Помоги проекту - поделись книгой:
Когда гордость, связанная с обладанием чем-либо (особенно при обсуждении права на владение идеей), становится важным фактором, большинство людей безусловно подвержено стремлению защитить свою собственность. Репортер будет отстаивать плоды своего журналистского расследования, философ и историк – то новое, что они внесли в изучение какого-то вопроса, администратор – свой способ распорядиться доступными средствами или перераспределить ответственность в непростой ситуации; все они будут считать, что исходная идея принадлежит им, что окружающие должны с этим согласиться. На мой взгляд, к слову, обеспокоенность приоритетом проявляется во всех областях человеческой жизни и во всех сферах деятельности. Иногда – например, у автомобильных дизайнеров и кутюрье – борьба за первенство и желание его отстоять диктуются необходимостью зарабатывать на жизнь, но иногда она превращается в агрессивное невежество: мне говорили, что фельдмаршал Монтгомери Аламейнский[57] настойчиво требовал признания своих заслуг – даже когда к тому не было никаких оснований.
В науке вопросы приоритета видятся более насущными потому, что научные идеи постепенно становятся общественным достоянием, а значит, единственное обладание, каким располагает ученый, – это осознание собственного первенства в каком-то открытии, осознание того, что ты первым нашел решение (быть может, единственное), опередив всех остальных. Лично я не вижу ничего дурного в гордости за обладание, пускай в научном контексте, да и во всех прочих; собственничество, секретничанье, увертливость и эгоистичность сполна заслуживают порицания. Следовательно, насмешки над учеными, которые гордятся своим приоритетом, лишь демонстрируют прискорбный недостаток понимания.
Да, секретничанье для ученого лишено смысла; вдобавок оно имеет комическую сторону: крайне забавно, признаюсь, наблюдать за молодым ученым, пребывающим во власти иллюзии, будто все вокруг так и норовят опередить его в том исследовании, которое он ведет. На самом же деле его коллеги занимаются собственной работой. Ученый, слишком скрытный или подозрительный и предпочитающий отмалчиваться в рабочих разговорах с коллегами, быстро обнаружит, что и с ним ничем не делятся. Ч. Ф. Кеттеринг, известный изобретатель (он придумал антидетонирующие присадки к бензину) и сооснователь компании «Дженерал моторс», однажды обронил, по слухам, что всякий, кто запирается в доме, оставляет снаружи больше, чем у него есть внутри. Правилом той малой спаянной и дружной группы, с которой я много лет работал, было «Сообщай всем, что ты узнал»; не могу назвать никого, кто пострадал бы от применения этого правила. Это полезное правило, ведь работа ученого настолько интересна и важна, что он оказывает коллеге немалую услугу, делясь с ним результатами своих разысканий. Но играть нужно честно: если ученый рассказывает коллегам все о своей работе, он должен слушать ответные рассказы (на худой конец, заставлять себя). Среди обилия сцен «человеческой комедии», которое справедливо ожидаешь увидеть в научной лаборатории, нет более отвратительной, нежели сцена в коридоре, когда молодой ученый (обыкновенно с горящим взором и слегка бородатый – или нет) останавливает одного, а то и сразу трех старших коллег и пытается рассказать им о своем открытии во всех подробностях, а они лишь делают вид, что слушают.
После привычных насмешек над озабоченностью ученых вопросами приоритета подобные беседы чаще всего сводятся к обсуждению Джеймса Д. Уотсона и «Двойной спирали»[58]: мол, вот ярчайший образчик научной алчности. В своей книге «Надежда на прогресс» я выступил в защиту Уотсона – по тем же самым основаниям, которые побуждают меня оправдывать стремление к признанию. Прежде чем осуждать Уотсона, публике следовало бы вспомнить, что авторам в литературе простительно фактически любое поведение, сколь угодно антиобщественное или причудливое, если в их творчестве ощущается несомненная искра таланта. Джим Уотсон, безусловно, очень талантливый молодой человек, и я не погрешу против истины, заявив, что «Двойная спираль» уже сделалась классикой жанра. Мы вправе сожалеть, но не более того, что молодой Уотсон не счел нужным отметить заслуги коллег и не выказал душевной щедрости, повествуя о поистине поразительном открытии, к которому он был причастен.
Честь изобретения этого слова принадлежит, разумеется, Стивену Поттеру[59]: под научничеством понимается практическое развитие себя как ученого. В этимологическом словаре Онионса слово scientman (ученый-карьерист) толкуется как один из вариантов слова «ученый» (man of science)[60]. А слово scientist с тем же значением вошло в употребление стараниями Уэвелла не ранее 1840 года. Кстати сказать, Уэвелл был величайшим «именователем» и категоризатором науки. В публикациях Королевского общества можно отыскать переписку Уэвелла с Майклом Фарадеем, где они обсуждают, как именно называть противоположные полюса электролитической ячейки. Фарадей предлагал такие пары – вольтаод и гальванод, подземнод и небоод, истод и вестод («восточный» и «западный»), цинкод и платинод. В ответе Уэвелла ощущается убежденность в своей правоте: «Дражайший сэр… я склонен рекомендовать… названия анод и катод». Так эти полюса и зовутся с тех самых пор.
Под научничеством подразумеваются практики, нацеленные на укрепление репутации ученого или на понижение репутации других ученых вненаучными способами. Эти практики очевидно порочны и, как ни прискорбно, отражают тотальное отсутствие единомыслия в коллективе. Возникли они отнюдь не сегодня: Р. К. Мертон пишет, что Галилей досадовал на соперника, который «всячески старался умалить его заслуженную славу, достойную изобретателя телескопа, этого полезнейшего инструмента для астрономов».
Существует крайне злонамеренная форма научничества, когда ученый подхватывает чьи-либо идеи и прилагает немалые усилия, чтобы доказать, что он сам и ученый, который указанные идеи выдвинул, пришли к ним независимо друг от друга, опираясь на некие предшествующие исследования. Помню собственные удивление и досаду от того, что бывший приятель, не побрезговав данной практикой, попытался всех убедить, будто ничем мне не обязан и будто я никак не повлиял на его собственные изыскания.
Другой нечистоплотный кунштюк состоит в том, чтобы ссылаться лишь на свежайшие научные статьи авторов, которым ты так или иначе обязан, но при этом обильно цитировать себя самого на глубину, если получается, десятков лет. Это откровенно бессовестно и непростительно, ведь тем самым из научной статьи исчезают важные подробности, которые иначе позволили бы кому-то продолжить исследования автора – или предоставили бы возможность доказать, что все авторские рассуждения являются чистейшими домыслами. Люди, прибегающие к подобным трюкам, ставят на кон свою репутацию, и негативное отношение к этой форме поведения чрезвычайно распространено – даже среди тех, кто сам, по тем или иным причинам, не отказался бы при случае провернуть что-нибудь этакое.
Еще нужно упомянуть о следующей практике научничества, заключающейся в притязании на обладание умственными способностями, которые позволяют критически оценивать любой довод («Признаться, я сомневаюсь…», «Должен сказать, я нисколько не убежден…» и т. д.). Также встречаются случаи, когда люди утверждают, что думали о чем-то похожем или что-то такое уже затевали («Именно об этом я думал, когда получил аналогичные результаты в Пасадене»). Мне довелось быть знакомым с одним медицинским исследователем, который столь беспощадно критиковал работу всех вокруг, что поневоле возникал вопрос – а верит ли он вообще хоть во что-то? Что касается его научной одаренности, он ожидаемо был творчески бесплоден (кстати, тут, возможно, кроется причина чрезмерной критичности), но когда ему действительно приходила на ум какая-либо оригинальная идея – начиналось сущее светопреставление, ибо идеи существеннее и ослепительнее мир, разумеется, еще не ведал. Он разом забывал о всякой критичности, буквально носился со своей идеей, а осторожные возражения коллег воспринимались им очень остро, едва ли не как проявление открытой враждебности.
Ученые отлично знают, что не должны прибегать к таким трюкам; подозреваю, что каждый раз, когда они все-таки что-то подобное используют, у них возникает ощущение собственной неадекватности и профессиональной непригодности. Жаль, что ученый, действуя таким образом, пренебрегает мнением о себе со стороны тех, кого он рвется опередить.
Одним из наиболее губительных последствий проявления научного снобизма является утверждение «классового» различия между «чистой» (теоретической) и прикладной наукой. Пожалуй, хуже всего ситуация с этим складывается в Англии, где издавна считается, что джентльменам не пристало заниматься торговлей или какими-либо делами, с торговлей связанными.
Данное «классовое» различие особенно оскорбительно потому, что оно отталкивается от принципиально ошибочного понимания значения слова «чистый»; в распространенной интерпретации «чистая» наука благодаря этому ставится выше науки прикладной. Но первоначально «чистыми» (pure) называли те дисциплины, аксиомы и основные принципы которых выводились не из наблюдений и не из экспериментов (то и другое считалось вульгарными занятиями), а из интуиции, из озарений или из каких-то умозрений. Убежденный в том, что обладает привилегированным доступом к познанию Абсолюта, «чистый» ученый мнил себя выше тех, кто вскрывает туши животных, окисляет металлы или смешивает химикаты ради непредсказуемых и невообразимых последствий. Все подобные действия казались стародавним теоретикам – как и многим моим коллегам-гуманитариям, когда я в молодости преподавал в Оксфорде, – недостойными настоящих ученых, своего рода презренной коммерцией или ремесленничеством; прикладных ученых не приглашали в салоны, сколько бы они ни пытались самоутвердиться, и в обществе было принято их отвергать («А что вы скажете, если ваша сестра решит выйти замуж за практикующего ученого?»). Ведь разве милорд Бэкон не уподобил чистую науку свету (вспомним – зажечь свечу в природе) и разве Сам Господь не сотворил свет, прежде чем задуматься о прикладной науке?
Этот снобизм существует уже дольше трехсот лет: еще в 1667 году историк Королевского общества приводил характерное обоснование («изобретения», о которых он упоминает, суть различные ухищрения и приемы из области «творческой» науки). (Отмечу, кстати, что принятая в Королевском обществе здравица «За искусства и науки!», наряду с принятой в Королевском обществе искусств – которое не имеет ничего общего с лондонским Королевским обществом за улучшение знаний о природе, – под «искусствами» понимает ремесла, механизмы и приборы, то есть способы, какими мысль воплощается в действии или переводится в действие.)
Изобретение есть героическое деяние, стоящее вне понимания низкородного и вульгарного ума. Оно требует деятельного, отважного, дерзкого и беспокойного разума, ибо предстоит преодолеть множество затруднений, кои грозят прервать поиски людей слабодушных; предпринять множество попыток, не приносящих плодов; потратить впустую немалые средства; приложить значительные умственные усилия, дабы добиться желаемого; мириться с неизбежными промахами и излишествами, каковые вряд ли заслуживают снисхождения по строжайшим меркам благопристойности.
Однако Томас Спрат[61] не верил в то, что прикладная наука способна обойтись без экспериментальной философии: «Надлежит обеспечить надлежащее приращение рукотворных искусств, и оное будет достигнуто посредством экспериментальной философии… Могущество опирается на знание»[62]. Пожалуй, кого-то могут задеть другие слова Спрата из той же книги: «Прежде всего в Англии следует позаботиться об улучшении местного производства… Наилучший способ улучшения производства заключается в том следовании философии, кое выбрало для себя Королевское общество, – через дела и смелые предприятия, а не через словесные предписания или заповеди на бумаге».
Точка зрения Спрата вполне объяснима применительно к эпохе, когда механизированная индустрия начала покорять Англию, – это была пора первой промышленной революции. Намного удивительнее выглядит тот факт, что Сэмюэль Т. Кольридж во введении к «Encyclopedia Metropolitana» написал следующее: «Конечно, отнюдь не в стране Аркрайта философию коммерции могли бы счесть обособленной от механики, а там, где Дэви читает лекции по сельскому хозяйству, было бы безумием утверждать, будто философские взгляды на химию никоим образом не причастны к тому, что наши долины полнятся колосящимися стеблями»[63].
Наиболее трагическим последствием пренебрежительного отношения к прикладной науке является ответная реакция «практиков», которые уничижают «чистую» науку, лишенную практического применения; в Англии это привело к многочисленным попыткам получить средства на исследования через коммерцию (так называемый метод подрядчика и потребителя). Довольно широко распространилось этакое снисходительное употребление слов «академик» и «академический» (правда, только среди нижайших, если позволительно так выразиться, форм интеллектуальной жизни). Спрат наверняка счел бы такую перемену во мнениях крайне странной, поскольку он писал в своей «Истории»:
Поистине нелепо, что мы ныне не в состоянии внушить множеству достойных людей необходимость того различения, о коем говорил милорд Бэкон, то есть различения между экспериментами просветляющими и экспериментами плодотворными. Неизбывно мы слышим один и тот же вопрос: какую зримую пользу принесет то-то и то-то? Сей вопрос задают люди, коих с полным на то основанием можно назвать строжайшими ревнителями общественного блага. Но чрезвычайно жаль, что сие похвальное рвение они направляют на противостояние экспериментам, а не на собственные слова и дела; им бы следовало прежде всего спрашивать сами себя: а какую зримую пользу принесет вот это? Еще им надлежит знать, что в столь обширном и разнообразном искусстве, как эксперименты, имеется немало ступеней полезности; одни служат пущей выгоде и не вызывают бурления чувств, другие призваны обучать без обретения явной прибыли, третьи несут просвещение сейчас и обещают пользу впоследствии, а есть и такие, что лишь утоляют любопытство. Если знатоки и ревнители намерены впредь осуждать все эксперименты, кроме тех, какие приносят незамедлительную и сиюминутную пользу, они вполне могли бы подосадовать на Божий Промысел и попрекнуть Небеса тем, что жатва и обмолот зерна и сбор винограда ведутся отнюдь не круглый год[64].
Странно, не правда ли?
Ученый, желающий сохранять дружеские отношения с окружающими и не обзавестись многочисленными врагами, должен избегать чрезмерной критичности по отношению к другим, иначе он заслужит репутацию записного критикана; но сама специфика профессии требует от него избегать потакания всевозможным фантазиям и предрассудкам и не допускать необоснованных публичных заявлений. Кстати сказать, опровержение фантазий не поможет найти новых друзей, зато наверняка укрепит его положение в науке и в обществе.
За многие годы я успел собрать своего рода коллекцию порочных заблуждений, и рассказ о некоторых поможет показать, какую именно критику лично я считаю справедливой.
Кому из нас не доводилось слышать презрительных замечаний о том, что современная медицина, дескать, неспособна вылечить даже элементарную простуду? Здесь оскорбительна не ложность этого заявления (в какой-то степени оно правдиво), а сама постановка вопроса, из которой следует, что совершенно бессмысленно вливать миллиарды долларов в исследования рака, поскольку современная медицина – и так далее. Ошибка в данном случае заключается в том, что, по распространенному мнению, клинически простые заболевания вызываются элементарными причинами, тогда как «серьезные» болезни чрезвычайно сложны и для них крайне трудно отыскать причины и лечение. Тут нет ни слова правды: обычная простуда, которую провоцирует какая-либо из острых респираторных инфекций и на которую может накладываться аллергическая реакция, является предельно сложным заболеванием; то же самое можно сказать об экземе, большинство форм которой по сей день приводит врачей в замешательство. С другой стороны, ряд тяжелых заболеваний – например, фенилкетонурия[65] – диагностируются достаточно просто; некоторые, как ту же фенилкетонурию, можно предотвратить или вылечить, и мы научились справляться со многими бактериальными инфекциями. Для отдельных форм рака известны причины и способы борьбы – скажем, отказ от курения или смена работы / местожительства при контакте с вредными химическими веществами. Беспристрастная оценка гласит, что приблизительно в 80 процентах случаев рак вызывают именно внешние причины.
Другая декларация того же рода, что и рассуждения об обычной простуде, причисляет рак к «порокам цивилизации»; это якобы логичный вывод из того наблюдения, что рак гораздо чаще диагностируется в промышленно развитых странах западного мира, а не в развивающихся государствах. Но люди, хотя бы в общих чертах знакомые с демографией или эпидемиологией, не преминут спросить, насколько сравнимы между собой общества, которые сопоставляет говорящий. Смело скажу, что в данном отношении сравнивать нельзя. При относительно продолжительном сроке жизни западного человека (который уверен, что не умрет раньше «положенного» в силу каких-то угроз) относительно высокий процент раковых больных (а рак – болезнь преимущественно зрелого и пожилого возраста) в сравнении с развивающимся миром выглядит нелепым. Сравнивать показатели смертности возможно, только если население стандартизовано по таким переменным, как возрастной состав, и с учетом – обязательно – успехов местной медицины в диагностировании болезней.
Еще один способ, каким ученый может лишиться друзей, состоит в привлечении чрезмерного внимания к тем фортелям, на которые горазда наша избирательная память. «Трижды за ночь, никак не меньше, мне снилась кузина Уинифред, а на следующий день она мне позвонила. Если это не доказывает, что сны могут предсказывать будущее, тогда о каких вообще прогнозах мы говорим?» Но мой совет молодому ученому будет таков: вспомните, сколько раз вам снилась кузина Уинифред, хотя никаких телефонных звонков за этим не следовало. Вдобавок разве она и без того не звонит вам чуть ли не каждый день? Мы запоминаем лишь поразительные совпадения; наш мозг не ощущает потребности запоминать единичные или двойные неудачи, зато охотно фиксирует в памяти тройные (и далее, с каким бы числом ни были связаны конкретные предрассудки). Например, заметив на дороге неосторожного или неловкого водителя, мужчина делает в уме мысленную пометку, но запомнит этот случай, только если за рулем другой машины была женщина: так он убеждает себя в слабости водительских навыков у женщин, не осознавая ошибок собственного суждения.
В работе на аналогичную тему врач-эндокринолог Дуайт Ингл привел следующий пример «беспамятного» общения:
Принцип post hoc, ergo hoc[66] имеет множество поклонников, и среди них, боюсь, обнаружится энное количество ученых. Скажем, эмбриологи классического толка довольно долго были убеждены в том, что полная анатомическая история развития плода позволяет объяснить все этапы этого развития и все отклонения.
Справиться с суевериями и предрассудками не очень-то легко. Быть может, разумнее и вовсе не пытаться опровергать астрологические прогнозы, но стоит хотя бы единожды постараться обратить внимание на заведомую невероятность того, что они сбудутся, и указать на отсутствие убедительных доказательств обратного. Хотя, пожалуй, пусть спящие единороги, как говорится, спят дальше: я сам уже давно воздерживаюсь от споров относительно гнутия ложек взглядом или иных манифестаций «психокинеза».
Умудренные опытом ученые и врачи стараются обезопасить себя от угроз, проистекающих из всевозможных предсказаний, проводя эксперимент за экспериментом. Если выясняется, что желаемые условия эксперимента обеспечить невозможно, то все организуется таким образом, чтобы потенциальные ошибки говорили против той гипотезы, с которой ученый экспериментирует. Более того, даже наиболее опытные и уважаемые клиницисты охотно соглашаются на применение метода двойной слепой проверки – когда ни врач, ни пациент не знают, получил ли испытуемый предположительно эффективное лекарство или плацебо, которое выглядит и ощущается на вкус, как это лекарство. При правильно проведенной проверке (и если член медицинской команды не потерял ключ к испытанию) оценка лекарства производится сугубо объективно, на нее не воздействуют ни желания врача, ни надежды или опасения пациента.
Чрезмерные притязания на эффективность конкретного медицинского препарата крайне редко обусловлены сознательным стремлением к обману; обычно они представляют собой плод дружеского заговора, причем каждый из заговорщиков руководствуется исключительно благими намерениями. Пациент желает исцелиться, врач хочет, чтобы он исцелился, а фармацевтическая компания жаждет заработать на том, чтобы исцеление стало возможным. Контролируемые клинические тесты являются способом избежать влияния этого «заговора благих упований».
7
О молодых и зрелых ученых
Молодость при всей присущей ей дерзости страдает от ряда недостатков, и никакое исследование нашей темы не может обойтись без их перечисления и обсуждения.
Успех порой оказывает скверное воздействие на молодых ученых. Совершенно внезапно выясняется, что работа других – либо малоинтересная и вторичная, либо выполняется некомпетентно, и молодой ученый начинает требовать, чтобы ему «позволили проверить все самому». Разумеется, на следующем собрании группы он представит подробный доклад. Да, он уже выступал с докладом на прошлом заседании, но многое успело измениться и огромному количеству людей наверняка не терпится узнать о последних подвижках в проекте.
Старомодный способ избавить кого-либо от излишней самоуверенности заключался в том, чтобы как следует огреть нахала по голове надутым мочевым пузырем свиньи; нечто подобное необходимо сделать и сегодня, административными мерами, прежде чем молодой ученый испортит впечатление о себе в глазах тех, кому он нравится и кто желает ему добра.
Пока ученый молод – и демонстрирует вдобавок несомненный дар к исследованиям, – коллеги стараются проявлять терпимость и могут даже гордиться тем, как бесподобно он обрабатывает данные, как его бритвенно-острый интеллект отыскивает связи и устанавливает соответствия между фактами, зафиксированными разве что в «Трудах Национальной академии наук» какой-нибудь банановой республики или в давнишнем выпуске «Гросер энд фишмонгер»[67].
Их принято считать мотивирующей силой, благодаря которой и делаются дела, так что амбиции и амбициозность далеко не всегда представляют собой смертный грех, но избыток амбициозности еще никому пользы не приносил. Амбициозный молодой ученый отличается тем, что у него нет свободного времени ни на кого и ни на что, не связанное напрямую с его собственной работой. Семинары и лекции, не относящиеся напрямую к этой работе, попросту игнорируются, а от людей, желающих обсудить услышанное на этих лекциях, такой ученый отмахивается как от надоедливых зануд. Амбиции же заставляют его проявлять вежливость на грани подобострастия по отношению к тем, кто, как он считает, может ему помочь, – и вести себя крайне грубо с теми, от кого «нет никакого толка». Один молодой оксфордский специалист однажды сказал мне: «Надеюсь, нам не придется с ним возиться»; он имел в виду милого и любезного старичка с любительским интересом к науке, обедавшего с нами в тот день в столовой колледжа. Что ж, надежда этого специалиста оправдалась; такие истории происходят повсеместно, и они показательны, как характеристики конкретного умственного состояния.
Подобно всем прочим человеческим существам, молодой ученый со временем обретает зрелость и, быть может, думает так по истечении очередной прожитой декады лет: «Что ж, вот мне и стукнуло столько-то. Было забавно, согласен, а теперь остается лишь с достоинством прожить отведенный мне срок и надеяться, что хоть какие-то мои свершения меня переживут».
Этакие мрачные мысли, нужно отметить, посещают ученых чаще, нежели большинство обычных людей. Ни один дееспособный ученый не считает себя дряхлым старцем и, если позволяют здоровье, пенсионное законодательство и удача, продолжает наслаждаться главной привилегией молодых ученых – то есть чувствует себя заново родившимся каждое утро. Эта заразительная бодрость духа была присуща целому поколению американских биологов, чьими стараниями, казалось, были временно опровергнуты законы мироздания, утверждающие неизбежность старения: речь о Пейтоне Роусе (1879–1970), Дж. Г. Паркере (1864–1955), Россе Д. Харрисоне (1870–1959), Э. Дж. Конклине (1863–1952) и Чарльзе Б. Хаггинсе (1901–1997).
Вопрос о том, какие именно мыслительные функции приходят в упадок быстрее всего с возрастом, по-прежнему остается открытым. Само собой напрашивается предположение, что первым страдает творчество. Обычно в пример обратного приводят престарелого Верди, сочинившего «Фальстафа» в восемьдесят лет, да и картины зрелого Тициана опровергают данное мнение. Ошибочно заявлять, будто «исследования – удел молодых», и не стоит думать, что награды достаются преимущественно молодым. В своей работе «Научная элита», посвященной американским нобелевским лауреатам, Гарриет Цукерман показала, что применительно к поколению, «подверженному риску», как говорят страховщики (в данном случае – риску внести вклад в науку), будущие лауреаты делали свои открытия, обеспечившие им награду, обыкновенно в ранней зрелости.
Мне стыдно признаваться в этом, но, когда я слышу о пожилых ученых, перед моим мысленным взором встает следующая картина: собрание седовласых старцев, непоколебимо уверенных в своей правоте и изрекающих непреложные пророчества относительно будущего науки, причем с идеями, как выражаются философы, «внутренне ложными»[68].
В зрелом возрасте я крепко сдружился с сэром Говардом Флори[69], моим первым начальником, который прославился открытием пенициллина (извлечение активного компонента из плесени). Сэр Говард с неизменной досадой вспоминал, сколько времени и сил ему пришлось потратить на поиски средств на продолжение исследований. Он обращался за поддержкой в том числе к умудренным старцам, на чью помощь рассчитывал; но эти седовласые «сморчки» лишь отрицательно качали головами («или у них просто был старческий тик», добавлял Флори) и все твердили, что будущее антибактериальной терапии – за синтетическими химическими препаратами по образу и подобию сульфаниламида Герхарда Домагка[70], а вовсе не за органическими грибковыми компонентами, которые больше соответствуют фармакопее «Макбета» (акт IV, сцена I). Как поведал мне в частной беседе историк этого коллектива ученых старцев, мнение, которого они придерживались, казалось вполне обоснованным в ту эпоху, – но вряд ли это их оправдывает. Пускай Флори в свои деятельные годы был склонен к чрезмерному самомнению и чрезмерной агрессивности, это тоже не оправдание (хотя на практике поведение заявителя, как все мы знаем, нередко определяет судьбу его заявки). В общем, вина упомянутого комитета старцев состоит в том, что они сформировали твердую точку зрения в контексте, где были возможны лишь чрезвычайно осторожные допущения.
Сам я нахожу непростительным тот факт, что указанная точка зрения на сульфаниламид и синтетические препараты демонстрировала полное отсутствие воображения и очевидное отсутствие дерзости, необходимой для научной мысли. Безусловно, законы о государственной тайне не позволяют заглянуть на «кухню» тогдашних обсуждений, но нетрудно представить, как члены этого комитета с умным видом убеждают друг друга в справедливости банального тезиса: мол, однажды (не забудем, что как раз шла война) синтетические химические препараты вытеснят все снадобья, над которыми корпят биологи. Впрочем, насколько мне известно, по-настоящему мудрые члены комитета считали, что к идеям Флори и Флеминга стоит присмотреться, однако верх взяли те, кто был настойчивее и говорил громче, кто заставил этих «отступников» устыдиться собственной «недальновидности», кто упрямо придерживался старомодных взглядов.
Избыточную убежденность в собственной правоте можно охарактеризовать как старческую самоуверенность, и последняя для старших ученых ничуть не полезнее чрезмерного юношеского задора молодых.
Пожалуй, приведенные выше рассуждения сочтут необоснованными те, кто полагает, что объем средств на исследования ограничен и необходимо всякий раз делать выбор между проектами и заявками на финансирование. Конечно, средств на науку вечно не хватает, и обиженные будут всегда, но в данном случае враждебность молодых ученых была вызвана не ошибочностью суждений другой группы, а ее притязаниями на владение истиной в последней инстанции; и в конце концов, профессиональных пророков и предсказателей тоже винят не в ошибочности прогнозов, а в том, что они уверяли, будто эти прогнозы непременно сбудутся. Ученый в возрасте, занимающий какой-либо ответственный пост, должен прислушиваться к голосам тех, кто, подобно древнеримским советникам на триумфах императоров, напоминал бы, что все мы смертны, к голосам, побуждающим вспомнить, что все люди без исключения склонны ошибаться и нередко действительно ошибаются. Когда я проработал несколько лет в его лаборатории, профессор Флори пожаловался, что, похоже, он тратил бо`льшую часть своего времени на добывание возможностей исследования для других; правда, отдаю должное его добросердечности и ворчливому здравомыслию – он на самом деле верил, что обязанность старшего ученого заключается в обеспечении благополучия молодых.
В общении со старшими учеными молодой исследователь не должен думать, будто эти ученые запомнили его имя или облик, сколь бы дружелюбными ни были беседы на заседаниях в Атлантик-Сити всего год назад[71].
Не нужно также обхаживать, как говорится, старших ученых и втираться к ним в доверие; подобные усилия обычно бесплодны, поэтому лучше их избегать.
Старшему ученому куда больше польстит, если он выяснит, что его гипотезы подвергаются суровой критике, а вот лизоблюдство, порой очевидно корыстное, пользы не принесет. Но ни к чему и стараться привлечь внимание потенциального покровителя яростной публичной критикой его воззрений. От молодых старшие ученые ждут всего-навсего подобающей вежливости. Коббет высказывался предельно откровенно о пороке угодничества: «Не стремитесь к успеху через покровительство, сопричастность, дружбу или, как принято говорить, общий интерес; запомните крепко-накрепко, что вам надлежит полагаться исключительно на собственные заслуги и собственные усилия».
При этом самим старшим ученым нужно помнить – увы, я постоянно о том забываю, – что даже наиболее талантливым из нынешних молодых уже не понять ту шумиху, которую вызвало заявление О. Т. Эвери[72], что генетическая информация передается при посредстве ДНК. Большинство сегодняшних выпускников и аспирантов родилось после 1944 года, а события такой давности для них – все равно что докембрийская эпоха. Кроме того, молодым рано или поздно попросту надоедает слушать о том, каким чудесным парнем был старина Дейл, какой занозой оказался Астбери и как безжалостно гонял молодежь Дж. Д. Томсон[73]. Но молодому ученому предстоит узнать (и здесь пригодился бы совет лорда Честерфилда), что, проявляя вежливый интерес к таким историям, он вполне может искренне заинтересоваться прошлым – и даже почерпнуть кое-что полезное для себя.
Пусть человеком движет стремление подчеркнуть собственную значимость, мы все одобрительно киваем, когда какой-нибудь ученый старец заявляет: «Я страшно обрадовался, узнав, что Имяреку присудили премию этого года по химии. Он ведь мой ученик, вы знаете (если и не знали, то теперь знаем), и уже в те годы было видно, что он далеко пойдет». Такая душевная щедрость вовсе не является общепринятой; наоборот, известно, что отдельные наставники и контролеры так и норовят «сожрать» своих подопечных.
Глядя на взаимоотношения старшего и младшего поколений, я, будучи уже в пожилом возрасте, прихожу к мысли, что молодым подобает проявлять по отношению к старшим дружеское уважение. Недопустимо, чтобы от молодых летели фразы вроде следующей: «Я слыхал, что старый Имярек умер; жаль, конечно, однако от него все равно не было толку». Лорда Честерфилда, несомненно, подобные заявления потрясли бы до глубины души. По-хорошему, такие мысли, даже если они справедливы, лучше оставлять при себе.
Молодые ученые, желающие казаться еще моложе и неопытнее, чем на самом деле, не должны упускать ни единой возможности посмеяться над администрацией, какой бы та ни была, и принизить ее заслуги. А вот вырасти, так сказать, им поможет осознание того, что научные администраторы тоже решают проблемы, как и остальные ученые, и зачастую трудятся на благо пополнения знаний человечества. В некоторых отношениях – и молодому ученому стоит о том помнить – задачи администраторов даже сложнее задач ученых, поскольку хорошо известные законы мироздания, например, избавляют молодого ученого от неуклюжих попыток обойти второй закон термодинамики, но никакие аналогичные регулирующие правила не сообщают администраторам, что невозможно втиснуть кварту в пинту или добыть деньги из воздуха (и потому многие администраторы занимаются этим ежедневно). А еще от них требуют, помимо всего прочего, чтобы они за ночь превратили бесплодные пустоши в оборудованные по последнему писку моды лаборатории.
Молодые ученые рискуют ошибиться и разочароваться, предполагая, будто те научные администраторы, которые сами ранее занимались наукой, окажутся более внимательными к их нуждам: дескать, знакомые с наукой и искусством добывать средства на исследования не понаслышке, эти администраторы освоили все необходимые уловки – а в особенности на них, мол, подействует довод, что, если продлить текущее исследование еще на несколько лет, мы значительно приблизимся к пониманию этиологии рака или механизма клеточного деления.
Старший ученый обыкновенно начинает заниматься администрированием в убеждении, что именно таким образом он может поспособствовать распространению знаний (последнее, напомню, является / должно являться побудительным мотивом труда молодого ученого). Такое решение подразумевает некую личную жертву; очень часто это означает отказ от самостоятельной исследовательской работы, поскольку важные административные должности отнимают слишком много времени и уже не получается предаваться той сравнимой с одержимостью деятельности, которая представляет собой науку; вдобавок всякое дело, включая администрирование, для успешного выполнения требует сосредоточенности и почти не допускает отвлечений.
Ни в коем случае молодым ученым не стоит жаловаться, что им не дают права голоса, а затем прилюдно сетовать, что их зовут на заседания комитетов, где как раз предполагается выслушать мнение молодых ученых. Комитетская деятельность, что рано или поздно узнает любой ученый, отнимает прорву времени, которое ученые предпочли бы потратить на лабораторные исследования, несмотря на все жалобы на назойливость администраторов. Вследствие растущей значимости науки сегодня научное администрирование сделалось не менее важным и ответственным, чем управление медицинскими клиниками, где никакому терапевту или хирургу не взбредет в голову отложить стетоскоп или скальпель и подменить уборщика или техника – последними руководят администраторы. Молодой ученый должен развивать в себе аналогичное отношение; если он ставит администрирование невысоко, пусть радуется, что эта участь пока обходит его стороной.
Работу в комитетах и прочие административные обязанности никогда не следует использовать как оправдание за заминки в исследованиях, ибо первейший долг ученого состоит именно в выполнении исследований. Лично я не знаю толковых ученых, склонных к таким оправданиям (мне известны лишь скверные ученые, их выдвигающие). Зов лабораторий настолько громок и непреодолим, что административную нагрузку на ученых обыкновенно сильно недооценивают. У меня был талантливый молодой коллега, который бросил знаменитый университет и занял коммерческую должность в фармацевтической лаборатории. При встрече я спросил, по нраву ли ему эти перемены в жизни, и он ответил, что чрезвычайно доволен – поскольку раньше университетская администрация с него, как говорится, не слезала. Не ведая, возложены ли на него какие-либо административные обязанности, я поинтересовался, как теперь обстоят дела с управленческими функциями. «Знаете, – ответил он с видом страстотерпца и мученика за веру, – меня заманили в состав винного комитета». Ничего не скажешь, хорошая должность.
Сам тон и содержание моих рассуждений об администрировании в науке могут навести на мысль, что я веду себя подобно бывшему пьянице, который преследует бывших собутыльников рассказами насчет прелестей трезвого образа жизни. Что ж, так тому и быть, если угодно. Что касается самих научных администраторов, никто из них ни на миг не забывает о «законе Хаддоу»[74]: дело администратора – добывать деньги, а дело ученого – эти деньги тратить.
Хотя считается само собой разумеющимся (далее я вольно цитирую комическую пародию на стиль Д. Г. Лоуренса в романе Стеллы Гиббонс «Ферма Колд-Комфорт»[75]), будто всегда была и должна быть некая темная, горькая, до колик и судорог, напряженность в отношениях между учеными и администраторами, одно из преимуществ зрелого возраста и опыта заключается в осознании того, что всем вокруг лучше, когда в коллективе сохраняется приятельская атмосфера.
Помню, мои старшие коллеги в свое время говаривали, удрученно шагая на заседания комитетов, в состав которых вынужденно входили: «Теперь у меня вовсе не остается времени на раздумья». Тогда я терялся в догадках по поводу того, что бы это значило, поскольку мне казалось, что на размышления отдельное время не требуется, в отличие от игры в сквош, еды или посещения бара.
На самом деле они имели в виду, что их лишают возможности изучить полезную, но не относящую впрямую к теме исследований научную литературу, отрывают от неспешного обдумывания результатов экспериментов – своих собственных и чужих, не позволяют провести вдумчивый поиск ошибок и не дают поразмышлять над новыми направлениями исследований. Ученый, глубоко поглощенный решением какой-либо научной задачи, обнаружит, что не то чтобы выделяет отдельный промежуток времени на размышления над этой задачей; нет, для него такие размышления становятся чем-то вроде состояния равновесия или нулевой точки, к которой его мозг возвращается автоматически, когда исчезают досадные отвлечения. Вообще, когда ученый, не имеющий административных обязанностей, погружается с головой в свои исследования, проблема не столько в том, чтобы найти время на размышления, сколько в том, чтобы отыскать время на прочие повседневные дела и заботы, которых, разумеется, хватает у примерных родителей, супругов, домовладельцев и граждан – и которыми тоже необходимо заниматься.
8
Публичность
Научное исследование нельзя считать завершенным, пока его результаты не опубликованы. Среди представителей естественных наук почти всегда публикация означает статью, написанную для научного журнала, тогда как гуманитарии нередко представляют результаты своих изысканий в виде книг. Вообще, «естественники» столь редко выпускают книги, что старомодные гуманитарии, которых вполне еще можно повстречать в колледжах Оксфорда и Кембриджа, порой высказывают публичные сомнения в их научной плодовитости и прилюдно задаются вопросом, на что на самом деле тратятся долгие лабораторные часы – уж не на хобби ли или на какие-то развлечения?
Выступление с докладом перед ученым сообществом – тоже форма презентации результатов, но она считается промежуточной по отношению к публикации статьи. На каком-то этапе работы молодому ученому неизбежно придется делать доклад – впрочем, не раньше, чем он изложит свои идеи и наработки в кругу друзей, скажем, на факультетском семинаре. Такое обсуждение обыкновенно проходит в дружеской обстановке, а вот доклад перед сообществом требует определенной подготовки. Ни при каких обстоятельствах не следует зачитывать доклад по бумаге! Для аудитории нет ничего отвратительнее монотонного чтения; это верный способ спровоцировать разочарование и недовольство. Поглядывайте в заметки, но не читайте; если решите выступать без заметок, помните, что это в какой-то степени показное, и у слушателей складывается впечатление (быть может, вполне обоснованное), что выступающий повторяет одно и то же в который уже раз. Заметки должны быть короткими и ни в коем случае не содержать длинных отрывков в стиле классической прозы. Если ряда таких заметок недостаточно для того, чтобы подстегнуть выступающего, значит, следует тщательно продумать и озвучить себе тезисы доклада (не обязательно вслух), пока не возникнет надежная связь между заметками и содержанием доклада. Я сам довольно быстро обнаружил, что существенно помогают дополнительные пометки (например, «ЭТО НУЖНО РАЗЪЯСНИТЬ») в сценарии выступления; такие пометки побуждают докладчика выражаться яснее.
Обильный словесный поток может показаться выступающему доказательством того, что он провел блестящую презентацию, но в действительности аудитория, скорее всего, сочтет его пустомелей. Думаю, Полоний рекомендовал бы взвешенное, краткое, но емкое выступление с легким налетом серьезности. Кроме того, постарайтесь не выглядеть занудой. Ученый, который в свободное время читает лекции школьникам, практически мгновенно понимает, удалось ему «зацепить» аудиторию или нет. Дети и так не в состоянии сидеть спокойно, а если им скучно, они принимаются ерзать пуще прежнего, и докладчику даже может показаться в какой-то момент, что он обращается к многочисленной группе мышей; но если ребятишкам и вправду интересно, они слушают жадно и сидят ровно.
Занудным я назову не только того, кто склонен к велеречивости или занимается исследованиями, скучными по своей природе, но и того, кто склонен вдаваться в мельчайшие и ненужные технические подробности. Иногда крайне разумно и полезно избавить слушателей от необходимости вникать в такие подробности. Если же подробности важны, если аудитория на самом деле желает знать, в каком порядке докладчик растворял различные компоненты тестового биологического образца, об этом спросят сразу после выступления – или поинтересуются в частной беседе.
По возможности следует отдавать предпочтение графической доске или экрану, а не слайдам[76]; мне довелось председательствовать на множестве чрезвычайно успешных мероприятий, где запрещались и слайды, и официальные отчеты. Конечно, бывают исключения: если обсуждается, к примеру, форма конкретной кривой или конкретного семейства кривых – или перечисляются числовые параметры показателей радиоактивности. Но очень часто слайды оказываются лишними; если взаимоотношение между переменными является линейным (допустим, простая пропорция), скажите об этом – и все. Если аудитория не поверит докладчику на слово, то она не поверит и слайдам. А вот если из зала станут оспаривать выводы доклада, тогда действительно можно попросить техника: «Покажите, пожалуйста, слайд номер семь», – и все увидят воочию, что отношение между параметрами действительно линейное.
Длина доклада требует пристального внимания. Выступающим нужно следовать принципу, едва ли не ньютоновскому по своей природе (по-моему, впервые его сформулировали, независимо друг от друга, мы с доктором Робертом Гудом[77]): если есть что сказать, говорите кратко; лишь тот, кому сказать нечего, все болтает и болтает, будто не может остановиться.
Среди многочисленных чудовищ научной фантастики наибольший страх – во всяком случае, на научных конференциях – вызывает Борон[78]. Кстати, нет, пожалуй, более надежного способа обзавестись заклятыми врагами, чем отнимать время у следующего докладчика (но это вряд ли случится, если ведущий собрания не задремлет в своем кресле).
Даже опытнейшие докладчики немного нервничают перед выступлением, и это очень хорошо и полезно, поскольку нервозность служит залогом удачного выступления. Слушатели не слишком-то радуются, когда докладчик принимается шарить по карманам в поисках мятой бумажки и сообщает (так было однажды с Дж. Б. Холдейном): «Знаете, по дороге сюда я все думал, что бы вам сказать…» Намного лучше аудитория реагирует, когда чувствует, что докладчик и правда готовился к выступлению. Но слайдов, на которых присутствуют отпечатки пальцев докладчика или иные помарки, следует всемерно избегать.
С точки зрения самодисциплины, труднее всего научиться сохранять хладнокровие, когда случается что-то, нарушающее запланированный ход выступления. Аудитория будет снисходительнее к тому докладчику, который теряет мысль, путается в слайдах или даже спотыкается на сцене, чем к тому, кто, как кажется слушателям, не проявляет к ним должного уважения.
Довольно скоро после серьезной болезни, которая сильно ослабила мое зрение и фактически лишила меня одной руки, я, увы, безнадежно перепутал свои заметки на выступлении перед многолюдной аудиторией. Моя супруга в итоге поднялась на сцену, чтобы мне помочь, а аудитория, страдавшая молча, как подобает воспитанным людям, одобрительно загудела, когда услышала через динамики: «Ничего страшного, просто страница пять идет за страницей четыре».
В Великобритании Институт инженеров электротехники[79] опубликовал замечательную книгу под названием «В помощь докладчику», где, в частности, выступающему рекомендуется «расставить ноги на 400 миллиметров, чтобы на сцене не била дрожь». Инструкция забавна отнюдь не потому, что электротехники особо подвержены дрожи на сцене, а потому, что приводит точные цифровые значения – как если бы некие эксперименты показали, что расстояние в 350 или 450 миллиметров между стопами провоцирует конвульсии.
При выступлении ученому надлежит вести себя так, как, по его представлениям, должны вести себя все прочие. Известен непоколебимый закон природы: лекторы всегда замечают в зале зевающую публику, и такие откровенные зевки, разумеется, лишают выступающего всякого присутствия духа. Это же касается любых других поступков, способных отвлечь выступающего (не исключено, что подобные действия могут совершаться преднамеренно), – громкого перешептывания, нарочитых взглядов на часы, смешков, когда ничего смешного сказано не было, медленного и печального качания головой и т. д. Тем слушателям, которые считаются экспертами в области, которой посвящен доклад, стоит заблаговременно подготовиться к возможности того, что ведущий заседания повернется к кому-то из них и скажет: «Доктор Такой-то, у нас осталось время на обсуждение, не хотите ли поделиться своими соображениями?» Будет попросту нелепо, если человек, к которому обратились с такой просьбой, ответит: «Боюсь, я не смогу – проспал весь доклад». А если он всего-навсего спросит докладчика: «Каким, по вашему мнению, должен быть следующий шаг в ваших исследованиях?» – аудитория примет как данность, что он не слушал выступление. По правде говоря, в залах, где читаются доклады, нередко бывает душно, и это обстоятельство провоцирует сонливость, что также следует учитывать и не торопиться объявлять конкретный доклад скучным.
Если слушатели и вправду засыпают в ходе доклада, выступающему остается утешаться мыслью, что нет на свете сна более освежающего, чем сон на лекциях, к которому нас столь усердно и настойчиво влечет Морфей. С точки зрения физиологии поистине поразительно, сколь быстро всякие признаки утомления, вызванного недостатком сна или затянувшейся лабораторной процедурой, исчезают после короткой дремы протяженностью всего несколько минут и даже секунд.
Все обилие лекций, семинаров и прочих форм вербальной коммуникации не идет в сравнение с публикацией статьи в научном журнале. Но хорошо известно, что сам процесс написания статьи повергает ученого в уныние и тоску и заставляет отвлекаться на различные посторонние занятия – ставить бессодержательные эксперименты, подбирать лишенный функциональности и ненужный справочный аппарат и даже, в предельных случаях, посещать заседания всяких комитетов («Если я не буду время от времени бывать на заседаниях комитета общественной безопасности, все решат, что я вор»). Традиционно нежелание ученых писать статьи объясняют тем, что приходится частично жертвовать текущими исследованиями, но истинная причина заключается в том, что написание статьи – написание вообще чего угодно, даже мольбы о выделении средств, дабы лаборатория оставалась на плаву – представляет собой настоящее испытание для ученого (мы-то знаем, что не слишком хороши в этом и не преуспели в освоении этого навыка).
Принято думать, что ученые обладают некоей врожденной способностью к написанию статей – ведь они прочитали столько статей других! (Точно также, от молодых преподавателей принято ожидать умения читать лекции – ведь они столько их прослушали в бытность студентами!)
Пусть меня обвинят в неуважении к профессии, но я скажу прямо: большинство ученых не понимает, как надо писать статьи. Если только стилистика не выдает l’homme meme[80], научные статьи производят впечатление, что их авторы ненавидят писать и торопились поскорее отделаться от этой необходимости. Единственный способ научиться писать состоит прежде всего в том, чтобы читать как можно больше, изучать качественные образцы – и практиковаться. Причем я не имею в виду ту практику, к которой обыкновенно принуждают юных пианистов. Нет, речь о том, чтобы откликаться и писать всякий раз, когда журналы просят статьи, а не придумывать оправдания для отказа; писать и переписывать до тех пор, пока содержание материала не окажется понятным для постороннего и пока не выработается стиль – пусть не литературный, но хотя бы не прежнее топорное, неудобоваримое изложение. Хороший стилист никогда не создаст у читателя впечатление, будто тому приходится ступать босыми ногами по битому стеклу или брести по грязи. Кроме того, следует учиться писать как можно естественнее – образно выражаясь, не надевать выходной костюм каждый день, но при этом не рядиться в обноски уличной речи; писать нужно так, как ты отвечаешь на вопрос главы факультета или иной начальствующей персоны, которая интересуется ходом твоих исследований.
Разумеется, никакое количество запретов не породит положительного результата, но все же перечислю практики, которых определенно стоит избегать. В частности, из немецкого языка в американский английский проникла практика употребления отглагольных существительных, и порой их даже, так сказать, нанизывают друг на друга, производя на свет чудовищное нагромождение, грозящее вот-вот развалиться. Опытный лингвист (правда, известный любитель преувеличивать) поведал мне однажды, что в немецком имеется одно громоздкое существительное, заменяющее нашу фразу «вдова человека, который продавал билеты со скидкой на посещение зоопарка по воскресеньям». Это, конечно, байка, но она отлично иллюстрирует мой посыл, и, пусть мне самому, хвала Небесам, не попадались фразы вроде «vegetable oil polyunsaturated fatty acid guinea pig skin delayed type hypersensitivity reaction properties»[81], должен признать, что порой встречаю в научных статьях лишь чуть менее пугающие словесные конструкции. Именно поэтому многие редакторы журналов сознательно ограничивают длину статей, и ученый, способный употребить одно слово взамен целого десятка, наверняка будет ими обласкан.
Другое важное правило (важное как минимум для медицинских специалистов) заключается в том, что нельзя упоминать об инфицировании мышей, крыс или иных лабораторных животных. К слову, найдется мало игл, достаточно крупных для того, чтобы инфицировать мышей. («Мышей инфицировали кроличьим сывороточным альбумином в сочетании с адьювантом Фрейнда» – читаем мы в статье и сразу слышим голос возмущенной общественности: «Да разве так можно?!») Допускается делать мышам инъекции или вводить какие-то препараты. Скажете, я придираюсь? Быть может, и да, однако изобилие подобных стилистических погрешностей в тексте статьи, сколь угодно внятной и значимой, создает ощущение неряшливости. Также следует по возможности отказываться от клишированных словосочетаний («роль, которую играют адренокортикальные гормоны в обеспечении иммунитета»); почему бы не написать просто: «Адренокортикальные гормоны влияют на…»? Еще обращайте внимание на предлоги и предложные обороты: регулирование электролитов в теле осуществляется надпочечниками, а не при посредстве надпочечников, и мы терпимы (или нетерпимы) к ошибкам, а не в ошибках вкуса – и т. д.
Будем помнить и о том, что стилистически правильная статья по теме всегда окажется короче стилистически неверной. Кто, кроме Уинстона Черчилля, мог сказать столько всего несколькими словами, воспроизводя замечание милорда Бэкона в адрес своего амбициозного политического соперника: «Он ведет себя как обезьяна – чем выше забирается, тем больше показывает зад»[82].
Но если молодой ученый хочет следовать образцам для подражания, кому и в чем ему подражать? Тут подойдет любой технически искушенный автор, особенно тот, кем восхищается публика и кого она готова читать. Вдобавок отлично годится беллетристика и прочая «неспециальная» литература: скажем, Бернард Шоу замечательно составлял предложения, а некоторые пассажи Конгрива[83] удивительно хороши; но прежде всего я советую изучать творчество тех, кто пытался объяснить нечто непонятное и донести свое мнение до читателей. Далеко не все философы соответствуют этой характеристике, но в целом их творения вполне можно признать образцовыми, и в первую очередь я рекомендую сочинения тех, кто числился профессорами философии лондонского Университетского колледжа – А. Дж. Айера, Стюарта Хемпшира, Бернарда Уильямса и Ричарда Уоллхайма, среди прочих. Еще полезно присмотреться к эссеистам: трактаты Бэкона великолепны, да и отдельные сочинения Бертрана Рассела (те же «Заметки скептика») написаны очень хорошо. То же самое относится ко многим работам Дж. Б. Холдейна, ныне почти не переиздаваемым. А джонсоновские «Жизнеописания поэтов» остаются непревзойденными по серьезности темы, остроумию и глубокому проникновению в суть предмета.
В англоговорящем мире (быть может, в той же Франции все обстоит иначе) от научных и философских сочинений сегодня не требуется упражнений в риторике, это даже возбраняется, но ранее, когда еще тлел конфликт между стилем и сутью, средством и содержанием[84], доктор Джозеф Гленвилл (1636–1680), член Королевского общества, полагал необходимым наставлять естествоиспытателей в стилистике. Ученый труд, как говорится в его «Plus Ultra»[85], должен быть «мужественным по духу и одновременно простым… учтивым и твердым, подобно камню»; этот труд не следует портить «обрывками латыни и цитатами не к месту… а также… пытаться внести живость за счет несообразных или неподобающих выражений».
Конечно, большая часть этих наставлений успела устареть, как и советы Эбрахама Каули в оде Королевскому обществу, где содержится призыв не допускать «пестрых картин и пышных одежд». В ту пору длинные волосы вышли из моды, короткие стрижки сделались отличительным признаком радикальных пуритан, которые приложили столько усилий к тому, чтобы научная революция оказалась востребованной обществом. Возьмем, к примеру, начальные абзацы расселовских «Заметок скептика», в которых он излагает свои намерения по отношению к тексту. Трудно вообразить себе более ясный стиль письма, более емкий и более точный; отмечу, кстати, близость текста к манере Рассела говорить – фактически слышишь его суховатый, слегка язвительный тон:
Мне хотелось бы представить благосклонному вниманию читателя гипотезу, которая, боюсь, может показаться на первый взгляд чрезмерно парадоксальной и даже опасной. Эта гипотеза такова: нежелательно верить во что-то в отсутствие доказательств обоснованности подобной веры. Разумеется, я должен признать, что, если подобные воззрения распространятся, нашу общественную жизнь и политическую систему ожидает полное преображение; поскольку же обе выглядят на сегодняшний день безупречными, это говорит против моей гипотезы. Также я сознаю (что более важно), что эта точка зрения приведет к сокращению доходов ясновидцев, издателей, епископов и всех прочих, кто живет иррациональными страхами людей, ничем не заслуживших благополучия ни при этой, ни в загробной жизни. Но все же, вопреки этим существенным препятствиям, я полагаю, что мой парадокс подлежит распространению – и намерен этого добиваться.
Готовя статью, молодой ученый должен отчетливо представлять себе, для кого он пишет. Проще всего воображать, будто обращаешься к своим ближайшим коллегам – и, помимо них, к людям, которые занимаются исследованиями в той же области, что и ты сам. Но это, конечно, далеко не весь круг читателей. Ученому нужно понимать, что умудренные опытом и знаниями старшие коллеги тоже могут в поисках литературы для интеллектуального развлечения заинтересоваться тем, что он написал. Более того, неизбежно наступит пора, когда доброжелатели и недоброжелатели начнут оценивать этого ученого по его опубликованным работам. Те и другие будут в полном праве выражать недовольство – зачастую так и происходит – тем фактом, что не понимают, чему посвящена статья и зачем автор вообще предпринял свое исследование. Поэтому статью надлежит начинать с объяснительного абзаца, где описываются сама исследовательская задача и те способы, какими автор надеется ее разрешить.
Необходимо приложить все усилия к тому, чтобы составить толковое резюме статьи, с использованием всего отведенного под него в журнале места (обычно одной пятой или одной шестой от общего объема текста), и составление резюме бросает серьезнейший вызов литературному мастерству автора, особенно сегодня, когда «емкий стиль» отброшен большинством научных заведений и университетов вследствие опасений по поводу того, что такая «дрессура» может негативно сказаться на творческом потенциале ученых. Составление резюме требует от автора умения выделять главное и распределять текст пропорционально; понимать, что действительно важно, а что можно опустить. При этом существуют определенные правила для резюме: полагается начинать с формулирования гипотезы, выносимой на обсуждение, и заканчивать оценкой ее обоснованности. Нет ничего более жалкого, чем фразы вроде «Рассматривается связь полученных результатов с этиологией брайтовой болезни». Если такая связь действительно рассматривается, итоги рассмотрения тоже следует отразить в резюме. А если нет, о ней лучше не упоминать. Подготовка резюме – это деятельность, отмечу, на которую молодому ученому полезно время от времени вызваться добровольно. Даже под руководством опытного редактора, который просмотрит материал перед публикацией, это отличное упражнение в писательском мастерстве.
Количество позиций в списке литературы (будьте всегда скрупулезны в соблюдении правил и требований конкретного журнала) должно быть достаточным и необходимым; стремление насытить текст ссылками на публикации столь давние, что библиотекари давным-давно убрали их в дальние помещения, может быть воспринято как признак научничества (см. главу 6). Разумеется, предшественникам нужно воздавать должное уважение, но некоторые имена настолько, что называется, на слуху, а некоторые идеи настолько хорошо известны, что само отсутствие упоминаний о них послужит проявлением уважения, в отличие от прямого цитирования. Впрочем, в цитировании вообще требуется осмотрительность: комплимент одному может оказаться упреком другому.
Редактор журнала способен отвергнуть статью, излагающую результаты хорошо выполненной работы, по множеству причин. Издатели научных журналов стремятся продемонстрировать, что их буквально осаждают просьбами напечатать тот или иной материал, и чаще всего причиной для отказа в публикации выступает чрезмерная затянутость текста. Еще журналы не любят ссылок на литературу, которая никак не фигурировала в тексте статьи. Если случай и вправду таков, значит, статью отвергли заслуженно. Как бы то ни было, отказ от публикации всегда больно уязвляет, но я бы советовал подать статью в другой журнал, а не пытаться оспаривать это решение. Бывает, что редакторы исходят из каких-то личных соображений и им доставляет удовольствие ущемить гордость конкретного ученого; да и попытки переубедить редакторов, как правило, слишком утомительны, причем чаще всего они заканчиваются лишь тем, что редактор начинает видеть в авторе параноика.
О внутренней структуре статьи скажу только, что начинать нужно с объяснительного параграфа, где характеризовалась бы научная проблема, привлекшая внимание автора. Последовательность изложения обыкновенно выбирается таковой, чтобы у читателя возникала иллюзия индуктивного процесса мышления (см. главу 11). При таком изложении в разделе «Методы» описываются, порой в ненужных подробностях, технические процедуры и реагенты, которыми пользовался автор, а иногда добавляется раздел «Предыдущие исследования», где показывается, как другие ученые вслепую и на ощупь брели к той истине, каковую автор теперь открывает. Лично меня коробит, когда научная статья в подобной стилистике содержит раздел с названием «Результаты»: обычно там приводятся фактические сведения, без всяких объяснений по поводу того, откуда взялись данные наблюдений или почему был проведен один эксперимент, а не другой. Далее идет раздел с названием «Обсуждение», где автор вываливает на читателя все шарады, какие он намерен разгадать, и сортирует информацию, полученную сугубо объективными способами, дабы понять, насколько она содержательна. Перед нами индукция, доведенная до абсурда, наглядное воплощение убежденности в том, что научные изыскания представляют собой компиляцию фактов посредством логических манипуляций, из чего, как предполагается, должно проистекать приумножение знания. Это разделение текста на «Результаты» и «Обсуждение» можно счесть аналогом той прославленной редакционной политики многих достойных уважения газет, согласно которой новости отделяются от комментариев к ним, но, на мой взгляд, между этими примерами нет ничего общего. Появление раздела «Обсуждение» в научной статье обусловлено исключительно свойственным повседневной жизни стремлением утаивать часть полезной информации. По сути, это произвольное разделение раскалывает на части единый процесс мышления. Как я уже сказал, тут нет ничего общего с отделением новостей от комментариев, ведь в газетах новости и комментарии к ним могут существенно различаться.
Ученый, справившийся с подготовкой текста (как обычно говорят, сочинивший статью, хотя здесь мы, скорее, говорим о работе, а не о творчестве), должен гордиться собой – дескать, эта статья «заставит публику разинуть рты». Пожалуй, если автор материала не испытывает подобных эмоций, это означает, что он малодушничает – или, наоборот, мыслит предельно трезво.
В мою бытность директором Национального института медицинских исследований некий молодой коллега написал открытое письмо в журнал «Нейчур», признанный источник публикации важных научных новостей; он считал этот текст крайне важным и настолько полезным для всего человечества, что не доверил его пересылку почте, а решил доставить лично. Что ж, позднее его открытое письмо, к сожалению, затерялось в редакции, и ему пришлось сочинять текст заново. На сей раз он воспользовался услугами почты. Мы все, люди его окружения, думали, что в предыдущем случае он просто сунул письмо в щель под дверью редакции – и оно угодило под половик. Мораль: полагайтесь на общепринятые каналы коммуникации.
Поделиться книгой: