Сэндитон

Когда наконец они все уселись после нескольких задержек, чтобы посмотреть на море и на отель, место Шарлотты оказалось рядом с Артуром, который сидел у огня и блаженствовал, что придало особенную цену его учтивости, когда он предложил ей свой стул. Она без колебаний отказалась, и он с большим удовлетворением снова сел. Она подвинула свой стул так, чтобы использовать все преимущества его фигуры в качестве экрана, и была очень благодарна каждому добавочному дюйму спины и плеч, превзошедшему ее ожидания. Артура отличала грузность не только телосложения, но и духа, однако его разговорчивости это не мешало, и, пока остальные четверо беседовали больше друг с другом, он, совершенно очевидно, не считал тяжким наказанием соседство красивой молодой женщины, «требующей по законам вежливости некоторого внимания», как заметил со значительным удовольствием его брат, считавший, что ему необходимо какое-то побуждение для действий, какой-то сильный повод для одушевления.

Таким было воздействие юности и красоты, что он даже начал почти извиняться за огонь в камине.

— Дома мы обошлись бы без него, — сказал он, — но морской воздух ужасно сырой, а я ничего так не боюсь, как сырости.

— Очень удачно, — сказала Шарлотта, — что я никогда не замечаю, сыр ли воздух или сух. В нем всегда есть что-то подкрепляющее меня и ободряющее.

— Воздух я люблю не менее, чем кто-либо еще, — ответил Артур. — Мне очень нравится стоять у открытого окна, когда нет ветра, но, к несчастью, сырой воздух не любит меня. Он вызывает у меня ревматизм. Вы ревматизмом не страдаете, полагаю?

— Нисколько.

— Великое благо… Но, быть может, вы нервозны?

— Нет, насколько я знаю. Понятия не имею, чем я страдаю.

— Я очень нервозен. Сказать правду, нервы — худшая часть моих недугов, по моему мнению. Сестры думают, будто дело в желчи, но я сомневаюсь.

— На мой взгляд, вы правы, сомневаясь, пока возможно.

— Страдай я желчью, — продолжал он, — вино, знаете ли, было бы мне вредно, однако оно всегда мне полезно. Чем больше вина я выпью, умеренно, конечно, тем лучше себя чувствую. Мне всегда лучше всего по вечерам. Если бы вы увидели меня до обеда, то сочли бы весьма жалким существом.

Шарлотта легко ему поверила. Однако ничем этого не выразила и сказала только:

— Насколько я понимаю суть нервных недугов, то лучшее средство от них свежий воздух и упражнения, ежедневные регулярные упражнения, и я порекомендовала бы вам уделять им больше времени, чем, подозреваю, вы им уделяете сейчас.

— О, упражнения вполне в моем вкусе, — ответил он. — И пока я здесь, предполагаю много гулять, если позволит погода. Буду выходить каждое утро перед завтраком и несколько раз пройдусь по Террасе. И вы будете часто видеть меня в Трафальгар-хаусе.

— Но дойти до Трафальгар-хауса? Разве это можно счесть таким уж упражнением?

— В смысле расстояния, конечно, нет, но склон ведь очень крутой! Подниматься пешком на этот холм в разгар дня значит ввергнуть себя в такую испарину! К тому времени, когда я доберусь туда, вам покажется, будто я принял ванну! Я очень легко потею, а это вернейший симптом нервозности.

Они теперь так углубились в недуги и симптомы, что появление слуги с чайным подносом Шарлотта сочла счастливым избавлением. Артур моментально и поразительно изменился. Его внимание было тотчас отвлечено. Он забрал свое какао с подноса, на котором, казалось, стояло столько же чайничков и тому подобного, сколько в комнате находилось людей. Мисс Паркер пила один травяной настой, а мисс Диана другой. Он же, повернувшись к огню, помешивал угли и заставлял пламя плясать по своему вкусу, поджаривая несколько ломтиков хлеба, поданных в вазе. И пока это все не завершилось, Шарлотта не слышала его голоса, если не считать самодовольного бормотания и похвал себе.

Однако, завершив свои труды, он вновь придвинулся к ней, столь же галантно, как и прежде, и доказал, что трудился не только ради себя, настойчиво предлагая ей какао и поджаренный хлебец. Но она уже взяла чашку чая, что его очень удивило — настолько полностью он был поглощен собой.

— Я полагал, что успею, — сказал он, — но варка какао требует времени.

— Я весьма вам благодарна, — ответила Шарлотта, — но я предпочитаю чай.

— Ну так я налью себе, — сказал он. — Большая чашка некрепкого какао каждый вечер очень меня подкрепляет.

Однако, когда он начал наливать себе это некрепкое какао, Шарлотта заметила, что струя была густой и очень темной. И в ту же секунду обе его сестры вскрикнули:

— Ах, Артур, ты каждый вечер варишь какао все более крепким!

На что Артур ответил чуть виновато:

— Да, сегодня оно, пожалуй, крепче, чем следовало бы.

Этот обмен репликами убедил Шарлотту, что Артур куда менее склонен голодать, чем хотелось бы им, и имеет тут свое мнение. Он, бесспорно, был рад перевести разговор на поджаренный хлеб, не слушая сестер.

— Надеюсь, вы съедите хлебец-другой, — сказал он. — Льщу себя мыслью, что в поджаривании я мастак. Хлебцы у меня никогда не подгорают. Поначалу я не подношу их к огню слишком близко, и все-таки, как видите, все до единого уголки золотятся. Надеюсь, вам нравится поджаренный хлеб?

— Очень, если он в меру намазан маслом, — сказала Шарлотта. — Но только в таком случае.

— Как и мне, — сказал он чрезвычайно довольный. — В этом мы вполне согласны. Поджаренный хлеб без всего не только не полезен, считаю я, но, наоборот, очень вреден для желудка. Не смягченный маслом, он плохо воздействует на оболочку желудка. Я в этом убежден. Буду иметь удовольствие незамедлительно намазать ломтик для вас, а затем намажу несколько для себя. Да-с, крайне вреден для оболочки желудка, хотя убедить в этом некоторых людей невозможно. Он вызывает раздражение, воздействует, как терка для мускатных орехов.

Однако ему не удалось получить масло в свое распоряжение без борьбы: сестры предъявили ему обвинение, что он ест слишком много, и заявили, что ему нельзя доверять. Он же утверждал, что ест ровно столько, сколько требует оболочка его желудка, а кроме того, масло он хотел взять только для мисс Хейвуд.

Такая ссылка не могла не принести успеха. Он получил масленку и намазал ломтик для нее с такой аккуратностью, которая по крайней мере восхитила его самого. Но когда с ее ломтиком было покончено и он взялся за свой, Шарлотта едва сдержалась, наблюдая, как он следит за своими сестрами, тщательно соскребая почти столько же масла, сколько намазал, а затем, выбрав удобный миг, жирно его намазал и тотчас отправил в рот. Бесспорно, мистер Артур Паркер наслаждался своими недугами совсем иначе, чем его сестры. Отнюдь не столь одухотворенно. К нему липло немало земного хлама.

Шарлотта не могла не заподозрить, что он выбрал такой образ жизни, главным образом потакая ленивости своей натуры. И полон решимости не страдать никакими недугами, кроме тех, что требуют теплых комнат и сытного питания.

Однако вскоре она обнаружила, что кое в чем он следует своим сестрам.

— Как! — сказал он. — Вы осмеливаетесь выпить в один вечер две чашки крепкого зеленого чая? Какие же у вас нервы! До чего я вам завидую! Да если бы я выпил одну такую чашку, как, по-вашему, она на меня подействовала бы?

— Быть может, не позволила бы вам уснуть до утра, — ответила Шарлотта в намерении помешать ему и дальше пытаться удивлять ее, в свою очередь ошеломив его обширностью собственных познаний.

— О, будь это все! — воскликнул он. — Нет, на меня он действует подобно яду, и через пять минут после глотка мой правый бок оказывается парализованным. Это кажется невероятным, но со мной так случалось столь часто, что никаких сомнений у меня нет. Мой правый бок полностью парализуется на несколько часов!

— Бесспорно, это выглядит странно, — ответила Шарлотта невозмутимо, — но, посмею сказать, это показалось бы наипростейшей вещью в мире тем, кто научно изучает правые бока и зеленый чай, досконально понимая все варианты их взаимодействия.

Вскоре после чая мисс Диане Паркер принесли письмо из отеля.

— От миссис Шарль Дюпюи, — сказала она. — Весточка для меня.

Затем, прочитав несколько строк, она воскликнула:

— Ну просто поразительно! Поразительнее не бывает! У них обеих одинаковые фамилии. Две миссис Гриффитс! Это рекомендательное письмо мне от леди из Кэмберуэлла, и ее фамилия тоже Гриффитс!

Еще несколько строк, и краска прилила к ее щекам, в крайнем волнении она добавила:

— Ничего более странного быть не может! Еще и мисс Лэмб! Молодая вестиндианка с большим состоянием… Но они не могут быть теми же самыми! Никак не могут!

В поисках утешения она прочла письмо вслух. Оно всего лишь «представляло мисс Диане Паркер подательницу сего миссис Гриффитс из Кэмберуэлла и трех опекаемых ею барышень. Миссис Гриффитс, никого не зная в Сэндитоне, нуждалась в респектабельной рекомендации, а потому миссис Шарль Дюпюи через посредство приятельницы снабдила ее этим письмом, зная, что не может оказать своей дорогой Диане большей услуги, чем предоставить ей случай быть полезной.

Миссис Гриффитс больше всего заботит надлежащее устройство и комфорт одной из порученных ее заботам барышень, мисс Лэмб, юной вестиндианки, обладательницы крупного состояния и деликатного здоровья».

Это было весьма странно! Весьма поразительно! Весьма необычно! Однако они все признали невозможным, будто двух отдельных семей не существует. Столь разные сведения в сообщениях о каждой исключали что-либо подобное. Должны существовать две семьи. «Невозможно» и «невозможно» повторяли они вновь и вновь с горячностью. Случайное совпадение фамилий и обстоятельств, как бы оно ни поражало в первую секунду, на самом деле невероятным вовсе не было. На том и порешили.

Сама мисс Диана нашла мгновенный способ покончить с недоумением. Она накинет шаль на плечи и вновь похлопочет. Как она ни утомлена, она должна тотчас отправиться в отель, установить истину и предложить свои услуги.

Глава 11

Неубедительно! Как бы все племя Паркеров ни твердило друг другу, никакие их утверждения не могли сделать более счастливой катастрофу, что семья из Суррея и семья из Кэмберуэлла была одной и той же семьей. Богатые вестиндийцы и пансион благородных девиц все приехали в Сэндитон в тех двух почтовых колясках. Та миссис Гриффитс, которая, по словам ее подруги миссис Дарлинг, колебалась, ехать ли ей, кому поездка была не по силам, оказалась той самой миссис Гриффитс, чьи планы в тот же самый период были (в другом изложении) полностью обдуманы и которая не страшилась никаких трудностей.

Все несоответствия в сообщениях о миссис Гриффитс вполне можно было поставить в счет тщеславию, неосведомленности и промахам всех вовлеченных в это дело бдительностью и предусмотрительностью мисс Дианы Паркер. Ее ближайшие подруги по необходимости должны были отличаться той же назойливой настырностью, что и она сама, а писем, пересказов и весточек вполне хватало, чтобы представить все точно наоборот. Мисс Диана, вероятно, ощущала некоторую неловкость, когда была вынуждена признать свою ошибку. Длинное путешествие из Гемпшира абсолютно зазря, разочарованный брат, дорогостоящий дом, оказавшийся на неделю нанятым ею, — все это должно было занимать ее мысли, но хуже всего, разумеется, должно было быть ощущение, что она менее проницательна и непогрешима, чем себя считала.

Однако все это как будто тяготило ее совсем недолго. Тех, с кем можно было разделить стыд и позор, нашлось предостаточно. И когда она определила доли миссис Дарлинг, мисс Кэппер, Фанни Нойс, миссис Шарль Дюпюи, на ее долю остался сущий пустяк. Во всяком случае, на следующее утро все видели, как она ходила с миссис Гриффитс в поисках жилья для той.

Миссис Гриффитс оказалась дамой самого благородного воспитания и поддерживала себя, принимая в свой пансион юных барышень, которые либо нуждались в учителях для завершения своего образования, либо в крове для начала своих выездов. Под ее опекой были не только те три, с которыми она приехала в Сэндитон, но и другие, в этот момент отсутствовавшие. Из этих трех, да и всех остальных тоже, мисс Лэмб, бесспорно, вне всяких сравнений, была самой важной и бесценной, так как платила в соответствии со своим богатством. Лет семнадцати, наполовину мулатка, зябкая и хрупкая, с собственной горничной. Ей предназначалась лучшая комната, а также главенствующее место во всех планах миссис Гриффитс.

Остальные барышни, две мисс Бофорт, были именно такими юными девицами, каких можно увидеть по меньшей мере в одной семье из трех по всему королевству. Недурной цвет лица, округлые фигуры, прямая осанка и самоуверенный вид. Они были светски отполированы и очень невежественны, деля свое время между занятиями, долженствующими вызывать восхищение, и теми трудами и плодами изобретательности, помогавшими им одеваться в стиле, что иначе было бы им не по карману. Они одни из первых следовали всем изменениям моды, и все это ради того, чтобы пленить какого-нибудь мужчину, более состоятельного, чем они.

Миссис Гриффитс избрала такое маленькое уединенное местечко, как Сэндитон, ради мисс Лэмб. А обе мисс Бофорт, хотя, натурально, предпочли бы что угодно малости и уединенности, на протяжении весны были втянуты в неизбежные расходы на шесть новых платьев каждой для трехдневного визита, и им пришлось обходиться Сэндитоном, пока их обстоятельства не поправятся. Там, взяв на прокат арфу для одной и купив другой бумагу для рисования, а также со всеми нарядами уже в их распоряжении, они намеревались быть очень экономными, очень элегантными и жить в уединении, хотя обе мисс Бофорт уповали на похвалы и пленение всех, кто будет прогуливаться там, куда достигают звуки инструмента старшей; мисс же Летиция уповала на любопытство и восхищение всех, кто окажется поблизости, пока она будет делать наброски. И обе утешались намерением выглядеть самыми модными барышнями тут. Рекомендация миссис Гриффитс мисс Диане Паркер немедленно обеспечила им знакомство с владельцем Трафальгар-хауса и его семьей, а также с Денхемами. Так что обе мисс Бофорт вскоре были вполне удовлетворены «кругом, в котором они вращались в Сэндитоне», если употребить надлежащую фразу, поскольку теперь всем положено «вращаться в кругу», и преобладанием этого вращательного движения, пожалуй, можно объяснить пустоголовость и фальшивые шаги многих и многих.

У леди Денхем были другие причины нанести визит миссис Гриффитс, кроме оказания любезности Паркерам. Мисс Лэмб была той очень молодой барышней, болезненной и богатой, которая ей требовалась, и она завязала это знакомство ради сэра Эдварда и ради своих удойных ослиц. Вопрос о том, как это может обернуться с баронетом, пока оставался открытым, но что до ослиц, она очень скоро убедилась, что ее расчеты на прибыль останутся тщетными. Миссис Гриффитс не разрешала мисс Лэмб даже малейшего симптома недугов или упадка сил, при которых ослиное молоко могло бы принести облегчение. «Мисс Лэмб находится под постоянным наблюдением опытного врача, и они свято выполняют все его предписания». И за исключением тонизирующих пилюль, собственности ее двоюродного брата, миссис Гриффитс никогда ни на йоту не отклонялась от полученных медицинских указаний.

Угловой дом Террасы был тем, в который мисс Диана Паркер имела удовольствие водворить своих новых друзей. И, учитывая, что его фасад выходил на излюбленное место отдыха посетителей Сэндитона, а из боковых окон было видно все происходящее в отеле, найти более удобный приют для уединения обеих мисс Бофорт было бы невозможно. И потому, задолго до того, как обзавестись арфой и бумагой для рисования, они, часто появляясь в низком окне верхнего этажа, чтобы закрыть ставни или открыть ставни, чтобы установить цветочный горшок на балконе или посмотреть в подзорную трубу неизвестно на что, сумели заставить много глаз обратиться вверх и соблазнить многих взирающих воззриться еще раз.

Крохотная новинка производит большой эффект в таком маленьком местечке. И мисс Бофорт, хотя обе были бы ничем в Брайтоне, не могли водвориться тут и не привлечь к себе внимания. И даже мистер Артур Паркер, хотя и мало склонный к излишним усилиям, всегда на пути к брату покидал Террасу мимо углового дома ради взгляда на обеих мисс Бофорт, хотя это добавляло лишнюю четверть мили дороги и две лишние ступеньки при подъеме на холм.

Глава 12

Шарлотта прожила в Сэндитоне десять дней, так и не побывав в Сэндитон-хаусе: все попытки нанести визит леди Денхем предотвращались встречей с ней. Однако теперь его предстояло безоговорочно нанести в более ранний час со всей почтительностью к леди Денхем и возможностью Шарлотты поразвлечься.

— И если представится случай, любовь моя, — сказал мистер Паркер (который не намеревался сопровождать их), — полагаю, вам следует упомянуть бедных Муллинсов и выяснить отношение ее милости к подписке для них. Я не сторонник благотворительных подписок на курортах. Своего рода налог на всех приезжих. Однако, поскольку их нужда крайне велика и я вчера почти обещал несчастной женщине что-то сделать для нее, то, полагаю, нам следует заняться подпиской, и чем раньше, тем лучше, а имя леди Денхем, возглавляющее список, просто необходимо для зачина. Вы не против поговорить с ней об этом, Мэри?

— Я сделаю все, что вы мне скажете, — ответила его жена, — но вы сами сделаете это куда лучше. Я не найду, что сказать.

— Моя дорогая Мэри! — воскликнул он. — Просто невозможно, чтобы вы не нашлись. Ничего не может быть проще. Вам достаточно лишь описать нынешнее тяжкое положение этого семейства, их мольбу ко мне о помощи и мою готовность открыть маленькую подписку, если она даст свое одобрение.

— Ничего легче быть не может! — воскликнула мисс Диана Паркер, которая как раз навестила их. — Все сказано и сделано быстрее, чем ваш разговор об этом. И, Мэри, когда ты коснешься темы подписки, я буду очень тебе благодарна, если ты упомянешь леди Денхем про очень печальный случай, описанный мне наитрогательнейшим образом. В Вустершире есть бедная женщина, в которой некоторые мои друзья принимают живейшее участие, и я взялась собрать для нее все, что сумею. Если ты упомянешь это обстоятельство леди Денхем — а леди Денхем может пожертвовать, если ее атаковать должным образом! По-моему, она из тех, кто, развязав шнурок своего кошелька, охотно расщедрится на десять гиней, а не только на пять. А потому, если ты найдешь ее в щедром настроении, так упомяни еще одно благотворительное начинание, которое я — и еще некоторые — принимаю близко к сердцу: учреждение благотворительной кассы в Бертон-он-Тренте. И еще семья бедняги, которого повесили в Йорке после прошлого выездного суда. Хотя мы сумели собрать сумму, какую наметили для них, все же, если ты сумеешь выжать из нее гинею для них, так почему бы не попробовать?

— Моя дорогая Диана! — воскликнула миссис Паркер. — Мне столь же немыслимо упомянуть все это леди Денхем, как попытаться летать.

— В чем трудность? Жаль, я не могу пойти с тобой сама, но через пять минут я должна быть у миссис Гриффитс, чтобы убедить мисс Лэмб окунуться в первый раз. Она до того перепугана, бедняжка, что я обещала прийти и подбодрить ее и сесть с ней в купальную повозку, если она захочет. А потом я должна поспешить домой, так как в час Сьюзен предстоят пиявки, а это займет три часа. Вот почему у меня нет ни единой свободной минуты. К тому же (говоря между нами) мне самой сейчас следовало бы лежать в постели, ведь я еле держусь на ногах, и когда с пиявками будет покончено, думается, мы обе вернемся в наши комнаты до конца дня.

— Мне очень жаль слышать это, но в таком случае, надеюсь, Артур навестит нас.

— Если Артур послушает моего совета, он тоже ляжет в постель. Ведь если он останется на ногах один, то наверняка съест и выпьет больше, чем ему полезно. Но ты видишь, Мэри, мне никак не возможно пойти с тобой к леди Денхем.

— Впрочем, Мэри, я подумал и решил не затруднять вас разговором о Муллинсах. Я сам найду случай поговорить с леди Денхем. Я знаю, как вас тяготят мысли о делах, требующих неотложных мер.

Поскольку он отказался от своей просьбы, его сестра уже не могла настаивать на своих, что и было его целью, поскольку он понимал всю их неприличность и неблагоприятную тень, какую они бросят на его более достойный замысел. Миссис Паркер в восторге от отмены этого поручения счастливо направилась со своей приятельницей и своей дочуркой в Сэндитон-хаус.

Утро выдалось душным и туманным. И когда они добрались до вершины, то некоторое время никак не могли разглядеть, что за экипаж поднимается по косогору. Он казался то двуколкой, то фаэтоном, то запряженным одной лошадью, то четверней, и как раз когда они склонялись в пользу упряжки цугом, юные глазки маленькой Мэри разглядели кучера, и она сообщила:

— Это дядя Сидни, мама, правда-правда!

Так оно и оказалось.

Мистер Сидни Паркер, везущий своего слугу в весьма элегантном экипаже, тут же поравнялся с ними, и все они остановились на несколько минут. Обхождение Паркеров друг с другом не оставляло желать ничего лучшего, так что встреча Сидни с невесткой была очень дружеской, она ни на секунду не усомнилась, что он направляется в Трафальгар-хаус. Это, однако, оказалось не так. «Он едет из Истбурна, намереваясь два-три дня — уж как получится — провести в Сэндитоне. Но остановится в отеле, где к нему присоединятся два-три друга».

В остальном — обычные вопросы и ответы, ласковые шутки с маленькой Мэри и очень учтивый поклон и комплимент по адресу мисс Хейвуд, когда их представили друг другу. После чего они расстались до встречи через пару часов. Сидни Паркеру было лет двадцать семь — двадцать восемь. Настоящий красавец, изящная непринужденность манер и очень живое лицо.

Эта нежданная встреча дала пищу для очень приятного разговора. Миссис Паркер говорила о том, как обрадуется ее муж, и смаковала пользу, которую принесет Сэндитону приезд Сидни.

Дорога к Сэндитон-хаусу была широкой, красивой, обсаженной деревьями и пролегала среди лугов. Через четверть мили она привела их ко вторым воротам в парк, который, хотя и небольшой, обладал всей красотой и респектабельностью, какие могут придавать величественные деревья. Въездные ворота находились у самого угла ограды, так близко к границе парка, что внешняя ограда словно надвигалась на дорогу, но затем угол здесь и изгиб там отодвинули их на более удобное расстояние. Ограда представляла собой надлежащую парковую решетку в превосходном состоянии, и почти всюду ей следовали купы прекрасных вязов или ряды старых тернов.

Почти всюду — приходится добавить, так как были и пустые промежутки. Шарлотта, едва они миновали ограду, заметила что-то белое и женственное по ту ее сторону и тотчас вспомнила про мисс Бреретон. Шагнув к решетке, она увидела совершенно ясно, туману вопреки, мисс Бреретон, которая сидела довольно близко от нее над склоном, продолжающимся за решеткой, где ее огибала узкая тропинка. Мисс Бреретон сидела словно бы в невозмутимом спокойствии, а рядом с ней сидел сэр Эдвард Денхем.

Они сидели так близко друг к другу, поглощенные тихим разговором, что Шарлотта тотчас отступила и не произнесла ни слова — ничего другого ей не оставалось. Их целью, несомненно, было уединение. И это не могло не вызвать у нее тревоги за Клару. Однако положение той нельзя было судить излишне строго.

Шарлотта рада была убедиться, что миссис Паркер ничего не заметила. Не будь Шарлотта значительно выше ее ростом, белые ленты мисс Бреретон не попали в поле зрения ее более наблюдательных глаз. Какие бы моральные размышления ни вызвало это зрелище этого тет-а-тета, Шарлотта не могла не задуматься о чрезвычайных трудностях, которые должны были преодолевать тайные влюбленные, чтобы находить надежное место для украденных минут свидания. Вероятно, они полагали, что тут находятся в полной безопасности от непрошеных глаз. Перед ними открытый луг, крутой склон и решетка у них за спиной — место, где, возможно, никогда не ступала нога человека, и густой туман в помощь. Но она же увидела их здесь. Им действительно приходилось нелегко.

Дом был большим и красивым. Дверь им открыли два лакея, на всем лежал отпечаток безупречного порядка и благоустроенности. Леди Денхем гордилась щедрыми тратами на содержание своего дома и извлекала большое удовольствие из великолепия своего образа жизни.

Их проводили в гостиную красивых пропорций и красиво обставленную, хотя мебель была не новой и только поддерживалась в безупречном состоянии. Леди Денхем там не оказалось. У Шарлотты было время оглядеться и услышать от миссис Паркер, что помещенный над каминной полкой портрет дородного джентльмена во весь рост, сразу же привлекший ее внимание, это портрет сэра Генри Денхема и что одна из миниатюр в другой части гостиной, почти незаметная, изображает мистера Холлиса.

Бедный мистер Холлис! Невозможно было не почувствовать, что с ним обошлись безжалостно, вынудив отодвинуться в тень в его собственном доме и видеть, что лучшее место у огня постоянно занимает сэр Генри Денхем.

Уотсоны

Во вторник, 13 октября, в городе Д. (графство Суррей) ожидался первый бал зимнего сезона. Никто не сомневался, что вечер пройдет успешно. Список готовых принять участие местных семейств оказался очень длинным, а многие даже надеялись, что приедут сами Осборны.

Разумеется, Эдвардсы пригласили к себе Уотсонов. Эдвардсы слыли людьми состоятельными, жили в городе и держали собственный экипаж. Уотсоны обитали в деревне в трех милях от Д., достатком похвастаться не могли и о закрытом экипаже даже не мечтали, поэтому всю зиму раз в месяц, накануне очередного бала, по доброй традиции первые принимали у себя вторых, чтобы те могли с комфортом переодеться, пообедать и переночевать.

В этот раз дома, в Стэнтоне, оказались только две из четырех дочерей мистера Уотсона. Одной — самой старшей — предстояло остаться с отцом, поскольку тот овдовел и плохо себя чувствовал, так что воспользоваться добротой друзей могла лишь младшая дочь. Мисс Эмма Уотсон совсем недавно вышла из-под опеки воспитавшей ее тетушки и вернулась в семью, а потому впервые готовилась принять участие в грандиозном, с нетерпением ожидаемом событии. Утром важного дня старшая сестра, за десять лет светской жизни вовсе не утратившая интереса к развлечениям подобного рода, с радостью вызвалась отвезти в старинном фаэтоне и саму Эмму, и ее бальный наряд, чтобы сдать с рук на руки Эдвардсам.

Трясясь по разбитой грязной дороге, мисс Уотсон заботливо наставляла неопытную дебютантку:

— Можно не сомневаться, что бал пройдет очень хорошо. Соберется много офицеров, и недостатка в кавалерах не будет. Горничная миссис Эдвардс всегда готова помочь с переодеванием, а если потребуется совет, рекомендую обратиться к Мэри Эдвардс. Она обладает прекрасным вкусом. Если мистер Эдвардс не проиграет в карты, то задержитесь на балу до позднего вечера. А если проиграет, то скорее всего огорчится и сразу увезет вас домой. Но в любом случае без ужина не останешься. Надеюсь, будешь прекрасно выглядеть. Не удивлюсь, если тебя даже сочтут одной из самых хорошеньких девушек в зале. Первое появление в обществе многое решает. Возможно, привлечешь внимание самого Тома Масгрейва, однако поощрять ухаживания категорически не советую. Как правило, он новеньких не пропускает, но ждать от повесы серьезных намерений — значит, обречь себя на верное разочарование.

— Кажется, об этом джентльмене ты уже упоминала, — заметила Эмма. — Что он собой представляет?

— Очень состоятельный молодой человек, к тому же свободный в мыслях, независимый в поступках и исключительно любезный в общении. Пользуется успехом везде, где появляется. Почти все здешние дамы — как незамужние, так и замужние — или влюблены в него сейчас, или были влюблены прежде. Пожалуй, мне одной удалось избежать общей участи и не остаться с разбитым сердцем. Но должна признаться, что шесть лет назад, только приехав в наши края, мистер Масгрейв сразу принялся за мной ухаживать, причем чрезвычайно настойчиво. Кое-кто даже утверждает, что с тех пор ни одна молодая леди не нравилась ему так, как я, хотя он постоянно проявляет к кому-то особое внимание.

— Но как же тебе единственной удалось сохранить сердце холодным? — с улыбкой поинтересовалась Эмма.

— На то имелась особая причина, — слегка покраснев, ответила мисс Уотсон. — Видишь ли, как раз тогда со мной обошлись очень плохо. Надеюсь, тебе повезет больше.

— Дорогая сестра, прости, если невольно причинила боль…

— Во время знакомства с Томом Масгрейвом, — словно не услышав извинения, продолжила мисс Уотсон, — я питала особые чувства к молодому человеку по фамилии Первис, проводившему у нас очень много времени близкому другу брата Роберта. Все считали, что джентльмен обязательно сделает мне предложение.

Последние слова прозвучали в сопровождении грустного вздоха, и Эмма почтительно промолчала. После недолгого раздумья сестра вернулась к рассказу:

— Конечно, тебе хочется узнать, почему предложение так и не прозвучало, почему мистер Первис женился на другой, а я и по сей день одинока. Но лучше спроси об этом не меня, а сестру Пенелопу. Да, Эмма, именно Пенелопа нас разлучила. Решила, что в борьбе за мужа все средства хороши. Я ей доверилась, а она настроила Первиса против меня в надежде получить его самой. В конце концов, молодой человек перестал к нам ездить, а вскоре женился… не на мне. Пенелопа пытается делать вид, что ничего особенного не случилось, но я считаю ее поведение низким обманом — самым настоящим предательством. Она преднамеренно разрушила мое счастье. Никогда не смогу полюбить кого-нибудь так, как любила Первиса. Не думаю, что Том Масгрейв способен с ним сравниться.

— Твой рассказ о поступке Пенелопы меня потряс, — взволнованно призналась Эмма. — Неужели родная сестра способна на откровенную подлость? Неужели между нами может существовать соперничество и предательство? Право, теперь даже страшно с ней знакомиться. И все же надеюсь, что ничего ужасного она не сделала: просто обстоятельства сложились крайне неудачно.

— Ты не знаешь Пенелопу, дорогая. Ради замужества она готова буквально на все. Ни перед чем не остановится. Поверь, ей ни в коем случае нельзя доверять секретов! Конечно, в характере сестры есть хорошие качества, но когда дело доходит до собственной выгоды, здесь она теряет и порядочность, и чувство приличия, и честность. Всем сердцем желаю Пенелопе удачного брака. Пусть лучше она выйдет замуж, чем я сама.

— Чем ты сама! Да, понимаю: раненое сердце не стремится обрести семейное счастье.

— Так и есть. Но, видишь ли, мы вынуждены выйти замуж. Что касается меня, то я прекрасно жила бы одна: если бы можно было всегда оставаться молодой, то небольшой круг друзей и нечастые, но приятные балы вполне бы меня устроили. Однако папе очень трудно нас содержать, а состариться в бедности и стать мишенью для насмешек было бы не только грустно, но и унизительно. Да, я потеряла своего избранника, но ведь первая любовь редко приводит к браку. Возможно, все еще впереди. Вряд ли справедливо отвергать человека только за то, что он не Первис. И все же коварную Пенелопу никогда не смогу простить.