинка хотела его наградить. После столь унизительной демонстрации бесовской слабости отцы-экзорцисты ограничили допуск недоверчивых к экспериментам. Отныне им, недоверчивым, дозволялось только совать пальцы сестрам в рот и ждать: укусит бес или не укусит? Когда доктор Дункан и еще несколько человек отказались от этого предложения, истинно верующие решили: отказ – знак согласия с истинностью одержимости святых сестер.
Из вышесказанного должно быть очевидно, что если, как учит римско-католическая церковь, экстрасенсорные способности являются признаком бесноватости (или – помним об этом – свидетельством особой благодати), то луденские урсулинки были просто истеричками, угодившими в руки не врага и не Господа Бога – но шайки бесогонов, кои все до одного были суеверны и жаждали славы, да еще, выборочно, отличались нечистоплотностью и садистскими наклонностями.
Итак, никаких экстрасенсорных способностей – ни левитации, ни телепатии, ни ясновидения; и что прикажете делать отцам-экзорцистам, чем крыть? Пришлось им выдвинуть аргументы менее убедительные. Урсулинки, заявили святые отцы, одержимы, ибо чем еще, как не одержимостью, объясняются их срамные телодвижения и богохульные речи? «В какой школе проституток и безбожниц, – вопрошает отец Транквиль, – понабрались они этого, кто учил их выплевывать непристойности и кощунственные мерзости?» Де Нион, чуть ли не хвастаясь, заверяет, будто сестры «использовали выражения столь непотребные, что и самый распутный мужчина устыдился бы их слушать, и столь бесстыдно заголялись, предлагая свои тела всем присутствующим, и принимали позы, о которых наверняка не ведали даже обитательницы грязнейшего из борделей»[79]. Что касается выкриков – они были «непотребны до крайней степени; нормальный человек такого и нарочно не придумает».
Какое трогательное простодушие! Увы, человек способен придумать все, что угодно. «Мы знаем, кто мы такие, но не знаем, чем можем стать», как говорила Офелия. Практически каждый из нас способен практически на все. Это относится и к особам, воспитанным в самой строгой морали. Действие так называемой индукции распространяется не только на низшие уровни мозга и нервной системы. Нет, оно сказывается также на коре головного мозга и является физической основой амбивалентности любого чувства, каковая амбивалентность – поистине феномен человеческой психологии[80]. Всякий позитив имеет свой негатив. Когда мы смотрим на красное пятно, нам видится зеленая кромка этого пятна. Группы мышц противоположного назначения «запускают» друг друга. На более высоком уровне ненависть соседствует с любовью, уважение и трепет порождают насмешку. Словом, индуктивный процесс – вездесущ. В Жанну и других урсулинок с детства вколачивали религию и нормы морали, сводившиеся к целомудрию. Благодаря индукции эти уроки пробудили в мозге некий психофизический центр, откуда стали поступать наставления совсем иные, прямо противоположные – насчет безбожия и бесстыдства. (Кстати, любое собрание духовных писем пестрит упоминаниями кошмарных искушений веры и целомудрия, каковым искушениям особенно подвержены лица, алкающие божественного совершенства. Добрые наставники подчеркивают, что искушения – дело обычное и даже неизбежное для избравших духовный путь; бояться их не надо[81].) В обычное время урсулинки подавляли свои негативные мысли и чувства уже на подсознательном уровне; или если они таки вырывались в сферу сознания, то женщины, по крайней мере, не давали им вылиться в слова или действия. Изможденная психосоматическим расстройством, зарвавшаяся от возможности предаваться запретным и нереализуемым фантазиям, мать-настоятельница утратила контроль над нежелательными результатами индуктивного процесса. Истеричность заразна, вот примеру Жанны и последовали ее подчиненные. Скоро вся обитель выкидывала фортели, изрыгала богохульства и непристойности. Экзорцисты, руководствуясь то ли соображением, что публичность пойдет на пользу их почтенным орденам и всей Церкви в целом, то ли намеренно сделав урсулинок инструментами для уничтожения Грандье, изо всех сил раздували скандал. Монахинь вынуждали «работать на публику», богохульствовать для знатных посетителей и потешать посетителей менее знатных проявлениями редкого бесстыдства. Мы помним, что в начале мать-настоятельница не считала себя одержимой. Лишь когда ее исповедник и остальные экзорцисты неоднократно сообщили ей, что ее тело суть обиталище бесов, Жанна поверила в свою бесноватость, а главное, уяснила себе свою задачу – действовать как бесноватая. То же относится к прочим урсулинкам. Из памфлета, опубликованного в 1634 году, узнаём: сестра Агнеса во время сеансов не раз говорила, что вовсе не одержима, что ее в этом убеждают монахи, дабы подвергать всяким экзорцистским процедурам. Далее читаем: «Когда, 26 июня, экзорцист случайно капнул ей на губу горящей серой, сестра Клара, бедняжка, разрыдалась и посетовала: ей, мол, внушили, что она одержима, и она почти поверила – так зачем же с ней столь жестоко обращаться?» Работа, начатая простой истерией, была довершена предположениями Миньона, Барре, Транквиля и остальных. Что интересно – современники всё отлично понимали. Анонимный автор выше процитированного памфлета пишет: «Допустим, никто не мошенничает, но значит ли это, что монахини и впрямь одержимы бесами? Разве невозможно было им, в помрачении разума, поддаться игре воображения и поверить, что в них обитают бесы?» Подобное, рассуждает автор далее, могло случиться с урсулинками по одной из трех причин. Во-первых, вследствие продолжительного поста и мыслей об аде и Сатане. Во-вторых, вследствие определенных замечаний исповедника – эти замечания могли заронить в сестер мысль об одержимости. «В-третьих, исповедник, увидав, что сестры ведут себя странно, сам в своем невежестве вообразил их одержимыми либо заколдованными, а потом, имея влияние на их разум, и внушил сие убеждение своим духовным дочерям». В нашем случае верно третье предположение. Подобно отравлениям ртутью и сурьмой в старые времена, подобно отравлениям сульфаниламидными препаратами в наше время, а также летальным исходам при неграмотном применении сыворотки, луденские события были ятрогенным заболеванием – то есть таким, которое вызывает либо усугубляет сам врач. Вина экзорцистов представляется чудовищной, если вспомнить, что они своими действиями грубо нарушали церковные правила. Согласно этим правилам, сеансы должны проводиться без свидетелей, бесам нельзя давать слово и ни в коем случае нельзя верить, но, напротив, следует выказывать им всяческое презрение. В Лудене урсулинок выставляли перед толпами народа; бесов не только выслушивали, но и интересовались их соображениями по всем вопросам, от секса до пресуществления; бесовские речи считали истиной, а самих бесов привечали как важных гостей из другого мира – гостей, чье мнение авторитетно почти как сама Библия. Если бесы богохульствовали или сквернословили – что ж, таков их стиль, на то они и исчадия ада. Вдобавок богохульства и ругательства привлекают публику. Она буквально упивалась – и возвращалась назавтра. Количество зрителей давно уже исчисляли тысячами.
Сверхъестественно богомерзкие речи и более приземленная брань… Если сомневающимся этого мало, так в арсенале монахинь имеются акробатические трюки. Неужто и они – не доказательство бесноватости? Левитация, правда, не удается; но святые сестры, не умея воспарить над полом, могут зато вытворять всякие штуки НА полу. Порой, свидетельствует де Нион, «одержимая закидывала левую ногу за плечо и касалась щеки. Также сестры умели изогнуться, чтобы нога прошла над головой и большой палец ноги дотронулся до носа. А иные раскидывали ноги в стороны сидя, так что между телом и полом не видать было щели. Мать-настоятельница, например, растягивалась весьма сильно – расстояние между пальцами правой и пальцами левой ноги достигало семи футов. В самой же настоятельнице было всего четыре фута росту». Читая об этом, поневоле приходишь к выводу, что женская душа, будучи по природе своей христианкой, является заодно и мажореткой. Вечная Женственность тяготеет к акробатике и эксгибиционизму – эта тяга в ней глубоко запрятана, однако только и ждет случая, чтобы проявиться каким-нибудь сальто или кувырком назад. В монастыре, понятно, такие случаи выпадают нечасто. Понадобилась семерка бесов и каноник Миньон, чтобы создать ситуацию, в которой сестре Жанне наконец-то удалось сесть на шпагат.
Тот факт, что монахини находили глубокое удовлетворение в гимнастических упражнениях, подтверждает и де Нион. По его свидетельству, хотя в течение нескольких месяцев сряду монахини «дважды в день подвергались бесовским пыткам», их здоровье ничуть не страдало. Напротив: «даже самые болезненные весьма окрепли с тех пор, как сделались одержимы». Да и стоит ли удивляться? На волю вырвались латентные мажоретки заодно с латентными танцовщицами кабаре; похоже, впервые в жизни бедные девушки, насильно спроваженные в монастырь, были по-настоящему счастливы.
Увы, счастье время от времени омрачалось – и чем же? Периодами просветления! Урсулинки вдруг спохватывались и начинали отдавать себе отчет в том, что с ними делают и что они сами делают с несчастным, который стал героем их любовных фантазий. Мы уже видели, как сестра Клара 26 июня жаловалась на жестокое обращение с нею экзорцистов. Чуть позднее, 3 июля, в часовне, она разрыдалась и, всхлипывая, объявила все ранее сказанное ею о Грандье ложью и клеветой, к коей ее принудили отец Лактанс, каноник Миньон и кармелиты. Через четыре дня, когда муки совести стали несносны, сестра Клара предприняла попытку побега, но была почти сразу же поймана и водворена на место добрыми отцами-экзорцистами, не обращавшими внимания на сопротивление и слезы несчастной девушки. Зато сестра Агнеса (та самая «прелестная дьяволица», которую Киллигрю год спустя видел попираемой отцом-капуцином) осмелела. Публика собралась и с нетерпением ждала, когда же Агнеса вновь оголит свои аппетитные ножки – а она, заливаясь слезами, взмолилась: спасите, мол, люди добрые, меня из экзорцистского плена. Напрасно: последнее слово всегда оставалось за экзорцистами. Мольбы сестры Агнесы, неудачное бегство сестры Клары, ее же отступничество и атаки тревоги – что это, как не дело рук повелителя и защитника Грандье – самого дьявола? Если урсулинка отрекается от своих обвинений в адрес кюре, значит, устами ее вещает Сатана, и, соответственно, все сказанное ею ранее – чистая правда.
Лучше всего этот номер удался с матерью-настоятельницей. Один из судей оставил краткий список обвинений, вменявшихся Грандье. В шестом параграфе сего документа читаем: «Из всех страданий, что выпали на долю святых сестер, самым ужасным представляется пытка матери-настоятельницы. Назавтра после того, как она дала показания, господин де Лобардемон допрашивал другую монахиню. Так вот мать-настоятельница появилась в саду обители, одетая в одну лишь сорочку, и простояла там два часа под проливным дождем, с непокрытой головой, с веревкою на шее и свечою в руке. Едва отворилась дверь залы, как мать-настоятельница ринулась туда, упала на колени перед господином де Лобардемоном и объявила, что пришла сознаться в клевете на невиновного Грандье. После чего она выбежала вон, привязала веревку к древесному суку и удавилась бы, если б не подоспели другие сестры».
Тут бы всякий сообразил, что мать-настоятельница наврала с три короба и теперь мучается угрызениями совести. Всякий – но только не Лобардемон. Ему-то было яснее ясного: спектакль с раскаянием устроил либо Балаам, либо Левиафан, а принудил его колдун Грандье. Таким образом, вместо того чтобы оправдать Грандье, сестра Жанна своим признанием и попыткой самоубийства только сделала его вину еще более очевидной.
Оправдать Грандье, оправдаться самим – не получилось. Монахиням не было спасения из тюрьмы, которую они сами для себя выстроили из безумных фантазий, теперь признанных фактами, из заведомой лжи, теперь принимаемой за святую правду. Кардинал зашел слишком далеко и не мог допустить, чтобы монахини раскаялись. А могли ли сами монахини позволить себе эту роскошь – раскаяние? Взяв свои слова обратно, они приговорили бы себя к мукам не только в земном, но и в загробном мире. Хорошенько поразмыслив, святые сестры решили довериться экзорцистам. Добрые отцы сумели им доказать: то, что представляется угрызениями совести, на самом деле – бесовский морок; то, что когда-нибудь потом сделается чудовищной ложью, сейчас – правда, причем такая истинная, такая сугубо католическая, что Церковь с готовностью гарантирует ее полное соответствие фактам. Урсулинки слушали; урсулинки давали себя убедить. Когда же стало невозможно и дальше прикидываться, будто веришь в этот бред – они нашли спасение… в бреде. Горизонтально, на уровне ежедневной рутины, выхода из тюрьмы для урсулинок не было. Заказан был и путь вверх, который зовется самотрансценденцией. Еще бы – после всей этой бесовщины куда уж помышлять о единении с Господом. Зато дорога вниз лежала перед урсулинками, лишенная малейших препятствий. По ней-то они и двинулись – все ниже, опускаясь намеренно, в отчаянной попытке забыть о своей вине и о попрании в себе человека; а иной раз спуск получался спонтанно, потому что экзорцисты слишком усердствовали. Вниз – к конвульсиям; вниз – к свинячьему визгу и припадкам бешенства. И еще ниже – ниже уровня, отмечающего границу личности, в скотское состояние, где аристократка развлекает толпу дешевыми трюками, где невеста Христова богохульствует, принимает непотребные позы и выкрикивает нецензурные ругательства. И почти на самое дно – в ступор, в каталепсию, в бесконечное блаженство полного отключения сознания, в абсолютное забытье.
Глава восьмая
«Ежели взяться должным образом, так дьявол станет вещать правдиво». А ежели принять это высказывание за аксиому, так воспоследовать может все, что угодно. В частности, Лобардемон питал ненависть к гугенотам – и семнадцать бесноватых урсулинок с готовностью поклялись на Святых Дарах, что гугеноты – друзья и верные слуги дьявола. Королевский посланник счел себя в полном праве игнорировать Нантский эдикт. Кальвинисты Лудена, для начала, лишились кладбища. Пусть хоронят мертвых где-нибудь в другом месте. Затем настала очередь Протестантского коллежа. Здание было конфисковано и передано урсулинкам. И то сказать: в их-то арендованном доме толпы зрителей едва помещались. Отныне же святые сестры подвергались сеансам экзорцизма с подобающей публичностью, и вдобавок им уже не надо было совершать утомительные переезды то в церковь Святого Креста, то в замковую часовню – притом при любой погоде.
В плане мерзостности не сильно отличались от гугенотов те католики, что упрямо отказывались верить в вину Грандье, в реальность бесноватости и в абсолютную непогрешимость новой капуцинской доктрины. Лактанс и Транквиль кляли таких католиков с амвона. Они, вещали святые отцы, суть те же еретики, их сомнения – смертный грех, и души их прокляты. Месмен и Тренкан подсуетились обвинить скептиков в измене королю и (хуже того) в заговоре против Его высокопреосвященства. Тут и бесы, всем скопом и устами монахинь, вверенных Миньону, а также устами послушниц, которых пользовали кармелиты, подтвердили: да, эти дурные католики снюхались с Сатаной. Из Шинона, от бесноватых отца Барре, пришла весть: безупречный луденский бейлиф, де Серизе, сам не чужд черной магии. Еще одна бесноватая обвинила священников отца Бурона и отца Фроже в покушении на изнасилование. По наводке самой матери-настоятельницы была арестована и брошена в тюрьму Мадлен де Брю. Конечно, и ей тоже «пришили» ведьмовство. Только благодаря богатству и связям родня вызволила Мадлен из заточения. И все равно, после суда над Грандье, Мадлен вновь была арестована. Результатом апелляции Мадлен к господам верховным судьям (они перемещались по всей Франции с целью выявлять и исправлять судебные ошибки) стал иск против Лобардемона. Тот ответил встречным иском против истицы. К счастью для Мадлен, Ришелье не счел ее достаточно важной особой, которая стоит дрязги с Апелляционным судом. Лобардемону было велено отозвать иск, а матери-настоятельнице так и не удалось насладиться мщением. Что до бедной Мадлен, она сделала именно то, от чего отговаривал ее возлюбленный – ушла в монастырь, как и хотела после смерти матери; в монастырских стенах ее следы и затерялись.
Зато прочие обвинения приняли вид и масштабы песчаной бури. Новыми жертвами атаки урсулинок сделались луденские девицы. В свойственной ей игривой манере сестра Агнеса объявила, что по разврату с Луденом не сравнится ни один город. Сестра Клара конкретизировала как фамилии, так и грехи. Сестра Луиза с сестрой Жанной добавили, что все девушки – это будущие ведьмы, и сопроводили сие откровение привычным набором непотребных поз, бранью, визгом и диким хохотом.
Обвиняли еще и уважаемых горожан мужеского пола: они-де посещают шабаши и лобызают сатанинский зад. Жены их имеют сношения с инкубами, сестрицы – наводят порчу на соседских кур, состарившиеся в девстве тетушки – в первую брачную ночь насылают бессилие на цветущих юношей. Да, не забудем: все это время Грандье, сидя на чердаке с замурованными окнами, распыляет (магическим способом) свое мерзостное семя по всему Лудену – на утеху ведьмам, а также с целью забрюхатить и опорочить жен и дочерей верных кардиналистов.
Весь этот бред слово в слово фиксировался на бумаге лично Лобардемоном и, конечно, его писцами. Тех, кого обвинили бесы – то есть тех, кого ненавидели Лобардемон с экзорцистами, – доставляли в Лобардемонов кабинет, допрашивали и пугали юридическими процессами, кои могут стоить и самой жизни.
По наущению Бехерита, 1 июля Лобардемон велел запереть в церкви Святого Креста энное количество оговоренных молодых дам. Капуцины обыскали их самым тщательным образом, но, увы, не обнаружили вещественных доказательств сговора с Сатаной, предположительно носимых женщинами в самых интимных местах. Даром что за Бехерита взялись должным образом – он правдиво не вещал.
Шли недели. Капуцины, францисканцы и кармелиты вопили и жестикулировали – а скептики всё упорствовали в своем скептицизме, а волнения, связанные с незаконным ведением дела Грандье, всё нарастали. Рифмачи-анонимы сочиняли эпиграммы на Лобардемона. Положив на старые мелодии новый текст, люди пели о королевском посланнике прямо на улицах или в тавернах за кружкой вина. Чуть ли не каждую ночь кто-то пришпиливал к церковным дверям пасквиль на святых отцов. Те «должным образом взялись» за Собачий Хвост и Левиафана и выяснили: пасквили сочиняют и разносят один протестант и несколько школяров. Названные лица были арестованы, но против них не нашлось ровно никаких улик; с большим сожалением их отпустили. Святые отцы теперь выставляли на ночь охрану. Добились этим только одного: пасквили просто стали появляться на других дверях. 2 июля Лобардемон издал указ. Отныне запрещалось делать и даже говорить что бы то ни было «против урсулинок и других персон в Лудене, обуянных бесами, равно как и против экзорцистов и тех, кто помогает экзорцистам». Нарушителей следовало карать штрафом в сумме десять тысяч ливров, а при необходимости применять к ним и более суровые меры – как финансового характера, так и в виде телесных наказаний. Указ вынудил недовольных затаиться; бесы и бесогоны клеветали безо всяких опасений. Вот слова анонимного автора – современника луденских событий (его труд называется «Заметки и выводы о суде над кюре города Лудена»): «Бог, коему одному ведома вся истина, ныне низвергнут, а на трон, на Господнее место, усажен Лукавый. Из уст его нечистых исходят лишь лживые да суетные речи, но суетность выдают за истину, понуждают верить ей. Разве не есть сие воскрешение язычества? Луденцы полагают весьма удобным счесть, что дьявол способен поименно называть колдунов и магов – ведь, когда их отдают под суд, их имущество конфискуется и частью поступает к Пьеру Мено. Вероятно, он весьма будет доволен, как и его родственник каноник Миньон, смертью кюре и уничтожением самых уважаемых луденских семейств».
В начале августа отец Транквиль опубликовал коротенький трактатец, в коем выдвинул и узаконил новую доктрину: «Ежели взяться должным образом, так дьявол станет вещать правдиво». Книжица получила одобрение епископа Пуатевинского, Лобардемон же принял ее как последнее слово в традиционном богословии. Все сомнения были отметены. Грандье – могущественный маг, упрямый Серизе – колдун рангом пониже, луденские девицы (разумеется, кроме тех, чьи родители зарекомендовали себя верными кардиналистами) – потаскухи и ведьмы, а половина луденцев проклята за неверие в бесов.
Через два дня после того, как появился транквилевский трактатец, бейлиф созвал совет. Здравомыслящие луденцы обсудили плачевное положение родного города и решили: бейлифу вместе с лейтенантом, Луи Шове, следует поехать в Париж, вручить королю петицию о защите от зарвавшегося Лобардемона. Против оказались только новый прокурор Луи Муссо, Мено да Эрве. Когда Серизе спросил последнего, принимает ли тот новую доктрину и одобряет ли содеянное с его согражданами по наветам Балаама, Собачьего Хвоста и компании, Эрве ответил буквально следующее: «Король, кардинал и епископ Пуатевинский верят в одержимость – и этого довольно». На слух жителя двадцатого века, эта ссылка на непогрешимость политических бонз имеет вполне актуальное звучание.
Назавтра де Серизе и Шове отправились в Париж. При них была петиция с обоснованными жалобами и претензиями жителей Лудена. Лобардемоновы действия осуждались прямо и резко, что же до новой доктрины, о ней говорилось как о «противной Божию закону» и порочащей мнение отцов Церкви, святого Фому и всю Сорбонну, которая в 1625 году формально осудила схожую доктрину. Ввиду сказанного, просители умоляли Его величество о распоряжении университету Сорбонны проверить Транквилев трактат и дозволить особам, опороченным бесами и бесогонами, обращаться в Парижский парламент, ибо он «естественный судия в таковых делах».
Луденцы быстро отыскали в суде Жана д’Арманьяка, тот без отлагательств направился к королю и попросил для них аудиенции. Ответом был резкий отказ, безо всяких объяснений. Серизе и Шове оставили петицию королевскому личному секретарю (который был креатурой Ришелье и заклятым врагом Лудена) и поехали восвояси.
Пока они отсутствовали, Лобардемон издал очередной указ, в коем под угрозой штрафа в двенадцать тысяч ливров запрещалось проводить какие бы то ни было собрания. Понятно, что после такого указа враги дьявола уже не доставляли хлопот.
Предварительные следственные действия были завершены; настало время для собственно суда. Лобардемон рассчитывал заручиться поддержкой хотя бы нескольких луденских судей. Его ждало разочарование. Де Серизе, де Буржнеф, Шарль Шове и Луи Шове наотрез отказались от соучастия в узаконенном убийстве. Лобардемон прибег к посулам; когда это не помогло, мрачно намекнул на последствия кардинальского недовольства. Напрасно. Четверо судей остались непоколебимы. Пришлось Лобардемону собирать по сусекам – в Шиноне и Шательро, в Пуатье, в Туре, в Орлеане, в Ла-Флеш, в Сен-Мексан, в Бофоре. Наконец жюри было укомплектовано. Тринадцать почтительных магистратов и (после проблем с чересчур щепетильным Пьером Фурнье, который не желал играть по кардинальским правилам) четырнадцатый судья – благонадежный Луи Муссо, прокурор.
К середине второй недели августа все было готово. После мессы и святого причастия судьи собрались в обители кармелитов и заслушали список доказательств, собранных Лобардемоном за предыдущие месяцы. Епископ Пуатевинский официально гарантировал истинность одержимости. Это означало, что устами урсулинок глаголили настоящие бесы, кои вновь и вновь называли Грандье колдуном. Как мы помним: «Ежели взяться должным образом, так дьявол станет вещать правдиво». Что и требовалось доказать.
Участь Грандье была предопределена. Сомнений не осталось, и в Луден валом повалили туристы. Всем хотелось увидеть казнь колдуна. В те знойные августовские дни за места поближе к месту казни, за стол в таверне спорили, а порой и дрались, тридцать тысяч приезжих (цифра в два раза превышает общее количество луденцев).
Пожалуй, никто из читателей не в силах вообразить себя наслаждающимся зрелищем публичной казни. Но пока мы с вами не успели обрадоваться, сколь тонка наша душевная организация, давайте-ка припомним две вещи. Во-первых, нам никогда не дозволялось присутствовать на казни. Во-вторых, в те времена, когда казни были публичными, повешение казалось не менее занимательным, чем шоу Панча и Джуди, а сожжение равнялось по зрелищности Байрёйтскому фестивалю вагнеровской музыки или представлению страстей Господних в баварской деревне Обераммергау. Словом, это было событие выдающееся, ради которого стоило потерпеть неудобства долгого и материально затратного путешествия. Запрет на публичные казни вышел не потому, что так требовало большинство; он вышел потому, что ничтожное по количеству меньшинство сверхчувствительных реформаторов оказалось достаточно влиятельным. Цивилизация в некотором роде – это систематическое изъятие из распоряжения индивидуумов тех или иных поводов для варварского поведения. В последние годы мы могли убедиться: после периода запрета публике вновь предлагается прежнее развлечение, и люди, на вид не хуже нас с вами, принимают его с готовностью и даже с восторгом.
Король и кардинал, Лобардемон и судьи, жители Лудена и приезжие охотники до зрелищ – все знали, что произойдет с Грандье. Единственным, кто надеялся и даже рассчитывал на оправдание, был сам узник. Еще в первую неделю августа Грандье продолжал верить, что является обычным обвиняемым на обычном процессе, перегибы коего случайны и наверняка будут исправлены, как только о них станет известно. Factum Грандье (заявление по делу), а также письмо, которое он из заточения передал на волю, с тем чтобы его вручили королю, определенно написаны человеком, уверенным: судей еще можно пронять фактами и логическими аргументами; судьи признают католическую доктрину и, пожалуй, склонят головы перед авторитетом аккредитованных богословов. Жалкая иллюзия! Лобардемон и его карманные магистраты были агентами человека, плевавшего на факты, логику, закон и богословие и державшего в уме только личную месть и политический эксперимент, по результатам коего он намеревался судить, сколь широко в первой трети семнадцатого столетия могут быть простерты методы тоталитарной диктатуры.
После слушания бесовских показаний к ответу призвали узника. Factum, зачитанный адвокатом в зале, содержал ответы Грандье его инфернальным обвинителям, подчеркивал незаконность процесса и субъективность Лобардемона, осуждал экзорцистов за систематическое общение с бесами и доказывал, что новая капуцинская доктрина – опасная ересь. Судьи толком не слушали – ерзали, будто в нетерпении, перешептывались, посмеивались. Кто-то ковырял в носу, кто-то бездумно водил по бумаге скрипучим пером. Грандье смотрел, смотрел на них – и вдруг понял: надежды нет.
Его отвели обратно на чердак с замурованными окнами. Стояла августовская жара, дышать в импровизированной тюрьме было положительно нечем. Раскинувшись без сна на соломе, Грандье всю ночь слушал, как горланят на улице пьяные бретонцы, прикатившие ради зрелищной казни и убивающие время в ее ожидании. Значит, ему осталось всего несколько дней… И он страдает напрасно. Он не содеял ничего дурного, он абсолютно невиновен. Абсолютно. Просто его долго выслеживала вражеская злоба – и вот настигла; он – в тисках чудовищной машины организованного беззакония. Еще можно побороться – но враги непобедимы; еще можно применить против них свой разум, свое красноречие – но они не будут слушать. Остается одно – просить о снисхождении; впрочем, нет – они лишь посмеются. Грандье в ловушке. Попался, как кролик; мальчишкой он лавливал кроликов в поле, неподалеку от дома. Кролик бился в петле и кричал от ужаса, а петля затягивалась, но не настолько, чтобы вовсе прекратить крики. Юный Урбен сам их прекращал, причем очень просто – одним ударом палки по кроличьей головенке. Внезапно его охватила жуткая смесь ярости, отчаяния, жалости к себе и страха, который сродни агонии. Для кричащего кролика у него имелась палка – хватало одного удара, кролик совсем не мучился. А что
Ужас сделался невыносимым. Грандье невольно издал вопль. Звук собственного голоса потряс его. Грандье сел на соломе, повел вокруг глазами. Тьма была непроглядная. И тогда узника обуял стыд. Кричать среди ночи, как женщина, как перепуганное дитя! Грандье нахмурился, недовольный собой; затем стиснул кулаки. О нет, никто не назовет его трусом. Пусть творят бесчинства! Он, Урбен Грандье, готов ко всему. Они сами убедятся – его мужество сильнее злобы, его не сломить никакими пытками. Всей их жестокости не хватит, чтобы перебороть Урбена Грандье.
Он снова распростерся на соломе. Но не уснул. Волю свою он настроил – а вот как насчет плоти? Плоть его трепетала. Сердце колотилось гулко и часто. Повинуясь импульсам нервной системы, напрягались мышцы, и никакое самовнушение не помогало их расслабить, подавить ужас перед телесными страданиями. Грандье прибег к молитве; но слово «Бог» было пустым звуком, «Христос» и «Мария» – обычными именами. Он мог думать только о грядущем бесчестье, о гибели в неописуемых мучениях, о чудовищной несправедливости, жертвой которой сделался. Нет, это немыслимо; это все бред. И тем не менее это была реальность. Все происходило на самом деле. Почему он не послушался архиепископа, зачем полтора года назад возвратился в Луден? Почему не внял хотя бы Гийому Обену? Что за безумие внушило ему, будто надо остаться в Лудене, допустить собственный арест? Мысли о том, как сложилась бы жизнь, последуй Грандье дружеским советам, сделали реальность еще невыносимее. Еще невыносимее… Нет, Грандье вынесет все. По-мужски. Враги хотят, чтобы он перед ними пресмыкался, аки червь – он им подобного удовольствия не доставит. Никогда. Скрипя зубами, Грандье стал собирать волю в кулак. Но кровь продолжала биться в ушах, и, повернувшись на соломе, узник обнаружил, что тело его покрыто липким потом.
Кошмар той бесконечной ночи был неизмерим. Рассвет забрезжил как-то вдруг, и Грандье со всей ясностью осознал: днем его ожидает кошмар другого рода – куда как худший; с его завершением будет поставлена точка.
В пять утра дверь распахнулась, и тюремщик объявил, что к Грандье посетитель, отец Амбруаз из ордена августинцев. Он пришел из чистого сострадания – быть может, узнику требуется утешение. Грандье поспешно оделся, преклонил колени и начал долгую исповедь. Ни одного греха, ни одной дурной мысли не упустил он, обо всем поведал отцу Амбруазу. Грехи и дурные мысли были старые, Грандье в них уже исповедовался, уже получал за них отпущение; но сейчас они казались свежими, ибо впервые грешник осознал, что они такое на самом деле. Он строил преграды на пути к благодати, он хлопнул дверью перед Божиим ликом – вот что он содеял! Христианин на словах и священник званием, в мыслях, чувствах и поступках он поклонялся только одному божеству – самому себе. «Да приидет царствие мое, да будет воля моя». Что за царствие, что за воля? Царствие похоти, алчности и тщеславия; воля – производить впечатление, попирать ближних, торжествовать победу. Впервые в жизни Грандье понял смысл раскаяния – не на словах, по схоластическому определению, а изнутри, всей душой; оказалось, раскаиваться – больно. Потому что бичуешь сам себя. К концу исповеди Грандье обливался слезами, но не из-за уготованной ему участи, а от боли за содеянное.
Отец Амбруаз отпустил ему грехи привычной фразой, причастил его и завел речь о Господней воле. Ни о чем не следует просить, внушал отец Амбруаз, и ничего не следует отвергать. За исключением греха, все, что может свершиться с человеком, не только надобно принимать со смирением, но и желать, ибо каждый миг свершается воля Господня. Желай, сын мой, страданий, желай скорбей, желай унижений, кои происходят из слабости и глупости человечьей. Только желая их, поймешь, зачем они даются. Только в процессе понимания увидишь их преображенными, ибо взглянешь не как человек, но очами Господа.
Грандье слушал. Отец Амбруаз повторял читанное им у епископа Женевского и у святого Игнатия. Мало того: Грандье сам тысячи раз говорил о воле Господней – причем куда красноречивее, куда убедительнее, нежели старый простодушный отец Амбруаз мог помыслить возможным. Но отец Амбруаз был искренен, он определенно проникся этими мыслями, прежде чем их озвучивать. Произнесенные беззубым ртом, лишенные цветистости и блеска, выдающие слабые познания в латыни – слова старика были подобны светочам, озарившим ум, помраченный прежними обидами, ожиданием грядущих наслаждений и воображаемых триумфов.
– Господь здесь, – шамкал старик августинец. – И Христос тоже. Во всякий миг жития твоего. Здесь, в темнице, и сейчас, когда ты унижен и страждешь.
Дверь снова распахнулась. Пришел тюремщик, Бонтемпс. Оказывается, он успел настучать Лобардемону о визите отца Амбруаза и получил указания срочно выставить его вон с запретом являться снова. Если узнику потребен священник, к его услугам отец Транквиль и отец Лакранс.
Итак, старика августинца выдворили; зато его слова остались с Грандье, и смысл их делался все яснее. «Господь здесь, и Христос тоже. Во всякий миг жития твоего». Он тебя не оставит. Ни при каких обстоятельствах. Сколь тщетны, в этом свете, ожесточение против врагов, борьба со злою, несправедливою судьбой, потуги на героизм, упрямство – сколь тщетны они и суетны, когда Господь всегда с тобой!
В семь утра узника отвезли в обитель кармелитов, где он вновь предстал перед судьями. Но среди судей был Господь; даже когда Лобардемон пытался поймать Грандье на слове, изощрялся в устройстве вербальных силков – Христос был с несчастным. На некоторых судей спокойное достоинство Грандье возымело эффект. Но отец Транквиль живо подсунул привычное и простое объяснение – это все происки нечистого. Спокойствие на самом деле – бесстыдное презрение, свойственное исчадиям ада; а достоинство – не более чем проявление несломленной гордыни.
В общей сложности Грандье представал перед судьями трижды. И вот ранним утром восемнадцатого августа, после обычной демонстрации благочестия, судьи, дружно и единогласно, вынесли вердикт. Грандье будет подвергнут пыткам «как обычным в таких случаях, так и дополнительным»; он будет на коленях, с вервием на шее и двухфунтовой свечой в руках, возле церкви прихода Святого Петра, а также возле церкви Святой Урсулы каяться перед Господом, Королем и Правосудием; далее, он будет отвезен на площадь Святого Креста, привязан к столбу и сожжен заживо, пепел же его развеян на все четыре стороны. Приговор, пишет отец Транквиль, получился поистине божественный, Лобардемон и его тринадцать судей пребывали «столь же на небесах, по своему благочестию и несравненной набожности, сколь и на земле, обязанные исполнять следуемое им по должности».
Только отзвучали последние слова вердикта, Лобардемон велел врачам Маннори и Фурно отправляться к узнику. Маннори успел первым, но, столь сконфуженный тем фактом, что Грандье ранее уличил его в махинациях с иглой, счел за лучшее ретироваться; пускай к экзекуции преступника готовит Фурно. По распоряжению судей, Грандье следовало обрить целиком – и лицо, и голову, и тело. Фурно, уверенный в невиновности Грандье, учтиво извинился перед ним за то, что обязан сотворить. И приступил к выполнению.
Грандье раздели донага. Бритва заскребла кожу. Несколько минут – и тело пастора стало гладким, точно у евнуха. Затем ему обкорнали густые смоляные кудри, а щетинистую голову намылили и обрили. Настала очередь мефистофельских усиков и бородки.
– Теперь – брови, – раздалось из дверного проема.
Оба, узник и врач, вздрогнули. Оказалось, явился Лобардемон собственной персоной. Фурно неохотно повиновался. Лицо, которое столь многие женщины находили неотразимым, превратилось в гротескную маску. Бывший красавец стал шутом.
– Отлично, – одобрил Лобардемон. – Превосходно! А теперь – ногти.
Фурно не понял.
– Ногти, – повторил Лобардемон. – Вырвите ему ногти.
На сей раз врач не повиновался. Лобардемон такого не ожидал. В чем, собственно, дело? Ведь Грандье – колдун, это доказано. Колдун или нет, он остается человеком, парировал Фурно. Лобардемон рассердился; впрочем, какими карами он ни грозил Фурно, тот оставался непоколебим. Посылать за новым врачом не было времени; пришлось Лобардемону удовольствоваться частичным уродованием своей жертвы.
В рубахе до пят, в стоптанных шлепанцах, Грандье свели с чердака, посадили в закрытую повозку и повлекли к залу суда. Луденцы и приезжие помчались впереди повозки, но попасть в зал удалось лишь немногим избранным – отцам города с женами и дочерьми да полудюжине зарекомендовавших себя верных кардиналистов из числа горожан попроще. Шуршали шелка, переливался на сгибах бархат, мерцали драгоценности, воздух сделался душным от мускуса и амбры. В полном облачении прошествовали отец Лактанс и отец Транквиль, начали со всем подобающим достоинством размахивать кропилами, распределяя капли святой воды на все, до чего могли дотянуться, бормоча те же слова, что повторяли на сеансах экзорцизма. Наконец отворилась дверь, и на пороге возник Грандье – в рубахе и шлепанцах, но в шапочке, которая прикрывала бритое темя, и в традиционной для католических священников биретте – четырехгранном головном уборе. На него также не пожалели святой воды. После окропления, под стражей, Грандье был проведен через весь зал и поставлен на колени перед судьями. Руки у него были связаны за спиной, поэтому он не мог обнажить голову. Один из писцов шагнул вперед, сорвал с Грандье и биретту, и шапочку, с отвращением швырнул то и другое на пол. При виде бледного, безволосого шута некоторые дамы истерически захихикали. Пристав призвал их к порядку. Писец надел очки, кашлянул и начал читать приговор – сначала полстраницы юридической тарабарщины, затем – длинное описание церемонии покаяния, которую следовало проделать осужденному. После церемонии должна была последовать смерть на костре; далее присутствующие услышали лирическое отступление насчет памятной доски, каковую доску непременно повесят в обители урсулинок: это обойдется в сто пятьдесят ливров, конфискованных, в числе прочего имущества, у преступника. Наконец, словно бы вспомнив о них, писец перечислил пытки (обычные в таких случаях, а также дополнительные), которые будут предварять сожжение. «Зачитано в сказанном городе Лудене августа восемнадцатого числа, 1634 года, и исполнено, – тут писец возвысил голос, – в тот же день».
Молчание воцарилось надолго. А затем Грандье обратился к судьям.
– Господа, – начал он медленно и отчетливо, – я призываю в свидетели Бога Отца, Бога Сына и Бога Духа Святого, и Пресвятую Деву – мою единую заступницу; я клянусь, что никогда не занимался колдовством, не вершил святотатства, а что касается чудес, из них мне известны лишь упомянутые в Священном Писании, по коему я и проповедовал. Я поклоняюсь Спасителю и молюсь о том, чтобы быть достойным крови Его, пролитой на кресте.
Грандье возвел глаза к небу; затем, через мгновение, опустил их и устремил взор на Лобардемона и тринадцатерых его присных. Тоном почти интимным, словно все эти люди были его ближайшими друзьями, Грандье сообщил, как ему страшно – ведь он может не достичь спасения, если его слабая перед болью плоть ввергнет душу в отчаяние (кое суть худший из грехов), а значит, и обречет душу на вечное проклятие. Ведь господа судьи не хотят уничтожить душу? В таком случае они, конечно, в своей великой милости согласятся несколько смягчить приговор в части телесной экзекуции?
Грандье выдержал паузу в несколько секунд, заскользил вопросительным взглядом от одного каменного лица к другому. Со скамьи, где сидели дамы, снова послышалось судорожное хихиканье. Вторично пастор осознал, что надежды для него нет – здесь, на земле; надежда в едином Боге, который всегда с ним, который его не оставит; надежда в Иисусе Христе, который будет с ним каждое мгновение.
После паузы Грандье заговорил о святых мучениках, что погибли за любовь к Богу и во славу Христа – кто на колесе, кто в огне, кто от меча, кто от множества стрел, кто в лапах хищных зверей. Нет, он, Урбен Грандье, не дерзает сравнивать себя с этими святыми; но, по крайней мере, он мог бы надеяться, что Господь в своем бесконечном милосердии позволит ему телесной мукой искупить все грехи суетной жизни.
Речь Грандье была столь проникновенна, а уготованная ему участь – столь кошмарна, что растрогались все присутствующие, кроме разве что самых давних и непримиримых врагов. Некоторые женщины, еще недавно хихикавшие над бритым шутом, теперь обливались слезами. Напрасно пристав требовал тишины. Рыдания слышались отовсюду, процесс стал неуправляемым. Лобардемон напрягся. Все шло не по плану. Лучше других осведомленный о невиновности Грандье в колдовстве, Лобардемон с ужасом понял: а все-таки этот пастор – колдун, самый настоящий колдун. Это подтвердили тринадцать судей на основании тысячи страниц сфабрикованных, бесполезных доказательств. Однозначно фальшивое, обвинение вдруг оказалось верным. По правилам Лобардемоновой игры, последние часы Грандье должен был бы провести в отчаянии; он должен был бы клясть предателя-дьявола, а заодно и Господа Бога, который посылает его в ад. А что делает этот мерзавец? Он ведет речи, которые пристали набожному католику; он являет собою трогательнейший образчик христианского смирения! Нет, это невыносимо. Что скажет Его высокопреосвященство, когда узнает: тщательно и долго готовившийся показательный процесс принес только один результат – зрители убедились в невиновности обвиняемого? Выход оставался только один. Лобардемон, будучи человеком действия, оправдал свою репутацию, распорядившись:
– Очистить зал от посторонних!
Приставы и лучники метнулись выполнять приказ. Несмотря на бурные протесты, знатных зрителей вместе с их дамами вывели вон, в коридор и залы ожидания. Двери заперли. В просторном, гулком зале остались только сам Грандье, его охрана, судьи, двое святых отцов и горстка официальных лиц города Лудена.
Лобардемон обратился непосредственно к узнику. Пусть признает свою вину, пусть выдаст имена сообщников. Только на таком условии судьи могут дать согласие на пересмотр приговора в пункте смягчения телесных наказаний.
Священник отвечал, что не может назвать никаких сообщников, ибо никогда не имел таковых, и не может сознаться в преступлениях, в коих неповинен…
Однако Лобардемону требовалось именно признание; не просто требовалось – было крайне необходимо. Иначе как посрамить скептиков, как заткнуть рты недовольным его действиями? Лобардемон резко сменил тактику. Суровый судия сделался мягким и даже ласковым, великодушно велел развязать Грандье руки, достал из кармана лист бумаги, обмакнул перо в чернила. Вот, пусть Грандье только поставит подпись – и не будет никаких пыток.
Согласно всем правилам, осужденному следовало буквально ухватиться за подобное предложение, купить себе немножко снисхождения. Марсельский колдун Жоффриди, например, подписал все бумаги, которые ему подсунули. А Грандье… Грандье в очередной раз отказался играть в игру Лобардемона.
– Вынужден просить прощения у вашей светлости, но…
– Только одна подпись, – сладко пел Лобардемон.
Грандье возразил: совесть ему не позволяет подтверждать заведомую ложь. Лобардемон заклинал и умолял одуматься ради своей же пользы, избавить собственную несчастную плоть от лишних страданий, спасти грешную душу, обмануть дьявола и возвратиться к Богу, которого Грандье столь сильно оскорбил.
По записям отца Транквиля, Лобардемон даже прослезился во время своей патетической речи. Сомневаться в Транквилевой правдивости у нас нет причин. Известно, что палач кардинала был скор на слезу. Свидетели последних часов маркиза де Сен-Мара и Франсуа Огюста де Ту пишут о крокодиловых слезах, кои Лобардемон проливал над юношами, приговоренными им к смерти. Но в случае с Грандье слезы не подействовали – так же, как не подействовали угрозы. Грандье ни в какую не желал подписывать ложное признание. Впрочем, для Лактанса и Транквиля это было очередным доказательством вины. Уж конечно, уста священнику-колдуну замкнул сам Люцифер; он же ожесточил сердце, сделав его непроницаемым для раскаяния.
Лобардемон утер слезы. Тоном, в котором сквозило ледяное бешенство, он предупредил: в последний раз, мол, предлагаю поставить подпись. После отказа на снисхождение можно не рассчитывать. Грандье качнул головой. Лобардемон сделал знак капитану гвардейцев – пусть ведут преступника в камеру пыток. Грандье не протестовал. Он лишь попросил послать за отцом Амбруазом, чтобы тот присутствовал при пытке. Нет, заявил Лобардемон, никакого Амбруаза не будет. После несанкционированного визита на чердак старика выслали из Лудена. Нельзя ли тогда позвать отца Грийо, настоятеля обители кордельеров? Разумеется, нет. Кордельеры упорствовали, не принимая новую капуцинскую доктрину, и не желали иметь ничего общего с одержимыми урсулинками. Вдобавок отец Грийо был дружен с семьей Грандье. Словом, Лобардемон отказал наотрез. Если узнику требуется духовное утешение, он может обратиться к отцам Лактансу и Транквилю – то есть к самым своим непримиримым врагам.
– Я все понял, – с горечью молвил Грандье. – Вам мало терзать мою плоть – вы желаете еще и уничтожить мою душу, погрузив ее в бездну отчаяния. Но знайте: придет день, и вы ответите за это перед самим Спасителем.
С Лобардемоновых времен зло добилось некоторого прогресса. В частности, все, кто представал перед народным судом при коммунистической диктатуре, неизменно признавали себя виновными во всех преступлениях, даже самого фантастического характера. Не то – в прошлые века. Грандье, например, и под пыткой, и на костре твердил о своей невиновности. И его случай не уникален. Очень многие обвиняемые, причем женщины не реже мужчин, выдерживали подобные испытания с такой же стойкостью. Наши предки изобрели дыбу и так называемую железную деву, испанский сапожок и пытку водой; но ломка психики, низведение человека в состояние, где стираются границы личности – сфера более тонкая, и в ней-то нашим предкам было до нас далеко. Впрочем, возможно, они и не хотели осваивать эту науку. Воспитанные на вере в Бога, усвоившие, что воля является свободной, а душа – бессмертной, они применяли эти принципы даже к врагам. Да-да, и предатель, и дьяволопоклонник имел душу, которая еще могла спастись, и самые жестокие судьи не лишали его утешения, состоявшего в обещании спасения. И перед экзекуцией, и во время экзекуции с преступником находился священник – изо всех сил старался примирить заблудшую душу и Творца. Обладая странной разновидностью благословенной непоследовательности, наши предки уважали личность даже в тех, чью плоть сами же и рвали раскаленными щипцами или крошили на колесе.
Для тоталитаристов нашего просвещенного века нет ни души, ни Творца; есть только сгусток сырого физиологического материала, оснащенный рефлексами и называемый человеком исключительно по традиции. Данный продукт искусственной среды не обладает никакими внутренними особенностями и не имеет права на самоопределение. Он существует для Общества и должен подчиняться Коллективной Воле. На практике, конечно, Общество – не что иное, как национальное Государство, а Коллективная Воля просто сводится к диктаторской жажде власти. Порой эта жажда не слишком остра, а порой граничит с безумной уверенностью в истинности теории о том, что в некоем великом будущем все абстрактное Человечество ожидает благо. Индивидуумы считаются продуктами и инструментами Общества. Отсюда следует, что политические боссы (представляющие Общество) вправе свершать любую жестокость по отношению к индивидуумам, которых сами же и заклеймили формулировкой «враги Общества». Физического уничтожения путем расстрела (или, что более выгодно, посредством непосильного труда в концлагерях) – недостаточно. Дело в очевидном факте, что мужчины и женщины – не просто продукты Общества. Однако, согласно официальной теории, они таки – продукты. Поэтому нужно деперсонализировать «врагов Общества» – только так официальная ложь способна трансформироваться в истину. Для тех, кто знает суть трюка, переход за границы, определяющие личность, превращение свободного индивидуума в послушный автомат – дело нетрудное. Человеческая личность отнюдь не так монолитна, как считали теологи. Душа неэквивалентна Духу, даром что часто именно с ним ассоциируется. Сама по себе, и до тех пор, пока сознательно не решит уступить место Духу, душа – не более чем неплотный сгусток весьма нестабильных психологических элементов. Любой, кто имеет достаточно жестокости и вооружен достаточными знаниями, легко разрушит душу.
В семнадцатом веке подобная жестокость казалась немыслимой, потому и методы разрушения души не разрабатывались. Лобардермон так и не сумел вырвать у Грандье признание, столь ему необходимое; но, запрещая осужденному выбирать духовника, он допускал, что даже колдун имеет право на духовное утешение.
Услуги Транквиля и Лактанса были предложены и, естественно, отвергнуты. Грандье получил в свое распоряжение пятнадцать минут – за это время ему предстояло примирить душу с Господом и подготовить тело к пыткам.
Грандье преклонил колени и начал молиться вслух.
– Господь-Вседержитель и единый Судия, защитник беспомощных и угнетенных, помоги мне, дай силы снести боль, к коей раб Твой приговорен. Прими душу мою, даруй ей причастность к вечным Твоим благам, отпусти прегрешения мои, прости ничтожнейшего и презреннейшего из рабов Твоих.
– Ты, читающий в сердцах человеков, Ты ведаешь, что я неповинен в преступлениях, кои мне вменяются; ведаешь, что огонь, который мне суждено пройти, суть наказание за единую мою похоть. Спаситель рода человеческого, прости врагов и обвинителей моих; но пускай узрят они свои прегрешения, дабы им покаяться. Пресвятая Дева, защитница грешников, не оставь мою бедную матушку, утешь ее, ту, которая ныне лишается сына; оный же сын не страшится иной боли, кроме той, коя охватит его родительницу, оставляемую им.
Грандье замолк. Не моя воля да будет – но Твоя. Господь здесь, среди пыточных инструментов; Христос останется с ним в самый ужасный час.
Капитан гвардейцев Ла Гранж записывал в блокнот молитву Грандье, еле-еле успевая за обреченным. Вдруг появился Лобардемон и спросил, что это строчит молодой офицер. Ла Гранж не стал юлить; Лобардемон разъярился и захотел конфисковать блокнот. Ла Гранж заявил, что не отдаст свою личную собственность. Лобардемону пришлось довольствоваться распоряжением: капитану запрещается показывать записи кому бы то ни было. Ибо Грандье – нераскаявшийся колдун, а нераскаявшиеся колдуны не молятся в принципе.
Официальные протоколы суда и экзекуции, а также личные записи отца Транквиля выставляют Грандье закоренелым приспешником дьявола. Якобы Грандье не молился, а горланил богомерзкие куплеты. Когда ему поднесли Распятие – отпрянул с отвращением. Уста его не обращались к Пресвятой Деве, а если он и произносил слово «Бог», так всякому человеку с правильным ходом мыслей было понятно: на самом деле Грандье разумеет Люцифера.
К несчастью для авторов этих отчетов, не они одни протоколировали последние часы Урбена Грандье. Лобардемон мог разразиться любым приказом – но не мог контролировать, насколько точно исполняет его молодой капитан Ла Гранж. Вдобавок имелись и другие неангажированные наблюдатели – некоторые из них, как, например, астроном Исмаэль Буйо, известны нам; от других остались безымянные манускрипты.
Раздался бой часов – отсрочка закончилась. Грандье был схвачен, брошен на пол. Его ноги, от колена до ступни, зажали между четырьмя дубовыми досками. Две внешние доски были зафиксированы, две внутренние – нет. Вбивая клинья в пространство, разделяющее незакрепленные доски, можно было крошить кости жертвы. Разница между обычной и дополнительной пыткой состояла только в количестве забитых клиньев (каждый следующий клин – толще предыдущего). Поскольку процедура неминуемо заканчивалась смертью (которая наступала далеко не сразу), «дополнительную пытку» рекомендовали применять только к тем осужденным, кого следовало казнить в тот же день.
Пока узник молился, отцы Лактанс и Транквиль занимались важным делом – изгоняли бесов из веревок, досок, клиньев и молотов. Как же иначе? Бесы ведь могут вмешаться в ход экзекуции – на то они и адские исчадия. Когда святые отцы покончили с кроплением и бормотанием, выступил вперед палач, поднял молот и, словно желая расколоть особо неподатливое полено, со всей своей мощью обрушил удар на клин. Неконтролируемый вопль вырвался из груди обреченного. Отец Лактанс склонился над ним и на латыни вопросил, не желает ли несчастный сознаться. Грандье только качнул головой.
Первый клин был вбит между колен. Второй установили на уровне ступни, когда же он под ударом молота вошел по самую макушку, настала очередь третьего клина. Этот был массивнее первых двух. Его вбили рядом со вторым клином. Удар – вопль – тишина. Губы жертвы чуть шевельнулись. Неужто сознается? Святой отец оттопырил ухо – но услыхал лишь слово «Боже», повторенное несколько раз. Затем последовала фраза «Не остави мя, не дай боли телесной позабыть Тебя». Святой отец повернулся к палачу и велел продолжать.
Второй удар молотом по четвертому клину вызвал жуткий хруст. Жертве раздробили кости ступни и лодыжки. На несколько мгновений Грандье потерял сознание.
Поделиться книгой: