Помоги проекту - поделись книгой:
Молодые женщины, желающие заниматься наукой и, возможно, мечтающие о детях, должны заблаговременно изучить правила потенциального работодателя относительно послеродового отпуска, условий оплаты и тому подобного. Вдобавок следует учитывать, имеет ли организация в своем распоряжении ясли или детский сад.
Тем молодым женщинам, кто рвется защищать свой выбор научной карьеры от возражений напуганных родителей и даже старомодных школьных учителей, я настоятельно советую не ссылаться на мадам Кюри[24] как на образец женских успехов в науке; попытки вывести некое общее правило из отдельных случаев никого не убедят – приводить в пример нужно не мадам Кюри, а десятки тысяч других женщин, активно и нередко полезно вовлеченных в научные исследования.
Мне довелось возглавлять несколько лабораторий, в которых часть сотрудников составляли женщины, но скажу прямо: у меня не возникло ощущения, что женщины-ученые в своей деятельности как-либо отличаются от мужчин; честно говоря, как-то затруднительно даже вообразить, в чем может выражаться подобное различие.
Шумиха вокруг возросшего числа женщин, вступающих в ученые ряды, на самом деле имеет мало общего с предоставлением им трудовых возможностей или шанса полноценно себя проявить. Все дело в том, на мой взгляд, что современный мир существенно усложнился и меняется стремительно; мы уже не в состоянии вести повседневную жизнь, а уж тем более менять мир к лучшему (как нам кажется), не используя дарования и умения приблизительно половины человеческого населения нашей планеты.
Из множества ярких воспоминаний о Лондонском университетском колледже, старейшем и крупнейшем учебном заведении в федерации, известном как Лондонский университет (я работал там в 1941–1962 годах как профессор и заведующий кафедрой зоологии), мне хочется выделить встречу преподавателей и исследователей за кофе в рождественское утро.
Кому, скажите на милость, взбредет в голову являться на работу в Рождество? Что ж, несколько человек из упомянутого коллектива были одиноки и пришли насладиться общением в компании, скажем так, попутчиков (чья извилистая дорога неизменно ведет вперед и вверх). Другим понадобилось проверить ход текущих экспериментов и заодно подкормить лабораторных мышей (к слову, шум, издаваемый тысячей грызунов, жующих зерно, ласкал слух тех, кому нравились мышки и кто желал им всего хорошего, особенно в Рождество). Но большинство мужчин среди участников этого собрания объединяло то, что они недавно женились и стали отцами маленьких детей. А дома их жены творили повседневные чудеса материнства и ухода – развлекали, успокаивали или кормили младенцев и детишек постарше, причем со стороны казалось, что этих отпрысков в ученых семьях гораздо больше, чем было на самом деле.
Мужчины и женщины, взвалившие на себя нелегкое бремя супружества с ученым, должны осознавать заранее (а не узнавать постепенно в процессе семейной жизни), что их супруг/супруга подвержены маниакальной одержимости и что эта одержимость для них намного важнее жизни за пределами дома и, возможно, внутри; нужно быть готовым к тому, что ученому окажется недосуг играть с детьми, а жене ученого, не исключено, придется со временем взвалить на себя мужские обязанности по дому в дополнение к женским – самой менять предохранители, отгонять автомобиль на техобслуживание и устраивать семейные праздники. Кстати, мужу женщины-ученого не следует ждать, что его, когда он возвращается с работы, быть может, тоже уставший, будут встречать gigot de poulette cuit a la Marjolaine[25] на столе.
В некоторых учреждениях существует правило не принимать на работу в один департамент мужа и жену; тем самым создается препятствие для формирования супружеских научных команд. Может быть, это правило составили и внедрили некие скудоумные администраторы, желавшие предотвратить фаворитизм и недостаточно «объективную» оценку результатов исследований. Так или иначе, мудростью этого правила в целом принято восхищаться, ибо, вследствие избирательности нашей памяти (о чем я писал в других своих работах) мы лучше помним распавшиеся супружеские пары, нежели те, которые благополучно жили и трудились вместе. Пожалуй, здесь стоит призвать на подмогу компетентного социолога науки; пока же в нашем распоряжении нет надлежащей статистики, об успехах и неудачах супружеских научных команд можно, по большому счету, лишь догадываться.
Лично мне совершенно не верится в то, что условия, подлежащие выполнению для успеха сотрудничества (см. главу 6), менее строгие для супружеских пар, чем для команд, собранных, что называется, с миру по нитке.
На мой взгляд, необходимым условием и залогом успешного сотрудничества будет искренняя любовь между мужем и женой (не страсть, а именно любовь), и тогда они с самого начала будут трудиться вместе, проявляя взаимоуважение и взаимопонимание, свойственные многим семейным парам, которые счастливо прожили вдвоем много лет.
Соперничество между мужем и женой в особенности разрушительно и губительно; отмечу также, что раньше я думал, будто невозможно сильное неравенство в заслугах среди членов супружеских научных команд, но теперь я в этом уже не так уверен. Все становится намного проще, когда соперничество выглядит очевидно бессмысленным.
Важно подчеркнуть, что члены супружеских научных команд не должны предпринимать никаких публичных попыток приписать кому-то одному честь совместного открытия. Такая попытка будет не менее оскорбительна, чем стремление одного партнера, сколь угодно чистосердечное, добровольно уступить эту честь другому.
В главе 6 я упоминаю о том, что каждый член исследовательской группы может обладать отталкивающими личными качествами и привычками, которые превратят сотрудничество из радости в муку. То же самое касается и супружеских пар. Впрочем, во втором случае ситуацию может усугубить то обстоятельство, что традиционная прямота общения между мужем и женой приведет к отмене «общественного эмбарго», мешающего коллегам сказать конкретному человеку, насколько он омерзителен. Манеры в сотрудничестве важны нисколько не меньше великодушия, и это справедливо как для «спонтанных» исследовательских команд, так и для супружеских научных пар.
Мысль о том, что женщины в силу своей природной конституции отличаются и должны отличаться от мужчин в способностях к науке, является удобной и, если угодно, «домашней» формой расизма, то есть более широкой убежденности в том, что существуют некие врожденные различия в научных способностях и навыках.
Всем народам нравится думать, что в них есть что-то такое, что делает их особенно эффективными в науке. Это источник национальной гордости, куда более питательный, нежели наличие национальных авиалиний, собственного ядерного арсенала или даже выдающегося умения играть в футбол. «La chimie, c’est une science francaise»[26], – обронил один современник Лавуазье, и мне до сих пор помнится, с каким негодованием я в школьные годы отреагировал на этакую претензию. Куда более обоснованными, к слову, выглядят притязания в этом отношении со стороны Германии, в славные деньки Эмиля Фишера (1852–1919) и Фрица Габера (1868–1934)[27], в те деньки, когда молодые британские и американские химики учились у немцев основам биологической химии и рвались получать именно немецкие докторские степени в данной области[28].
Многие американцы фактически принимают за данность приоритет своей страны в науках и порой охотно приводят различные доказательства этого приоритета – но такие, от которых немедленно отмахнется любой мало-мальски опытный социолог. В баре пригородного теннисного клуба, где посиживали молодые бизнесмены, я как-то услышал следующее: «Конечно, с японцами беда в том, что они способны только подражать другим, а ничего своего и оригинального у них нет». Мне любопытно, сообразил ли наконец сегодня обладатель этого громкого и уверенного голоса – таким же голосом иногда заявляют, что высокая скорость автомобиля не является главной причиной аварий и, наоборот, гарантирует безопасность, – так вот, сообразил ли он наконец, что японский народ творчески одарен и изобретателен? Послевоенный расцвет японской науки и основанного на научных достижениях производства немало способствовал развитию науки и промышленности во всем мире.
Мне неизвестна нация, не породившая ряда замечательных ученых и не внесшая вклада в мировую науку соответственно размерам своей страны. Региональными различиями здесь вполне можно пренебречь по методологическим основаниям, и никакой серьезный ученый не верит в то, что такие различия существуют. Националистические лозунги не входят в лексикон науки. После научной лекции никто ведь не восклицает: «Положительно, он перевернул вверх ногами половину слайдов, но это потому, что он из Югославии!»
В крупных исследовательских учреждениях, наглядно демонстрирующих общечеловеческие успехи, будь то парижский Институт Пастера, Национальный институт медицинских исследований в Лондоне, Институт Макса Планка во Фрайбурге, брюссельский Институт клеточной патологии или Рокфеллеровский университет в Нью-Йорке, крайне редко обращают внимание на национальность сотрудников и тем более придают этому значение. Численное превосходство американцев наряду с их щедростью по финансированию научных изысканий и стремлением организовывать научные конференции по всему миру привело к тому, что ломаный английский сегодня сделался международным языком науки. На международных конгрессах народы и нации различаются не стилем научных исследований, а национальным стилем представления научных докладов. Негромкое и монотонное зачитывание, столь характерное для американцев, разительно контрастирует с громким голосом и «забавными» интонационными перепадами, присущими, по мнению американцев, англичанам – а сами англичане находят комичными по форме представления доклады, с которыми выступают шведы.
Я верю в концепцию интеллекта[29] и считаю, что существуют наследуемые различия в интеллектуальных способностях, однако мне вовсе не кажется, что интеллект представляет собой некую скалярную величину, которую можно выразить конкретной цифрой (речь о тестах на IQ и прочем подобном)[30]. Психологи, придерживающиеся обратного мнения, в итоге вынужденно пришли к совершенно нелепым выводам, при знакомстве с которыми поневоле предполагаешь, что они призваны напрочь уничтожить репутацию психологии как научной дисциплины.
Использование тестов на интеллект для оценки умственных способностей американских новобранцев в годы Первой мировой войны, а раньше – для пограничной проверки потенциальных иммигрантов в США на острове Эллис, позволило накопить значительный объем недостоверных по своей природе числовых данных, изучение которых ввергло психологов, одержимых IQ, в грех, коего, пожалуй, не искупить. Так, Генри Годдард, изучив интеллектуальные способности потенциальных иммигрантов, заключил, что 83 процента евреев и 80 процентов венгров, ждущих разрешения на въезд, следует признать слабоумными[31].
Подобное отношение к венграм и евреям наверняка сочтут чрезвычайно оскорбительным все те, кто, справедливо или ошибочно, уверен в особой предрасположенности евреев к занятиям наукой, а целое созвездие современных ученых – Томас Балог, Николас Калдор, Джордж Клайн, Артур Кестлер, Джон фон Нейман, Майкл Поланьи, Альберт Сент-Дьёрдьи, Лео Силард, Эдуард Теллер и Юджин Вигнер[32] – говорит, по-моему, кое-что в пользу научной предрасположенности венгров.
Разве такие воззрения являются менее расистскими, чем те, которые по праву осуждает общественное мнение? Нет, они вовсе не расистские, поскольку в них отсутствует даже намек на «генетический элитизм»: венгры – это политическая нация, а не этнос, а что касается евреев, то, при всем обилии у них общих этнических характеристик, имеется множество «внегенетических» причин, по которым они должны преуспевать в науках – тут и традиционное почтение к образованию, и жертвы, на которые готовы идти еврейские семьи ради обучения детей «умным» профессиям, и долгая печальная история самого народа, убедившая стольких евреев в том, что в конкурентном и зачастую враждебном мире наилучшую надежду на безопасность дают именно ученые занятия.
Применительно к этому созвездию венгерских интеллектуалов (многие из которых одновременно евреи по происхождению) всякая мысль о генетических интерпретациях сразу улетучивается, ведь в заочном чемпионате мира среди ученых против них вполне можно выставить аналогичную команду из Вены и ее ближайших окрестностей: Герман Бонди, Зигмунд Фрейд, Карл фон Фриш, Эрнст Гомбрих, Ф. А. фон Хайек, Конрад Лоренц, Лиза Майтнер, Густав Носсаль, Макс Перуц, Карл Поппер, Эрвин Шрёдингер и Людвиг Витгенштейн[33].
Причины возникновения этих замечательных ученых «созвездий» мы предоставим выяснять историкам культуры, а социологи науки пускай осмысляют и истолковывают данные факты.
Я думаю так: если научное изыскание представляет собой нагляднейшее воплощение торжества здравого смысла, тогда отсутствие значимых национальных различий в способности «творить науку» можно считать доказательством тезиса Декарта, утверждавшего, что здравый смысл – единственный дар природы, равномерно распределенный по всему миру.
6
Особенности жизни человека от науки и его поведения
Ученый быстро обнаруживает, что сделался членом особой касты, о которой обыкновенно спрашивают: «Ну, какую еще каверзу они замыслили?» или «Они вправду сказали, что мы собираемся колонизировать Луну через пятьдесят лет?»
Естественно, ученым хочется, чтобы о них думали хорошо и чтобы их профессия, как и множество других, считалась уважаемой. Впрочем, тут их поджидает разочарование: кто-то, узнав, что вы ученый, будет думать, что вы знаете все на свете, а кто-то, напротив, будет считать, что вы можете судить только о том, что имеет отношение к вашей специальности, а в остальных вопросах ничего не смыслите. Поэтому, во избежание неловких ситуаций, советую придерживаться умеренности в своих оценках. «Только потому, что я ученый, я не могу считаться экспертом по…» – вот формула, которая пригодится всегда; завершить фразу можно столькими же способами, сколько существует тем для беседы. Ограничусь несколькими примерами – свитки Мертвого моря, принятие женщин в религиозные ордена, административные проблемы восточных провинций Римской империи; правда, когда речь заходит о радиоуглеродном анализе или возможности конструирования вечного двигателя, ученый может позволить себе высказаться и изложить взгляды науки как таковой на данный предмет.
Жесткие рамки научного филистерства порой побуждают ученого выказывать культурный интерес и демонстрировать культурное понимание явлений, совершенно ему чуждых; в лучшем случае его аудитории придется довольствоваться пересказом статей и рассуждений модных критиков или неточным цитированием на память отрывков из «Размышлений кардинала Поджи Бонси»[34].
При этом ученым следует проявлять большую осмотрительность. Распознать дилетанта несложно, в особенности в среде знатоков, ведь человек, не привыкший к беседам на общие интеллектуальные или литературные темы, обязательно выдаст себя неправильным произношением имен или терминов, которое знающие люди даже не посчитают нужным поправить, или иными очевидными промахами.
Ученый, ощущающий себя культурно уязвленным или посчитавший, что его унизили как-то иначе, может порой обрести утешение и спасение в добровольной самоизоляции от мира гуманитариев и изящных искусств. Альтернативой такому выбору оскорбленного в лучших чувствах интеллекта может быть превращение во всезнайку, и тогда пораженная аудитория будет внимать велеречивым рассуждениям о сценариях, парадигмах, теореме Геделя, влиянии лингвистических теорий Хомского[35] и воздействии розенкрейцеров на искусство. Это действительно жестокая месть, и она заставит недавних компаньонов ученого спешно разбегаться в разные стороны при его появлении. Никакая фраза не выдает такого всезнайку откровеннее, чем следующая: «Конечно, на самом деле такого явления, как «x», не существует; то, что люди называют «x», вообще-то есть «y». В данном контексте под «x» может пониматься что угодно – от Ренессанса до романтизма и промышленной революции. А под «y» обыкновенно подразумевается нечто, призванное, так сказать, разбередить души и сердца «профанов». Но отмечу, что превращение во всезнайку не несет, как правило, значимых репутационных рисков в профессиональной среде; худшие всезнайки из знакомых мне оба были экономистами.
На какой бы форме мести ни остановился ученый (то ли изолировать себя от культуры, то ли восхитить окружающих всеведением), он обязательно должен задаться вопросом: «Кого я наказываю?»
Если не доказано обратное, ученых принято считать культурными невеждами, лишенными эстетического вкуса – либо приверженными вульгарной его форме. Как бы ни было обидно, я считаю своим долгом вновь предостеречь молодых ученых от стремления продемонстрировать свою «культурность» ради опровержения такого мнения. Да и, если уж на то пошло, кое в чем подобные упреки справедливы. Могу припомнить целый ряд случаев, когда молодые ученые выказывали полное безразличие к истории идей, даже тех, что составляют фундамент их собственных дисциплин. В своей книге «Надежда на прогресс» я попробовал объяснить, чем продиктовано такое отношение, указал, что наука развивается особым образом и в некотором смысле содержит культурную историю внутри себя: вся деятельность ученого представляет собой функцию от деятельности предшественников, прошлое воплощается во всех новых концепциях и даже в возможности выдвижения этих концепций.
Выдающийся французский историк Фернан Бродель сказал как-то, что история «пожирает настоящее». Я не совсем понимаю, что конкретно он имел в виду (ох уж эти пресловутые французские афоризмы!), но в науке, будьте уверены, все ровно наоборот: настоящее пожирает прошлое. Это в какой-то степени оправдывает, как я думаю, очевидное со стороны многих ученых пренебрежение историей идей.
Будь возможно квантифицировать знание или степени понимания и составить график, отражающий изменение параметров по временной шкале, мы бы увидели, что вовсе не высота кривой над основанием, а общая площадь пространства между высшей и низшей точками наиболее точно отражает состояние науки в любой отдельно взятый момент времени.
Как бы то ни было, безразличие к истории идей принято трактовать как признак культурного варварства – и вполне заслуженно, скажу я вам, поскольку человек, не интересующийся возникновением и развитием идей, скорее всего, не интересуется жизнью разума и умственной деятельностью. Молодой ученый, подвизающийся в передовой области научных исследований, должен составить хотя бы общее представление о современных взглядах на мир. Пусть им будет руководить не идущее из глубины души любопытство, со временем он, не исключено, начнет лучше понимать самого себя, если осознает свое место в мироздании.
«У него джентльменская религия, – читаем мы в одной книге[36].
– Молю объяснить, сэр, что сие означает.
– Джентльмены не обсуждают религию».
Я всегда полагал этот отрывок поразительно отталкивающим фрагментом диалога, не делающим чести никому из участников. Если слово «джентльмен» заменить словом «ученый», положение нисколько не улучшится – зато у нас будет более корректное описание склонности великого множества ученых игнорировать религиозные убеждения.
Для ученого нет способа быстрее дискредитировать себя и свою профессию, чем заявить во всеуслышание – в особенности когда никто не спрашивает его мнения, – что науке известны или скоро станут известны ответы на все вопросы, которые вообще стоит задавать, и что вопросы, не подразумевающие научного ответа, суть «псевдовопросы» (или не вопросы вовсе), коими задаются исключительно простаки, а ответы на них дают исключительно легковерные люди.
С радостью отмечаю, что, сколько бы ученых ни мыслило таким образом, в наши дни лишь немногие из них оказываются настолько грубыми или настолько черствыми, чтобы делиться подобным публично. Философски утонченные люди знают, что «научные» нападки на религиозные верования обыкновенно не менее шатки и порочны в своей сути, чем защита этих верований. Ученые не стремятся говорить о религии со своей привилегированной позиции, разве что некоторые из них, изучающие порядок, так сказать, вещей, демонстрируют порой свое превосходство, ибо у них больше возможностей, чем у «профанов», познать великолепие мироздания, – какие бы выводы они сами из этого познания ни делали.
Надеюсь, читатель не сочтет, что я пропагандирую снисходительное отношение к ученым как таковым; ради чести профессии ученые должны прилагать все усилия к тому, чтобы не допустить уничтожения репутации науки. Увы, сегодня уже никто не думает, что наука и цивилизация неразрывно связаны и совместно стремятся обеспечить наилучшее будущее для человечества. Ученым наверняка предстоит столкнуться (и найти способ справиться с этим вызовом) с осознанием того, что наука не только не изменяет к лучшему положение большинства людей, но и опровергает множество мнений, дорогих сердцам этого большинства. Доводится слышать, что благодаря науке искусство превратилось в свое искусственное подобие: место портретной живописи заняла фотография, живую музыку потеснили музыкальные аппараты и т. д., а в повседневной жизни вместо здоровой еды мы теперь питаемся всякими эрзацами – скажем, памятный из детства хлеб с хрустящей корочкой ныне продается химически обесцвеченным или как-то еще обработанным, девитаминизированным или ревитаминизированным, испеченным на пару, предварительно порезанным и упакованным в полиэтиленовый саван.
Впрочем, все перечисленное объясняется, скорее, алчностью производителей, их нежеланием думать о клиентах и даже нечестными махинациями, а вовсе не достижениями науки. Еще в начале девятнадцатого столетия Уильям Коббет, полагая, что рабочему люду надлежит самостоятельно выпекать себе хлеб, язвительно и страстно критиковал некоего пекаря, чью продукцию мы сегодня посчитали бы, пожалуй, великолепной; Коббет обвинял пекаря в том, что он добавляет в тесто квасцы, подсыпает картофельную муку, и в результате «от первоначальной сладости зерна не найти и следа в той неприглядной смеси, каковая получается в итоге, как если бы к хлебу подмешивали древесные опилки».
Не думаю, что ради защиты достоинства современной «пищевой науки» стоит заявлять, будто причина, по которой продукты изготавливаются вот так, заключается в том, что люди хотят их покупать; подобные утверждения противоречат хорошо известному экономическому принципу (предложение порождает спрос), в особенности когда предложение подкрепляется назойливой рекламой, создающей впечатление, что заранее порезанный заменитель хлеба более натурален и больше напоен солнечным светом в зерне, нежели те буханки, которые мы обычно покупали в маленькой пекарне на углу улицы, пока она не закрылась, не выдержав конкуренции с супермаркетом. Но будем честны сами с собой: это ведь ученые продемонстрировали, что хлеб из цельных натуральных зерен и нешлифованный рис намного полезнее, нежели шлифованный белый рис или тот пресловутый обесцвеченный, завитаминизированный или девитаминизированный хлеб. Однако бессмысленно ждать, что общественность начнет славить спасителей от болезни, которой вообще-то не следовало заражаться.
Порой ученых слегка расстраивает то обстоятельство, что обычные люди в большинстве своем очевидно мало интересуются научными достижениями и прорывами.
В объяснении этого, реального или мнимого, безразличия к науке Вольтер сходился с Сэмюелом Джонсоном, и сам данный факт столь невероятного совпадения мнений кое о чем говорит. Объяснение выглядит обоснованным, и ученым стоит с ним смириться, как бы досадно ни было. Наука не оказывает значимого влияния на человеческие отношения – будь то отношения правителя и подданных или les passions de l’ame[37]; вдобавок она не дает поводов к восторгам и страданиям и не воздействует на характер и глубину эстетического удовольствия.
В своем «Философском словаре» Вольтер писал, что естествознание «столь несущественно для обыденной жизни, что философы в нем не нуждаются; требуются целые столетия, чтобы усвоить хотя бы часть законов природы, но мудрецу достаточно всего лишь одного дня, чтобы изучить людские обязанности».
Доктор Сэмюел Джонсон в «Жизни Мильтона» насмехался над «фантазиями» Мильтона и Абрахама Каули[38] насчет академии, в которой ученики будут овладевать астрономией, физикой и химией в дополнение к общепринятому набору школьных предметов. Он писал:
Правда в том, что познание внешней природы и освоение науки, что требуется или подразумевается таким познанием, не слишком-то высоко ценится обыденным человеческим разумом. Готовимся ли мы действовать или что-то обсуждать, хотим ли сделать что-то полезное или приятное, нашим первым шагом становится религиозное и этическое осознание правильного и неправильного; далее вспоминается история человечества и те образцы поведения, каковые воплощают собой истину и подтверждают обоснованность распространенного мнения. Благоразумие и справедливость суть добродетели и преимущества, ценящиеся всегда и повсюду, и мы, люди, от природы являемся моралистами, а вот геометрами становимся только по воле случая. Наше взаимодействие с разумной природой обусловлено необходимостью, наши размышления о материи сугубо добровольны и возникают лишь в часы досуга. Физическое знание проявляет себя столь редко, что обычный человек способен прожить половину жизни, не имея возможности оценить свои познания в гидростатике или астрономии, зато признаки и качества моральные и благоразумные являют себя моментально.
Нет причин полагать, что эти очевидные истины должны ронять ученого в его собственных глазах или ослаблять его приверженность (я бы даже сказал, восторженную приверженность) науке. Ученые, деятельность которых полезна и успешна и которые глубоко поглощены своими исследованиями, вполне сочувствуют тем людям, которые не в состоянии разделить их упоение; многие художники и прочие творцы испытывают схожие чувства, и в результате они попросту игнорируют (что, безусловно, можно признать достойной компенсацией) любые мнения в свой адрес, высказываемые общественностью.
Почти вся моя научная карьера связана с сотрудничеством с коллегами, и потому я могу считать себя авторитетным специалистом в данном вопросе.
Научное сотрудничество нисколько не похоже на совместный труд нескольких поваров, отталкивающих друг друга от кастрюли с варевом; также оно отличается от совместной работы художников над каким-то полотном или попыток инженеров придумать такой способ строительства туннеля в горах одновременно с двух сторон, чтобы проходчики не промахнулись мимо точки встречи под горной толщей и не проложили в итоге каждый по отдельному туннелю.
На этапе планирования это сотрудничество напоминает скорее собрание группы литераторов, надумавших сочинить что-то сообща: всем известно (и все ученые это знают), что оригинальная идея – мозговая волна, если угодно, – есть явление сугубо персональное, однако общеизвестно, что возможно создать творческую атмосферу, в условиях которой один член группы сумеет воспламенить воображение остальных, и тогда они примутся вместе выдвигать и развивать дальнейшие идеи. Как следствие, со временем все забывают, кто именно и что придумал. Здесь важно то, что люди о чем-то задумались. Молодой ученый, которого так и подмывает заявить: «Знаете, это моя идея» или «Теперь, когда все согласились с моим предложением…», – непригоден к полноценному научному сотрудничеству; ему самому следует побыстрее отделиться от коллег. А прочим нужно помнить, что старшие члены ученой группы всегда отметят новичка, если тому пришла в голову по-настоящему дельная мысль, которая не была плодом синергии общих усилий. Для сотрудничества, кстати, «синергия» есть ключевое понятие: оно подразумевает, что совместное творчество плодотворнее простой суммы усилий нескольких человек. Но сотрудничество отнюдь не обязательно, сколько бы высокопарных утверждений о преимуществах групп перед индивидами ни звучало со всех сторон. Сотрудничество в радость, когда оно дает результат, однако многие ученые способны к самостоятельным изысканиям и охотно и успешно ими занимаются.
Ряд соображений в духе шекспировского Полония поможет понять, готов ученый к полноценному сотрудничеству или нет. Если коллеги ему не нравятся, если он не ценит их особые выдающиеся качества, тогда сотрудничество для такого ученого заказано; ведь оно предусматривает некую щедрость души, и молодому ученому, который обнаружил в себе признаки завистливости и который ревнует коллег к науке, должен всячески избегать предложений о сотрудничестве и не искать оного сам.
Каждый член научной группы должен говорить себе время от времени: «Как и у всех людей, у меня тоже есть свои недостатки, так что даже странно, что люди еще соглашаются со мной работать: я медленно веду подсчеты, я люблю насвистывать фрагменты из опер, благо у меня дырка в зубах; и я частенько теряю важные документы, тот же листок, где записан, в единственном экземпляре, ключ для двойного слепого испытания»[39].
Стоит ли задаваться вопросом: «Это моя вина или виноваты коллеги?» Полагаю, такой вопрос возникает нередко. Что ж, по себе скажу, что при всей серьезности этого вопроса он никогда не побуждал меня порвать дружеские отношения с людьми, с которыми мне доводилось сотрудничать. К слову, мне неизменно везло и продолжает везти в том отношении, что я работаю вместе с чрезвычайно талантливыми и приятными в общении людьми.
Когда наступает срок публиковать результаты совместного труда, молодой ученый, разумеется, будет ждать, что его фамилию тоже укажут в списке авторов статьи; но здесь надлежит смириться с точкой зрения коллег, которые, конечно же, воздадут ему по справедливости и по заслугам. Я сам предпочитаю привычный порядок Королевского общества, когда фамилии указываются по алфавиту, ибо искренне убежден, что возможные разочарования неких Якобсов в длительной перспективе сполна компенсируются радостью Аронсонов от лицезрения своей фамилии во главе списка авторов в научном журнале[40].
Когда я в молодости приступал к исследованиям, на Лордс-Крикет-граунд[41], в штаб-квартире игры в крикет, бытовало незыблемое правило: профессионалы и любители, которых разделяла настоящая культурная и социальная пропасть, должны выходить на поле по разным коридорам, даже если они принадлежат к одной команде. А на Уимблдоне профессионалов даже не допускали к соревнованиям. Последнее правило выглядит, кстати, более разумным и обоснованным, поскольку в теннисе любители нуждаются в защите от профессионалов, тогда как крикет, если вспомнить меткое замечание Джорджа Оруэлла, выгодно отличается тем, что любители способны дать взбучку профессионалам.
Со временем тот же самый снобизм распространился в определенной мере на технических специалистов, которых стали воспринимать как лабораторных «подай-принеси», как людей, занятых наиболее неприятной и скучной работой, как тех, кто должен послушно выполнять распоряжения очередного маэстро, восседающего за столом и поглощенного грандиозными размышлениями. Но потом все изменилось – рад признать, что к лучшему. На технические должности ныне рвутся устроиться люди с учеными степенями, что позволило работодателям задать чрезвычайно высокую планку требований, сопоставимую с университетской. Благодаря четкой организационной структуре и возросшей уверенности в собственных силах технические специалисты теперь научились ценить себя достаточно высоко (а это немаловажный фактор в так называемой удовлетворенности работой). Эти специалисты всегда превосходят – и должны превосходить – «академиков» и преподавателей в отдельных теоретических и практических вопросах. «Должны», пишу я, потому что в ряде случаев технический специалист оказывается более подкованным, чем тот, кому он помогает: преподавательские обязанности, администрирование и прочие занятия нередко вынуждают «академика» больше работать на публику, чем заниматься конкретными исследованиями, а еще у него может быть слишком много студентов и аспирантов, чтобы он освоил в должной мере все те «премудрости», какие в противном случае ему следовало бы освоить.
Наверняка эти мои слова шокируют «мастодонтов», которые по-прежнему живут теми днями, когда профессионалы не допускались в суды[42], но технические специалисты являются коллегами ученых в коллективных исследованиях; их нужно непременно учитывать при обсуждении того или иного эксперимента и при согласовании различных процедур, дабы, как писал Бэкон, «сложилось единое целое».
Технические специалисты, достаточно здравомыслящие для того, чтобы успешно справляться со своими обязанностями, быстро узнают, как внушить молодым ученым, что тем, при всех своих реальных и почетных степенях, предстоит еще многое усвоить применительно к научным исследованиям – в частности, научиться воспринимать технических специалистов как полноценных соратников. А самим этим специалистам (см. раздел об истине ниже) стоило бы раз и навсегда избавиться от стремления сообщать ученым, которым они помогают, те результаты, которые эти ученые хотят услышать (сразу вспоминаются садовники Менделя[43]); при этом остается лишь надеяться, что отношения между учеными и «техниками» не ухудшатся настолько, чтобы вторым начало доставлять удовольствие сообщать первым дурные вести.
Сотрудничество способно привести к многолетней дружбе – или же к многолетней вражде. Первое случится непременно, если партнеры, чему доказательством моя лаборатория, являются единомышленниками. В таком случае сотрудничество приносит радость; если же радости нет, подобное сотрудничество необходимо прервать в кратчайшие сроки.
Ученые обыкновенно выполняют определенные контрактные обязательства перед работодателем – и связаны нерушимой и не обсуждаемой обязанностью отстаивать истину.
Ничто в положении ученого не освобождает его от обязанности хранить государственную тайну и соблюдать правила работодателя, запрещающие делиться секретами производственных процессов с бородатыми незнакомцами в темных очках. При этом ничто в положении ученого также не освобождает его от необходимости прислушиваться к голосу совести, если он ощущает некую моральную неправильность происходящего.
Контрактные обязательства, с одной стороны, и желание поступать правильно, с другой стороны, могут подвергать многих ученых значительному нервному стрессу, если они начинают конфликтовать между собой. Но справляться с противоречиями нужно до того, как таковые обнажатся. Если у ученого имеются основания считать, что конкретное исследование чревато угрожающими (в той или иной мере) последствиями для рода людского, он должен твердо отказаться от участия в подобном проекте – если, конечно, не одобряет сам этакое развитие событий. Вряд ли возможно, что ученый осознает тяжесть последствий мгновенно, стоит ему, как говорится, помешать воду в котле в первый раз. Если же он будет участвовать в морально сомнительном исследовании, а затем примется это исследование порицать и осуждать, такое его поведение никого и ни в чем не убедит.
Всякий ученый, будучи человеком достаточно творческим и достаточно талантливым, способен допускать ошибки в интерпретациях; скажем, принимать ошибочную точку зрения или биться за гипотезу, которая не выдерживает критики. Если это все, к чему приводят его ошибки, особого вреда здесь нет, и мучиться бессонницей по этому поводу вовсе не обязательно. Такова, увы, повседневность научной жизни, и серьезного вреда заблуждения не наносят: ведь там, где один ошибается, другой вполне может найти правильный ответ. Если же, с другой стороны, ошибка является фактической – например, ученый утверждает, что лакмусовая бумага краснеет, тогда как в действительности она синеет, – то налицо очевидный повод лишиться сна и предаваться мучительнейшим ежеутренним раздумьям относительно своей профессиональной пригодности. Ошибки вроде этой мешают другим исследователям правильно интерпретировать открытия такого ученого, то есть вывести обоснованную гипотезу, которая будет опираться на подобные открытия.
До сих пор отчетливо помню гнетущие чувства, которые меня одолевали, когда я написал и отослал в научный журнал статью, содержавшую грубую, как мне думалось, фактологическую ошибку (дескать, в шкуре белых морских свинок имеется непигментарный аналог клеток, которые вырабатывают пигмент у «цветных» животных). Еще я хорошо помню, насколько был признателен своему молодому коллеге, который повторно и тщательно исследовал этот вопрос – и позволил мне успокоиться. Его исследования подразумевали применение методик микроанатомии и обработку ткани определенным способом на протяжении двадцати четырех часов. Я просил его поторопиться и пожертвовать несколькими промежуточными этапами работы, но привычка к пунктуальности и дисциплине, усвоенная за время службы в военном-морском флоте, не позволила ему отступить от инструкций; мы прождали полные двадцать четыре часа, на протяжении которых я составлял в уме оправдательные письма в журнал «Нейчур» с просьбой вернуть статью. Везет тому ученому, кто никогда не испытывал этаких терзаний!
Разумеется, я во многом упрощаю; из моего изложения следует (и все ученые склонны так думать), что существует четкое и легко выявляемое различие между теорией и фактами, между информацией от органов чувств и теми умозрительными конструкциями, которые мы над этой информацией воздвигаем. Но ни один современный психолог не поддержит такую точку зрения, да и Уильям Уэвелл[44] был против нее: он отмечал, что даже простейшее, как представляется, чувственное восприятие зависит в своем истолковании от мысленного действия. «Лицо природы скрывается целиком за маской теории»[45].
Если, вопреки всем предосторожностям, ученый допускает фактическую ошибку (скажем, результаты эксперимента проистекают из загрязнения предположительно чистых ферментов или использовались гибридные мыши вместо мышей инбредной линии), то такую ошибку следует признать публично и как можно скорее. Человеческая природа такова, что ученый может даже удостоиться похвалы за подобное признание и его репутация не пострадает – разве что в зеркало будет стыдно смотреться.
Здесь важно не пытаться, так сказать, напустить побольше дыма, чтобы спрятать допущенную ошибку. Некогда я был знаком с талантливым ученым, который утверждал, что раковые клетки, если их заморозить и высушить в замороженном состоянии, будут по-прежнему способны провоцировать возникновение опухолей. Утверждение было ошибочным, ибо ткани, которые он считал сухими, – они выглядели таковыми и, как заверял этот ученый (а мы верили ему на слово), могли разлететься по лаборатории при малейшем дуновении, – все равно содержали до 25 процентов влаги. Вместо того чтобы согласиться с критикой, этот бедняга поставил под сомнение свою дальнейшую карьеру, притязая на изучение феномена, который он именовал биофизикой клеточного замерзания, а не конкретного проявления этого «феномена». Признай он свою ошибку и займись чем-то другим, он наверняка внес бы со временем положительный вклад в развитие науки.
Появление шатких гипотез можно оправдать и извинить тем, что в свое время их безусловно вытеснят более обоснованные и приемлемые, но они способны причинить немало вреда тем, кто эти гипотезы выдвигает, поскольку ученые, влюбленные в свои теории, обычно категорически не желают соглашаться с отрицательными результатами экспериментов. Порой взамен безжалостного критического обсуждения гипотезы (il cimento[46]; см. главу 9) подобные ученые лелеют свои домыслы, проверяют в экспериментах лишь малозначительные следствия из них или цепляются за какие-то косвенные признаки, не ставящие под сомнение истинность самой гипотезы. Мне довелось быть очевидцем такого хода событий в одной русской лаборатории, само существование которой зависело от веры в эффективность некоей сыворотки, хотя, по мнению большинства иностранных ученых, эта сыворотка вовсе не обладала приписываемыми ей свойствами.
Поэты и музыканты, полагаю, сочтут мой совет печальным проявлением чрезмерной осторожности и показательным примером бездуховного стремления к подбору фактов (каковое, по их мнению, присуще науке в целом). Думаю, для них все, что возникает в приступе вдохновения, обладает очарованием подлинности. Правда, на мой взгляд, в действительности так бывает, лишь когда талант граничит с гениальностью.
Ученый, которому привычно обманывать себя, уверенно движется по дороге к обману других. Это ясно видел Полоний: «А главное: будь верен сам себе» и далее[47].
Твердо веря в то, что креативность в науке неразрывно связана с теми творческими озарениями, которые посещают поэтов, художников и прочих людей искусства, я все же вынужден признать, что распространенные представления (если угодно, романтические бредни) о творчестве в разных сферах деятельности и его разнообразных проявлениях в какой-то степени соответствуют действительности.
Ученому, чтобы творить, необходимы библиотеки, лаборатории, общество коллег и соратников – и безусловным подспорьем окажется спокойная, лишенная треволнений повседневная жизнь. Деятельности ученого нисколько не помогают (наоборот, изрядно мешают) как отстраненность от общества, так и беспокойство, стрессы и эмоциональные потрясения. Конечно, личная жизнь ученых может со стороны выглядеть странной, порой до комичности, однако вовсе не в том, что хоть каким-то образом затрагивает их работу, ее природу и качество. Если ученому взбредет на ум отрезать себе ухо, никто не истолкует этот поступок как признак осознания творческого бессилия[48]; кроме того, ученому не простят ни малейшей bizarette[49], малейшей экстравагантности только на том основании, что он – человек науки и блестящий талант. Рональд Кларк в своей биографии Дж. Б. Холдейна[50] упоминает, что склонность его героя то жениться, то разводиться привлекла внимание Sex Viri[51], этого секстета надзирателей, следившего за благопристойностью в Кембридже: они даже попытались лишить Холдейна кафедры за «аморальное поведение»[52]. Признаться, период жизни Холдейна, когда он впервые женился (на сумевшей наконец-то развестись Шарлотте Берджес), и вправду напоминает либретто комической оперы.
Потребность ученых и исследователей в спокойствии, которая обеспечивает ясность ума, делает их в глазах сторонних наблюдателей невыразимо скучными персонажами, которых нужно жалеть – как жалела романтическая литература девятнадцатого столетия всевозможных творческих людей (вспомним la vie de Boheme[53] и тому подобное).
Непоколебимо уверенные в том, что исследования дарят им всепоглощающее и исполненное интеллектуальной страсти занятие, ученые, возможно, разделяют восторг Уильяма Блейка относительно «величия вдохновения», которое отвергает «рациональные демонстрации»[54], но нисколько ему не поддаются – следуя в этом примеру Бэкона, Локка и Ньютона.
Стереотип восприятия, согласно которому ученый лишь бесстрастно собирает факты и производит над ними логические вычисления, не менее карикатурен по отношению к людям науки, чем представление о поэте, как об убогом, нищем, болезненном существе, которое периодически испытывает приступы стихотворной лихорадки.
Те, кому не терпится дискредитировать ученых – прежде всего потому, что они якобы (сами ученые так не считают) поглощены исключительно бесстрастным теоретизированием в поисках истины, – очень часто рассуждают об озабоченности ученого люда вопросами приоритета, то есть одержимости стремлением доказать собственное первенство в том или ином открытии.
Порой можно услышать, что эта одержимость возникла сравнительно недавно, как естественное следствие желания ученого как-то выделиться в современном высококонкурентном мире, где очень тесно, но на самом деле ее вряд ли можно признать новой: исследования доктора Роберта К. Мертона и его коллег[55] убедительно доказали, что споры по поводу приоритетов, иногда чрезвычайно ожесточенные и бескомпромиссные, начались буквально с появлением науки как таковой. Они естественным образом вытекают из того обстоятельства, что несколько ученых, как правило, одновременно бьются над какой-либо научной загадкой и находят на нее ответ (возможно, единственный).
Там, где решение действительно является единственным – скажем, применительно к кристаллической структуре ДНК, – конкуренция и вправду обостряется до предела. Полагаю, люди искусства посмеиваются над озабоченностью ученых своими заслугами, но положение дел в этих двух мирах не подлежит сравнению. Вообразим, что сразу нескольким поэтам или музыкантам предложили сочинить патриотическую оду или хвалебную песнь; разумеется, любой из них будет вне себя от ярости, если его творение припишут кому-то другому. Однако подобные проблемы, стоящие перед людьми искусства, не сводятся к единственному решению: чтобы два поэта независимо друг от друга составили одинаковую строфу, а два музыканта сочинили одинаковые мелодии – это вряд ли возможно чисто статистически, и, как я уже указывал в ином контексте, двадцать лет, потраченных Вагнером на сочинение первых трех опер из цикла «Кольцо нибелунга», отнюдь не омрачал страх того, что кто-то раньше него поведает миру о Gotterdammerung[56].
Поделиться книгой: