Помоги проекту - поделись книгой:
Чувства эти не были плодом какой-либо романтичности. Напротив, Шарлотта была очень трезвомыслящей барышней: достаточно начитанной, чтобы мысленно забавляться, ничуть не попадая под какое-либо глупое влияние романов. И хотя первые пять минут она развлекалась, воображая тиранства, выпавшие на долю интересной Клары, и жестокости, которым предавалась леди Денхем, из дальнейших наблюдений она без тени разочарования вывела, что отношения между ними, видимо, не оставляют желать ничего лучшего. В поведении леди Денхем она не заметила ничего хуже некоторой старомодной формальности (она называла ее только «мисс Клара»), а в степени знаков почтительности и внимания, какие оказывала ей Клара, вообще ничего предосудительного. Выглядело это добрым покровительством одной и благодарным уважением и искренней привязанностью другой.
Беседа сосредоточивалась исключительно на Сэндитоне, нынешнем числе приезжих и шансах на хороший сезон. Было очевидно, что леди Денхем испытывает больше тревоги, больше боится убытков, чем ее партнер. Она хотела, чтобы курорт заполнялся быстрее, и испытывала больше мучительных опасений, что не все жилища будут арендованы. Две больших семьи мисс Дианы Паркер не были позабыты.
— Очень хорошо, очень хорошо, — сказала ее милость. — Семья из Вест-Индии и пансион. Звучит многообещающе. И принесет деньги.
— Никто так не сорит деньгами, насколько мне известно, как прибывшие из Вест-Индии, — заметил мистер Паркер.
— Вот-вот, так и я слышала. А потому, что кошельки у них набиты, они, возможно, воображают себя ровней старинным семьям. Ну и те, что сорят деньгами направо и налево, никогда не задумываются, а не причиняют ли они вред, повышая таким образом цены. Как я слышала, именно это и происходит из-за ваших вестиндийцев. А если они приезжают к нам повышать цены на предметы первой необходимости, мы им спасибо не скажем.
— Дражайшая сударыня, они могут поднять их на съедобные припасы таким необычайным спросом на них и такой тратой денег среди нас, что это принесет нам больше пользы, нежели вреда. Наши мясники, и пекари, и лавочники вообще не могут разбогатеть, не обогатив нас. Если они не наживаются, страдают наши ренты. А пропорционально их прибылям должны со временем повыситься и наши благодаря росту стоимости нашей недвижимости.
— О! Ну… Однако мне не понравилось бы, если бы мясник поднял цену на мясо, и я буду платить по низкой, пока смогу. А! Эта барышня, я вижу, улыбается. Наверное, она полагает меня странной чудачкой, но со временем ее тоже начнут заботить подобные вещи. Да-да, милочка, поверьте, со временем вы будете думать о том, сколько мясник просит за мясо. Хотя, быть может, вам не придется думать, как кормить такое число слуг, как мне. И я считаю, что те, у кого слуг мало, находятся в наилучшем положении. Весь свет знает, что я не склонна жить напоказ, и, если бы не мой долг перед памятью бедного мистера Холлиса, я ни за что не стала бы содержать Сэндитон-хаус на такой ноге, как сейчас. Мне это удовольствия не доставляет. Ну, мистер Паркер, а еще пансион для благородных девиц, французский пансион, не так ли? В этом ничего дурного нет. Они проживут свои шесть недель. А при таком их числе, как знать, нет ли среди них чахоточных, и им потребуется молоко ослиц, а у меня сейчас как раз есть две удойные ослицы. Но, может быть, маленькие барышни попортят мебель… Надеюсь, за ними присматривает надежная бдительная гувернантка.
План бедного мистера Паркера, заставивший его отправиться в Уиллингден, заслужил от леди Денхем не больше одобрения, чем от его сестер.
— Господи, дорогой мой сэр! — вскричала она. — Как вы могли даже подумать о подобном? Я сожалею о приключившемся с вами несчастье, но, право слово, вы его заслужили. Поехать за доктором? Да зачем нам тут доктор? Это только подобьет наших слуг и бедняков воображать себя больными, если под рукой будет доктор. Ах, прошу, не допустите никого из этого племени в Сэндитон! Мы отлично обходимся без них. У нас же есть море, и вереск, и мои ослицы. И я сказала миссис Уитби, что, если кто-нибудь осведомится о механической лошадке для разминки ног, ее можно будет арендовать по сходной цене. Лошадка бедного мистера Холлиса совсем как новая. А что еще может потребоваться людям? Вот я прожила на этом свете добрых семьдесят лет, никогда не принимала микстуру чаще двух раз и ни разу не видела лица доктора. То есть ради себя. И я твердо верю: если бы мой бедный дорогой сэр Гарри тоже никогда бы никого из них не видел, то был бы сейчас жив. Десять гонораров, один за другим, забрал тот, кто отправил его на тот свет. Прошу вас, мистер Паркер, никаких докторов тут.
Внесли чай.
— О! Моя дорогая миссис Паркер, право же, к чему вы затруднились? Я как раз собиралась пожелать вам доброго вечера. Но раз вы так по-соседски добры, полагаю, нам с мисс Кларой следует остаться.
Глава 7
На следующее же утро популярность Паркеров привела к ним нескольких визитеров, в том числе сэра Эдварда Денхема и его сестру. Они, побывав в Сэндитон-хаусе, приехали засвидетельствовать свое почтение. А Шарлотта, кончив писать письма домашним, присоединилась к миссис Паркер в гостиной как раз вовремя, чтобы увидеть их всех. Денхемы были единственными, кто заслуживал особого внимания.
Шарлотту обрадовало завершение ее знакомства с семьей, и она сочла эту пару — во всяком случае, лучшую половину (ведь пока он холост, джентльмена иногда можно считать лучшей половиной пары) — вполне заслуживающей внимания. Мисс Денхем была красивой молодой женщиной, но холодной и сдержанной, словно была столько же горда своим происхождением, сколько угнетена бедностью, и мучилась, так как у них не было щегольского экипажа, а лишь двуколка, которую их грум все еще направлял к конюшням у нее на глазах. Сэр Эдвард, несомненно, превосходил ее и благородством облика, и манерами. Он был, бесспорно, красив, однако чаровал особой учтивостью, желанием оказывать внимание и доставлять удовольствие. Он вошел в комнату с галантным поклоном и много разговаривал — особенно с Шарлоттой, рядом с которой его посадили. И она вскоре убедилась, что он обладает выразительным лицом, удивительно приятной мелодичностью голоса и умением вести разговор на всевозможные темы. Он ей понравился. Такой же рассудительный, как и она сама. Она сочла его обаятельным, и подозрение, что впечатление это взаимно, было ей очень приятно. Подтверждалось оно тем, что он никак не отозвался на видимое желание его сестры отправиться домой, а продолжал их беседу. Я не приношу извинений за тщеславие моей героини. Если есть на свете барышни, ее ровесницы, лишенные фантазии и не желающие нравиться, я их не знаю и знать не хочу.
Наконец, в стеклянные двери гостиной, за которыми открывался вид на дорогу и все дорожки на склоне, Шарлотта и сэр Эдвард со своих мест не могли не увидеть проходивших мимо леди Денхем и мисс Бреретон. И тотчас в лице сэра Эдварда произошла перемена. Тревожно посмотрев им вслед, он тут же предложил сестре не просто уйти, но и пройтись до Террасы. Что положило конец фантазиям Шарлотты, излечило ее от получасовой лихорадки и привело в более подходящее настроение, чтобы, когда сэр Эдвард ушел, оценить, насколько любезен он был на самом деле. «Пожалуй, в его наружности и манерах есть много обаяния, да и титул ничуть ему не вредит».
Очень скоро она вновь оказалась в его обществе. Едва дом Паркеров очистился от утренних визитеров, они сами поспешили его покинуть. Терраса была приманкой для всех. Всякий способный ходить должен был начинать с Террасы, и там, на одной из двух зеленых скамей у вымощенной гравием дороги, они увидели объединенную компанию Денхемов. Правда, хотя и объединенную оптом, но четко разделенную: обе вышестоящие леди на одном конце скамьи, а сэр Эдвард и мисс Бреретон — на другом. Первый же взгляд Шарлотты сказал ей, что сэр Эдвард выглядит влюбленным. Никаких сомнений в его преклонении перед Кларой быть не могло. Как Клара принимала это преклонение, было не столь очевидно, но Шарлотте показалось, что не слишком одобрительно: хотя сидела она близко от него — чему, вероятно, не могла помешать, — лицо ее выглядело спокойным и серьезным.
Несомненным было, что барышня на другом конце скамьи, так сказать, искупает свои грехи. Отличие мисс Денхем, сидевшей в холодном величии в гостиной миссис Паркер, прерывавшей молчание лишь благодаря усилиям других, от мисс Денхем, у локтя леди Денхем, слушавшей и отвечавшей с улыбчивой угодливостью или заискивающей торопливостью, было разительным. И очень забавным — или же очень печальным, преобладай в его оценке сатира или мораль. Характер мисс Денхем был Шарлотте совершенно ясен. Оценка сэра Эдварда требовала более длительных наблюдений. Он удивил ее, когда при их приближении тотчас оставил Клару, согласился разделить их прогулку и сосредоточил свое внимание исключительно на ней самой.
Заняв позицию рядом с ней, он, казалось, старался отвести ее в сторону от остальных, насколько возможно, и разговаривал только с ней. С большим чувством и вкусом он заговорил о море и морском береге и энергично перебрал все обычные фразы, употребляемые для восхваления их величия и описания неописуемых чувств, которые они возбуждают в тонких душах. Устрашающее величие океана в бурю, зеркальность его поверхности в безветрие, его чайки, его сапфирность и неизмеримость его глубин, его мгновенная переменчивость, злокозненные обманы, его моряки, обольщаемые им при солнечном сиянии и захваченные внезапным ураганом — все это было живо и красноречиво затронуто. Возможно, несколько избито, но звучавшее преотлично из уст красивого сэра Эдварда. И она не могла не принять его за человека с глубокими чувствами, пока он не принялся оглушать ее цитатами и непонятностями некоторых фраз.
— Вы помните, — сказал он, — прекрасные строки Скотта о море? О, какую картину они рисуют! Они всегда в моей памяти, когда я прогуливаюсь здесь. Человек, способный прочесть их равнодушно, должен обладать нервами наемного убийцы! Небо да защитит меня от встречи безоружным с подобным человеком!
— О каком описании вы говорите? — спросила Шарлотта. — Я что-то не помню такого упоминания моря ни в той, ни в другой поэме Скотта.
— Неужели? Да и я сейчас запамятовал начало. Но вы не могли забыть его описания Женщины. «О! Женщина в досужий час…» Восхитительно! Восхитительно! Он был бы обессмертен, даже не написав ничего больше. А затем это, не имеющее равных, не имеющее соперников: «Дан смертным дар великих чувств таких! Не столь земля, сколь небо скрыто в них!» — и так далее. Но раз уж мы коснулись темы поэзии, что, мисс Хейвуд, вы думаете о Бернсе? Строки к его Мэри? О! Страсть, способная свести с ума! Если когда-либо жил человек, способный на нее, то только Бернс! Монтгомери обладает всем пламенем поэзии, Водсворт — истинной ее душой. Кэмпбелл в своих радостях надежды коснулся предела наших ощущений: «Как посещенья ангела немноги и редки». Можете ли вы вообразить что-либо более внушающее смирение, более трогающее сердце, более насыщенное глубокой возвышенностью, чем эта строка? Однако Бернс… Признаюсь, мисс Хейвуд, что ставлю его превыше всех. Если у Скотта есть недостаток, то это скудость страсти. Нежность, изящность, емкость, но пресные. Человек, не способный воздать должное достоинствам Женщины, мне чужд. Иногда проблеск чувства поистине озаряет его, как в строках, которые мы обсуждали: «О! Женщина в досужий час…» Но Бернс всегда пылает. Его душа была алтарем, воздвигнутым прелестной женщине, его дух истинно источал положенный ей божественный ладан.
— Некоторые стихи Бернса я читала с восторгом, — сказала Шарлотта, едва получила возможность открыть рот, — но я недостаточно поэтична, чтобы полностью отделять поэзию автора от его характера, а известные проступки бедного Бернса сильно мешают мне получать наслаждение от его строк. Мне трудно положиться на искренность его чувств как влюбленного. Я не верю в правдивость чувств человека с его характером. Он чувствовал, он писал, и он забывал.
— Ах, нет-нет! — воскликнул сэр Эдвард в экстазе. — Он был одно пылание и правда! Его гений и чувствительность могли ввергать его в некоторые аберрации… Но кто совершенен? Было бы гиперкритично, было бы псевдофилософично ожидать от души тонко настроенного гения пресмыкания обычных умов. Яркие вспышки таланта, рожденные страстным чувством в груди мужчины, быть может, и несовместимы с некоторыми из прозаических требований приличий. И вы, прелестнейшая мисс Хейвуд (сказано с видом глубочайшей прочувствованности), не можете, как и любая другая женщина, быть справедливой судьей того, что может сказать, написать или сделать мужчина под неодолимой властью безграничной пылкости.
Все это было очень мило, но, если Шарлотта хоть чуточку поняла, не слишком соответствовало морали. К тому же ей, вовсе не польстил экстраординарный стиль его комплиментов, и она сухо ответила:
— Я, право, ничего об этом не знаю. Ветер, по-моему, дует с юга.
— Счастливый, счастливый ветер, привлекший мысли мисс Хейвуд!
Она уже начинала считать его попросту глупым. Она успела понять, почему для этой прогулки он избрал в спутницы именно ее: чтобы уязвить мисс Бреретон. Она прочла это в двух-трех его встревоженных взглядах. Но почему ему потребовалось болтать такой вздор, оставалось непостижимым. Он казался очень сентиментальным, переполненным избытком чувств и крайне приверженным к употреблению всяких новейших и модных зубодробительных словечек. Не обладая ясным умом, сделала она вывод, он декламировал их, не вникая в смысл. Будущее могло объяснить его глубже, но, когда он предложил зайти в библиотеку, она почувствовала, что на одно утро сэра Эдварда Денхема ей более чем достаточно, и с радостью приняла приглашение леди Денхем остаться на Террасе с ней.
Все остальные их покинули — сэр Эдвард с выражением весьма галантного сожаления на лице, что вынужден расстаться с ними, — и они занялись приятной беседой. То есть леди Денхем, как истинная главная леди, говорила и говорила исключительно о своих заботах, а Шарлотта слушала, про себя забавляясь контрастом между ее недавним собеседником и этой собеседницей. Бесспорно, в монологе леди Денхем не было никаких намеков на сомнительные чувства и никаких неудобопонятных фраз. Взяв Шарлотту за локоть с безмятежностью уверенности, что всякий знак ее внимания — великая честь, и обстоятельная из-за того же осознания своей важности (или из-за врожденной болтливости), она незамедлительно сказала тоном величайшего удовлетворения с лукаво-умудренным взглядом:
— Мисс Эстер хочет, чтобы я пригласила их с братом погостить неделю у меня в Сэндитон-хаусе, как прошлым летом. Но я и не подумаю. Пыталась обвести меня вокруг пальца своими похвалами тому или этому. Только я ее насквозь видела. Меня не провести, дорогая моя.
Шарлотта не нашла сказать ничего более безобидного, чем задать простой вопрос:
— Сэр Денхем и мисс Денхем?
— Да, дорогая моя. Моя молодежь, как я их иногда называю. Они же как бы под моей опекой. Прошлым летом примерно в это же время они гостили у меня неделю: с понедельника по понедельник — и были в восторге и уж так благодарны! Они очень хорошие. Мне не хотелось бы, чтобы вы думали, будто я обращаю на них внимание только ради бедного дорогого сэра Гарри. Нет-нет. Они очень достойны сами по себе, не то бы, уж поверьте, они не бывали бы столь часто в моем обществе. Я не та женщина, чтобы помогать кому-либо вслепую. Прежде чем пальцем пошевелить, я всегда позабочусь узнать, что, как и с кем имею дело. Не думаю, чтобы я когда-нибудь допустила промашку, а это не так уж мало для женщины, которая побывала замужем два раза. Бедный дорогой сэр Гарри, между нами говоря, поначалу думал загрести побольше. Но (
При этих словах она бросила на свою собеседницу выжидающий взгляд, а когда лицо Шарлотты не выразило благоговейного изумления, поспешила добавить:
— Он их не завещал своему племяннику, дорогая моя. Они не были завещаны. Не упоминались в завещании. Он просто сказал мне, причем всего один раз, что хотел бы, чтобы у племянника были его часы. Но это ни к чему не обязывало, не реши я сама.
— Такая доброта, такая щедрость! — сказала Шарлотта, абсолютно вынужденная выразить восхищение.
— Да, дорогая моя, и это не единственная из моих добрых услуг ему. Я была очень щедрым другом сэру Эдварду. Бедный молодой человек, ему это очень нужно. Ведь хотя я всего лишь вдова, а он — наследник, отношения между нами совсем иные, чем обычно для подобных случаев. Из имущества Денхемов я не получила ни единого шиллинга. Сэр Эдвард ничего не выплачивает мне. Он не главенствует, уж поверьте. Это я помогаю ему.
— Неужели? Он прекрасный молодой человек, такой учтивый и галантный!
Сказано это было главным образом, чтобы что-то сказать, но Шарлотта сразу увидела, что навлекла на себя подозрения: леди Денхем смерила ее проницательным взглядом и ответила:
— Да-да, он выглядит очень приятно, и надо надеяться, что какая-нибудь леди с большим состоянием согласится с этим. Ведь сэру Эдварду необходимо жениться на деньгах. Мы с ним часто разговариваем об этом. Красавец вроде него будет расхаживать, улыбаясь и ухмыляясь, и рассыпаться в комплиментах перед девушками, но он знает, что должен жениться на деньгах. А сэр Эдвард в целом очень надежный молодой человек, и понятия у него самые лучшие.
— Сэр Эдвард Денхем, с его достоинствами — сказала Шарлотта, — может почти не сомневаться, что обворожит богатую женщину, если пожелает.
Это великолепное пожелание словно бы рассеяло подозрения.
— Да, сказано очень разумно! — воскликнула леди Денхем. — Если бы нам только удалось заполучить в Сэндитон молодую наследницу! Да только наследницы чудовищно редки! Не думаю, чтобы у нас тут побывала наследница или хотя бы графиня с тех пор, как Сэндитон стал морским курортом. Семьи приезжают за семьями, но, насколько я узнала, ни единая на сотню не владеет солидной собственностью. Быть может рента, но не собственность земельная или денежная. Ну там священники, или стряпчие из Лондона, или офицеры на половинном жалованье, или вдовы, ничего, кроме своей доли наследства, не имеющие. Какую пользу могут принести подобные люди? Разве что снимают наши пустые дома. Между нами говоря, по-моему, они дураки, что не остались дома. Вот если бы сюда привезли молодую наследницу для поправления здоровья! И если бы ей прописали пить ослиное молоко! Так я бы могла снабжать ее, а она, когда поздоровела, влюбилась бы в сэра Эдварда!
— Да, это поистине было бы великой удачей!
— И мисс Эстер тоже должна выйти за человека с состоянием. Должна заполучить богатого мужа. Ах, барышень, у которых нет денег, можно только жалеть! Но, — после краткой паузы, — если мисс Эстер думает уговорить меня предложить им погостить в Сэндитон-хаусе, то очень ошибается. С прошлого лета, знаете ли, у меня многое переменилось. У меня теперь есть мисс Клара, а это большая разница.
Она сказала это столь серьезно, что Шарлотта мгновенно уловила тут намек на подлинную откровенность и приготовилась к более полным пояснениям, но не услышала ничего, кроме:
— У меня нет желания, чтобы мой дом был переполнен, будто отель. Я не желаю, чтобы две мои младшие горничные все утро были заняты уборкой спален. Они ведь должны каждый день приводить в порядок комнату мисс Клары, а не только мою. Если им прибавится работы, они захотят прибавки.
К жалобам подобного рода Шарлотта готова не была. Выразить даже притворное сочувствие было невозможно, и она не нашлась что сказать. А леди Денхем вскоре добавила с большим злорадством:
— Помимо всего прочего, дорогая моя, с какой стати мне заполнять свой дом в ущерб Сэндитону? Если кому-то хочется пожить у моря, так почему бы им не снять жилье? Много домов стоят пустыми. На этой самой Террасе в эту самую минуту мы видим три плакатика в окнах. Номера третий, четвертый и восьмой. Ну, номер восьмой — Угловой Корнер-хаус — может быть для них великоват, но два остальных уютные маленькие домики, вполне подходят для молодого джентльмена с сестрой. А потому, когда мисс Эстер снова заговорит о сырости Денхем-парка и о пользе, которую ей всегда приносят морские купания, я порекомендую им снять на две недели тот или другой. Вы согласны, что это по-честному? Своя рубашка ближе к телу, знаете ли.
Чувства Шарлотты разделились между посмеиванием и негодованием, однако негодование было сильнее и продолжало возрастать. Она сохраняла спокойное выражение лица и вежливое молчание. На большее она способна не была и не пыталась слушать дольше. Леди Денхем продолжала говорить на ту же тему, но Шарлотта позволила себе предаться размышлениям.
«Она скаредна и подла. Ничего столь дурного я не ожидала. Мистер Паркер говорил о ней чересчур мягко. Его суждениям, очевидно, доверять нельзя. Он слишком добросердечен, чтобы судить беспристрастно. И судить я должна сама. Ведь их деловая связь мешает ему видеть ясно. Он убедил ее принять участие в этом предприятии, а так как тут у них общая цель, он воображает, будто и в остальном она чувствует то же, что и он. Но она очень, очень подла. Я не вижу в ней ничего достойного. Бедная мисс Бреретон! И она толкает на подлости всех, кто ее окружает. Бедный сэр Эдвард и его сестра! Насколько природа располагала их к почтительности, я сказать не могу, но они вынуждены быть подлыми в своих заискиваниях перед ней. И я тоже подла, уделяя ей мое внимание, словно бы соглашаясь с ней. Вот так бывает, когда богатые люди не щепетильны».
Глава 8
Они продолжали идти рядом, пока к ним не присоединились остальные, покинув библиотеку, откуда следом за ними выскочил юный Уитби с пятью томиками под мышкой и кинулся к двуколке сэра Эдварда. Сэр же Эдвард подошел к Шарлотте со словами:
— Вы могли заметить, чем мы занимались. Моей сестре потребовался мой совет для выбора книг. У нас немало свободных часов, и мы много читаем. Я не принадлежу к запойным читателям романов. Хлам плебейских платных библиотек я презираю. Вы не услышите от меня рекомендаций этих детских фантазий, не содержащих ничего, кроме разрозненных принципов, не поддающихся амальгамированию. Или же пустопорожние сплетения заурядных событий, из которых невозможно извлечь сколько-нибудь полезных дедукций. Тщетно пропускали бы мы их через перегонный куб литературы! Мы не дистиллировали бы ничего, что могло бы обогатить науку. Я уверен, вы меня понимаете?
— Я в этом не вполне уверена. Но если вы опишете тот род романов, которые одобряете, полагаю, я получу более ясное представление.
— С величайшей охотой, прекрасная допросчица. Романы, мною одобряемые, это те, что представляют человеческую природу в ее величии; те, что показывают ее в неизмеримостях напряженного чувства; те, что демонстрируют развитие могучей страсти от начального зародыша первого впечатления к предельной энергии полунизверженного рассудка; те, в которых мы видим, как сильная искра обольстительной женщины зажигает в душе мужчины пламень, толкающий его (хотя и с риском некоторых отступлений от строгой линии примитивных обязательностей) рискнуть всем, отважиться на все, достичь всего, лишь бы завоевать ее. Таковы произведения, которые я поглощаю с восторгом и, уповаю, имею право сказать — с истинным пониманием. Они предлагают великолепнейшие обрисовки высоких концепций, ничем не стесненных взглядов, безграничной пылкости, неукротимой решимости. И даже когда событие явно не в пользу благородным махинациям главного персонажа, могучего, всепобеждающего героя романа, оно оставляет нас исполненными великодушных чувств к нему. Наши сердца парализованы. Было бы псевдофилософично утверждать, будто блистательность его жизненного пути увлекает нас меньше, чем обыденные и скучные добродетели противостоящих ему персонажей. Наше одобрение последних всего лишь милостыня. Эти романы развивают примитивные способности сердца и не могут оспорить силу разума или принизить характер человека, наиболее противостоящего детским фантазиям.
— Если я поняла вас правильно, — сказала Шарлотта, — наши вкусы касательно романов не совпадают.
И тут им пришлось разойтись — мисс Денхем слишком ото всех устала, чтобы дольше оставаться в их обществе.
Правда заключалась в том, что сэр Эдвард, прикованный обстоятельствами к одному месту, прочел больше сентиментальных романов, чем пошло ему на пользу. Его воображением очень рано завладели те страстные и наиболее захватывающие страницы Ричардсона и авторов, пошедших по стопам Ричардсона, посвященные тому, как мужчина беспощадно преследует женщину вопреки всем общепринятым понятиям и приличиям. Они поглощали почти все часы его чтения и сформировали его характер. Слабость суждений, которую приходится объяснить тем, что природа не наделила его особо светлой головой, привела к тому, что во мнении сэра Эдварда внешние достоинства, сильный дух, находчивость и упорство злодея романа перевешивали его черные интриги и все его злодейства. По его убеждению, такие поступки знаменовали гений, пламя и чувство. Именно это поведение увлекало и воспламеняло его, и он всегда горячо желал им успеха и скорбел об их неудачах куда сильнее, чем могли бы вообразить создавшие их авторы.
Хотя многими своими идеями он был обязан чтению такого рода, было бы несправедливо сказать, будто ничего другого он не читал или что его манера речи не сложилась под влиянием более широкого знакомства с современной литературой. Он читал все эссе, все критические статьи и всю злободневную полемику. Однако та же дурная направленность, которая побуждала его извлекать лишь ложные нравственные принципы и одобрение пороков из историй посрамления этих пороков, и тут приводила к тому, что у наших самых почитаемых писателей он заимствовал только мудреные слова и запутанные фразы.
Заветнейшей целью жизни сэра Эдварда было стать соблазнителем. Из-за личных достоинств, какие он знал за собой, и талантов, им себе приписываемых, он считал это своим долгом. Он чувствовал, что создан быть опасным мужчиной, совершенно в духе Ловеласа. Самое имя «сэр Эдвард», думал он, таит в себе нечто завораживающее. Быть неизменно галантным и обходительным с прекрасным полом, изъясняться изящно с каждой миловидной девушкой было лишь простейшей частью роли, для которой он себя предназначил. Он был вправе (согласно его собственным взглядам на общество) при самом мимолетном знакомстве осыпать пышными комплиментами мисс Хейвуд или любую другую молодую женщину с претензией на миловидность, однако для своих серьезных намерений он предназначал только Клару и соблазнить собирался только Клару.
Соблазнение ее было решено твердо. Ее положение с любой стороны требовало этого. Она была его соперницей в расположении леди Денхем, к тому же юной, прелестной и зависимой. Он почти сразу усмотрел необходимость этого и уже давно с осторожным усердием старался завоевать ее сердце и возобладать над ее нравственными принципами. Клара видела его насквозь и ни в коей мере не намеревалась быть соблазненной, однако была с ним настолько терпелива, что укрепила тот намек на влюбленность, которую внушили ее чары. Но и самое большое пренебрежение не обескуражило бы сэра Эдварда. Он был надежно вооружен против любого предельно недвусмысленного изъявления презрительности или отвращения. Если не удастся покорить влюбленностью, придется ее похитить. Он свое дело знал, у него уже было много прикидок на этот случай. Буде он вынужден поступить так, то, разумеется, хотел придумать нечто новенькое, чтобы превзойти своих предшественников. И ему было очень любопытно удостовериться, не нашелся бы в окрестностях Тимбукту уединенный домик для помещения там Клары. Но, увы, состояние его кошелька не отвечало расходам, которых требовал столь мастерский стиль. Предусмотрительность вынуждала его предпочесть самый скромный способ погубления и опозоривания предмета его влюбленности более эффектным.
Глава 9
В один прекрасный день вскоре после прибытия Шарлотты в Сэндитон она, поднимаясь с пляжа к Террасе, имела удовольствие увидеть стоявшую перед дверями отеля карету, запряженную почтовыми лошадьми, видимо — только что подъехавшую. Судя по количеству разгружаемого багажа, можно было надеяться, что какая-то респектабельная семья намерена пробыть тут долго.
Предвкушая, как она сообщит такую прекрасную новость мистеру и миссис Паркер, которые уже вернулись домой, она поспешила в Трафальгар-хаус со всей быстротой, на какую была способна после двухчасовой схватки с чудесным ветром, дувшим прямо в лоб берегу. Но она еще не добралась до лужайки, когда увидела позади себя на довольно близком расстоянии незнакомую леди, быстро приближающуюся к ней. Она решила поспешить и, если удастся, войти в дом первой, однако походка незнакомки оказалась быстрее. Шарлотта была на крыльце и позвонила, но дверь еще не открыли, когда та пересекла лужайку, и когда слуга открыл дверь, они были равно готовы войти в дом.
Непринужденность леди, ее «Как поживаете, Морган?» на миг поразили Шарлотту изумлением, но в следующую секунду в передней появился мистер Паркер приветствовать сестру, которую увидел из окна гостиной. И ее тотчас познакомили с мисс Дианой Паркер. Появление ее вызвало удивление, но куда больше радости. Ничего не могло быть сердечнее приема, оказанного ей и мужем, и женой.
«Как она приехала? И с кем?» «Они просто счастливы, что поездка оказалась ей по силам!» «Само собой разумеется, что она остановится у них!»
Мисс Диане Паркер было года тридцать четыре. Среднего роста и худощава, более хрупкого вида, нежели болезненного, приятное лицо и очень живые глаза. Непринужденностью и открытостью ее манеры напоминали манеры брата, хотя в ее тоне было больше категоричности и меньше мягкости. К объяснениям она приступила без промедления. Поблагодарила их за приглашение, но «об этом и речи быть не может», ведь они приехали, все трое, с намерением снять жилье и пожить тут некоторое время.
Приехали все трое! Как! Сьюзен и Артур! Сьюзен тоже смогла приехать! Чудеснее быть не может!
— Да, мы приехали все трое. Иначе невозможно. Другого выхода не было. Вы услышите все подробности. Но, моя милая Мэри, пошли за детьми. Мне не терпится их увидеть.
— И как Сьюзен перенесла поездку? А как Артур? И почему мы не видим его здесь, с тобой?
— Сьюзен перенесла ее замечательно: не сомкнув глаз ни ночью перед отъездом, ни прошлой ночью в Чичестере, — а поскольку для нее это не так привычно, как для меня, я испытала тысячу страхов за нее. Но она держалась замечательно. Ни одной значимой истерики, пока мы не завидели бедный старый Сэндитон. Но припадок был не слишком сильным и почти завершился, когда мы добрались до вашего отеля. Так что мы высадили ее из кареты вполне благополучно и с помощью только мистера Вудкока. И когда я рассталась с ней, она руководила выгрузкой багажа и помогала старику Сэму развязывать сундуки. Она просила передать ее наилучшие пожелания и тысячу сожалений, что она, такое недужное создание, не могла пойти со мной. Ну а бедный Артур и хотел, но при таком сильном ветре ему, решила я, не стоит подвергать себя опасности. Ведь я знаю: ему угрожает люмбаго, — а потому помогла ему надеть теплое пальто и отправила на Террасу снять для нас что-нибудь. Мисс Хейвуд, наверное, видела нашу карету перед отелем. Я узнала мисс Хейвуд, едва увидела впереди меня на склоне. Милый Том, я так рада видеть, что ты ходишь так уверенно. Дай мне пощупать твою лодыжку. Отлично! Все хорошо и чисто. Твои сухожилия почти не пострадали, совсем незаметно. Ну а теперь объяснение, почему я здесь. В моем письме я сообщила тебе о двух больших семьях, которые надеялась обеспечить тебе. Из Вест-Индии и пансион…
Тут мистер Паркер придвинул свой стул еще ближе к сестре и вновь любовно взял ее руку, отвечая:
— Да-да! Как ты добра и заботлива!
— Вестиндийцы, — продолжала она, — которых я считаю наиболее значительной из этих двух, так сказать, лучшее из хорошего, оказались семьей некой миссис Гриффитс. Я знаю их только понаслышке. Ты, конечно, помнишь, как я упоминала мисс Кэппер, ближайшую подругу моей ближайшей подруги Фанни Нойс. Так мисс Кэппер чрезвычайно близка с некой миссис Дарлинг, которая состоит в постоянной переписке с самой миссис Гриффитс. Такая коротенькая цепочка, как ты видишь, между нами, и все звенья на месте. Миссис Гриффитс собиралась поехать к морю ради своей молодежи и выбрала побережье Сассекса, но была в нерешительности, где именно. Ей хотелось приватности, и она написала своей подруге миссис Дарлинг, спрашивая ее мнения. А мисс Кэппер как раз гостила у миссис Дарлинг, когда пришло письмо миссис Гриффитс, и миссис Дарлинг посоветовалась с ней, и она тут же написала Фанни Нойс и упомянула про это ей. А Фанни, всегда думающая о нас, немедля взяла перо и ознакомила меня с положением вещей, только не упоминая имен, они стали известными позже. Я могла сделать только одно. Я ответила на письмо Фанни с той же почтой, настаивая на рекомендации Сэндитона. Фанни опасалась, что у вас нет достаточно большого дома для такой семьи… Но моя история слишком уж затянулась. Ты видишь, как все это устроилось. Вскоре затем я имела удовольствие узнать через эту же простенькую цепочку, что миссис Дарлинг рекомендовала Сэндитон и что вестиндийцы очень склонны отправиться туда. Таково было положение дел, когда я написала тебе, но два дня назад, да-да, позавчера, я вновь получила весточку от Фанни Нойс, что она получила весточку от мисс Кэппер, которая из письма миссис Дарлинг поняла, что миссис Гриффитс в письме, адресованном миссис Дарлинг, выразила некоторые сомнения касательно Сэндитона. Я объясняю ясно? Я ни за что не хотела бы выражаться неясно.
— О! Абсолютно, абсолютно! Ну и?..
— Причина колебаний заключалась в том, что у нее здесь нет никаких связей, а потому и возможности удостовериться, что по прибытии она будет устроена надлежащим образом. Она особенно взыскательна и дотошна касательно всего этого не столько ради себя и своих дочерей, сколько из-за некой мисс Лэмб, юной барышни (вероятно, племянницы), находящейся на ее попечении. Мисс Лэмб — обладательница огромного состояния, она побогаче всех остальных, а здоровье ее очень деликатно. Из всего этого достаточно ясно видно, какая миссис Гриффитс женщина: настолько беспомощная и вялая, насколько могут сделать нас богатство и жаркий климат. Но мы не рождаемся равными по энергичности. Так что было делать? Я какое-то время колебалась, рекомендовать ей написать тебе или же миссис Уитби, чтобы обеспечить им дом, но ни то ни другое меня не устраивало. Терпеть не могу затруднять других, если мне по силам действовать самой, и совесть сказала мне, что тут требуюсь я. Семья беспомощных страдалиц, которым я могу существенно услужить. Я посоветовалась со Сьюзен. Ее осенила та же мысль, что и меня. Артур не возражал, и наш план был составлен немедленно. Мы тронулись в путь вчера утром в шесть, покинули Чичестер в тот же час сегодня, и вот мы здесь.
— Превосходно! Превосходно! — воскликнул мистер Паркер. — Диана, ты несравненна в заботах о своих друзьях и творя добро всему свету. Не знаю подобных тебе! Мэри, любовь моя, разве она не бесподобное создание? Ну а теперь, какой дом ты намерена арендовать для них? Сколько их в семье?
— Понятия не имею, — ответила его сестра. — Ни малейшего. Не получила никаких подробностей. Но я абсолютно убеждена, что самый большой дом в Сэндитоне не может оказаться слишком большим. Очень вероятно, что им понадобится еще и второй. Однако я сниму только один, причем на неделю… Мисс Хейвуд, я вас удивляю. Вижу по вашему лицу, что вы не привыкли к таким быстрым мерам.
Выражения «назойливые вмешательства», «энергичность на грани безумия» как раз мелькнули в мыслях Шарлотты, но вежливый ответ ее не затруднил:
— Полагаю, у меня может быть удивленный вид, — сказала она, — поскольку все это требует огромных усилий, а я знаю, как плохо здоровье и ваше, и вашей сестры.
— Да, вы правы. Думается, в Англии не найдется трех других страдальцев, имеющих печальное право называться так. Но, моя дорогая мисс Хейвуд, мы присланы в сей мир приносить елико возможную пользу, и, если дарована некоторая сила духа, никакая телесная слабость не послужит нам извинением и не подвигнет нас сослаться на нее. Мир заметно разделен между слабыми духом и сильными, между теми, кто способен действовать, и кто не способен, и священный долг способных не упускать ни единого случая принести пользу. Недуги моей сестры и мои, к счастью, не того свойства, чтобы сей же момент угрожать нашей жизни. И до тех пор, пока мы в силах быть полезными другим, по моему убеждению, тело только выигрывает от освежения, которое получает дух, исполняя свой долг. Я ехала, помня об этом, и чувствовала себя совсем здоровой.
Появление детей оборвало этот маленький панегирик ее характеру.
Затем, приласкав их по очереди, она собралась уйти.
«Не можешь ли ты пообедать с нами? Не удастся ли убедить тебя пообедать с нами?» — послышалось затем. А когда это было абсолютно отвергнуто, последовало: «А когда мы увидим тебя опять?» и «Как мы можем быть тебе полезны?» И мистер Паркер сердечно предложил свои услуги по аренде дома для миссис Гриффитс.
— Я приду к тебе, как только пообедаю, — сказал он, — и мы займемся этим вместе.
И сразу услышал отказ.
— Нет, мой дорогой Том, ты и шагу не сделаешь ни в одном моем деле, ни в коем случае. Твоей лодыжке необходим отдых. Я вижу по положению твоей ступни, что ты ее уже переутомил. Нет, я займусь снятием дома немедленно. Наш обед заказан только на шесть, и к этому времени, уповаю, я уже все устрою. Сейчас всего лишь половина пятого. Ну а касательно того, чтобы еще раз увидеть меня сегодня, я ничего сказать не могу; остальные пробудут в отеле весь вечер и будут в восторге увидеть тебя в любую минуту, но, вернувшись, я узнаю, что Артур устроил для нас самих, и, вероятно, сразу после обеда мы снова выйдем для окончательного улаживания, ведь мы надеемся водвориться в то или иное жилье после завтрака завтра утром. Я не слишком уверена, что у бедного Артура достанет умения арендовать что-либо, но он, казалось, был очень доволен этим поручением.
— Я думаю, ты слишком утомляешь себя, — сказал мистер Паркер. — И можешь совсем лишиться сил. После обеда тебе ни в коем случае не следует снова выходить.
— Да, разумеется, вам не следует этого делать! — вскричала его супруга. — Ведь обед для вас для всех не более чем название и не подкрепит вас. Я знаю, как мало вы все едите. И без всякого аппетита.
— Мой аппетит последнее время очень улучшился, уверяю вас. Я пила горькую настойку моего собственного изготовления, и она сотворила чудеса. Сьюзен ничего не ест, не спорю, а в ближайшее время мне ничего не будет нужно: после путешествия я ничего не ем около недели. Ну а Артур чрезмерно расположен к еде. Мы часто вынуждены его сдерживать.
— Но ты ничего не сказала мне о другой семье, приезжающей в Сэндитон, — сказал мистер Паркер, провожая ее к входной двери. — Кэмберуэльском пансионе. Каковы наши шансы на них?
— О! Верные, абсолютно верные. Они было выпали у меня из памяти, но три дня назад я получила письмо от моей подруги миссис Шарль Дюпюи, и оно успокоило меня относительно Кэмберуэлла. Кэмберуэлл будет здесь наверняка. Эта добрая женщина (я не знаю ее имени), не будучи столь богатой и независимой, как миссис Гриффитс, может приехать и выбрать сама. Я расскажу тебе, как вышла на нее. Миссис Шарль Дюпюи живет почти дверь в дверь с леди, родственник которой недавно поселился в Клэпеме, и он посещает пансион, чтобы давать уроки элоквенции и изящной литературы некоторым ученицам. Я достала для него зайца у одного из друзей Сидни, так что он рекомендовал Сэндитон. Без моего личного вмешательства. Все устроила миссис Шарль Дюпюи.
Глава 10
Не миновало и недели с тех пор, как чувства мисс Дианы Паркер предупредили ее, что в нынешнем ее состоянии морской воздух убьет ее, а теперь она была в Сэндитоне и полагала пробыть там некоторое время, словно совершенно позабыв, что написала или предчувствовала что-либо подобное. Шарлотта не могла не заподозрить большую долю фантазии в столь эксцентричном состоянии здоровья. Недуги и необычайные исцеления больше походили на развлечения живых умов, которым нечем заняться, нежели на подлинные болезни и выздоровления. Паркеров как семью, без сомнения, отличала сила воображения и энергичность чувств. Но если старший брат нашел для их переизбытка отдушину в прожектерстве, сестры, видимо, вынуждены были расходовать свои на изобретение странных недугов.
Однако, очевидно, живость их духа не целиком поглощалась этим занятием; часть воплощалась в ревностном стремлении приносить пользу. Казалось, им необходимо было либо хлопотать ради блага других людей, либо самим быть смертельно больными. Собственно говоря, некоторая слабость конституции в соединении со злополучным пристрастием к лечебным снадобьям, преимущественно шарлатанским, породили у них раннюю склонность к различным заболеваниям в разные времена. Остальные их страдания порождались фантазией, любовью чем-то выделяться и любовью к чудесам. Сердца у них были добрые, чувства в большинстве — похвальные, но дух лихорадочной активности и гордость, что делают они больше, чем кто-либо еще, имели свою долю во всех их благих начинаниях. А вдобавок тщеславие не только в том, что они делали, но и в их страданиях.
Мистер и миссис Паркер боˊльшую часть вечера провели в отеле, но Шарлотта лишь два-три раза видела мисс Диану, поспешающую в поисках жилища для дамы, которую в жизни не видела и которая ей этого не поручала. Со второй сестрой и младшим братом она познакомилась только на следующий день, когда, перебравшись в свое новое жилище и оставаясь в полном здравии, они пригласили брата, невестку и ее выпить у них чаю.
Устроились они в одном из домов Террасы, и она увидела, что они приготовились провести вечер в маленькой уютной гостиной с прекрасным видом на море, буде они были бы расположены любоваться им. Однако, хотя был приятный английский летний день, они не только не открыли окно, но софа и стол и вообще вся мебель были сосредоточены в противоположном конце комнаты, где в камине весело пылал огонь. Мисс Паркер, к которой Шарлотта, памятуя о трех зубах, выдернутых в один день, приблизилась с особой степенью почтительного сострадания, мало отличалась от сестры как внешностью, так и манерами, хотя была более худой и замученной нездоровьем и лечением, менее целеустремленной с виду и с более тихим голосом. Однако весь вечер она говорила столь же безудержно, как Диана. Если отбросить то, что сидела она, сжимая в руке нюхательные соли, два-три раза приняла капли из одного флакона в ряду нескольких, уютно выстроившихся на каминной полке, а кроме того, гримасничала и странно подергивалась, Шарлотта не разглядела симптомов болезни, какую она с дерзновенностью собственного крепкого здоровья не взялась бы излечить, погасив огонь, открыв окно и тем или иным способом избавившись от капель и нюхательных солей. Ей было очень любопытно увидеть мистера Артура Паркера. Она воображала его плюгавым, хилого вида юношей и была поражена, увидев, что он одного роста с братом, много шире его в плечах и вообще могучего вида крепыш. Единственным намеком на болезненность был мучнистый цвет его лица.
Диана, бесспорно, была главой семьи, главным зачинщиком и деятелем. Она все утро провела на ногах, занимаясь делами миссис Гриффитс или их собственными, но выглядела самой бодрой в их троице. Сьюзен только руководила их окончательным переселением из отеля и сама принесла два тяжелых баула. Артур же счел воздух слишком холодным, а потому просто твердой походкой прошел из отеля в дом и с гордостью расположился у огня, который развел и поддерживал наилучшим образом.
Диана, в сущности, занималась домашними заботами, исключавшими какой-либо расчет, но, по собственному признанию, ни разу не присела в течение семи часов, и теперь призналась, что немножко подустала. Однако она слишком преуспела для подлинного утомления. Ведь ходя туда-сюда и ведя переговоры, она не только обеспечила миссис Гриффитс надлежащий дом за восемь гиней в неделю, но, кроме того, открыла столько переговоров с кухарками, горничными, прачками и купальщицами, что миссис Гриффитс могла по прибытии взмахом руки призвать их к себе и сделать свой выбор. Заключительным усилием Дианы в этом деле были несколько учтивых строчек обо всем вышеупомянутом, адресованных непосредственно самой миссис Гриффитс. Время не позволяло воспользоваться кружной цепочкой передачи сведений, к которой она прибегала до сих пор.
Мистер и миссис Паркер, а также Шарлотта, видели две почтовые коляски, подъезжавшие к отелю, когда они уходили оттуда. Радостное зрелище, пища для всяких догадок. Обе мисс Паркер и Артур тоже что-то углядели. Из их окна им было видно, что действительно в отель кто-то прибыл, но не кто именно и не в каком числе. Прибывшие подъехали в двух наемных экипажах. Не кэмберуэльский ли это пансион? Однако мистер Паркер был уверен в прибытии какой-то новой семьи.
Поделиться книгой: