Помоги проекту - поделись книгой:
Питер Брайан Медавар
Советы молодому ученому
Peter B. Medawar
ADVICE TO A YOUNG SCIENTIST
© Sir Peter Medawar, 1979
© Издание на русском языке AST Publishers, 2020
Предисловие редактора
Фонд Альфреда П. Слоуна[1] на протяжении многих лет спонсирует мероприятия, направленные на ознакомление широкой публики с научными достижениями и лучшее понимание науки. В этой области крайне затруднительно оценить, насколько эффективно расходуются вкладываемые средства. Наука в текущем столетии невероятно усложнилась. Научные утверждения опираются на контекст, охватывающий порой едва ли не четыре столетия дерзких экспериментов и смелого теоретизирования; ее достижения подчас можно выразить только на языке математики. А потому понимание науки – та цель, каковая представлялась вполне разумной еще всего столетие назад, – сегодня выглядит чуть ли не химерой.
Но все же понимание общего подхода к науке, в отличие от понимания конкретных концепций и теорий, безусловно, доступно всем и каждому. В конце концов, наукой ведь занимаются люди, живущие с нами бок о бок; они, так же как мы, ходят каждый день на работу и возвращаются домой и вдохновляются надеждами и чаяниями, общими для всего человечества. Подобно большинству из нас, иногда они добиваются успехов, а иногда терпят досадные и болезненные поражения. В науке, конечно, имеются собственные правила и собственные традиции, но постижение научного подхода как такового доступно всем именно потому, что этот подход в основе своей является сугубо человеческим. А такое постижение неизбежно влечет за собой ряд прозрений относительно плодов конкретных научных изысканий.
Учитывая сказанное, фонд Слоуна пригласил ряд ведущих ученых современности поделиться с широкой аудиторией своими научными биографиями. В каждом случае автор волен выбирать стиль изложения: один предпочитает автобиографический очерк, другой предлагает читателю серию научно-популярных статей, третий и вовсе рассказывает не о себе, а о научном сообществе, членом которого ему довелось быть. При этом каждый автор является неоспоримым авторитетом в конкретной дисциплине. Слово «наука» здесь понимается довольно широко: мы не сводим все исключительно к естественным наукам, и наши авторы пишут не только о физике, химии или биологии, но также об экономике и антропологии.
Роль фонда заключается в организационной подготовке и предоставлении финансирования – в объемах, необходимых для публикации указанных материалов. Фонд выражает искреннюю признательность и благодарит за усердный труд консультативный совет под председательством доктора Роберта Синшаймера, ректора Калифорнийского университета в Санта-Крузе; в состав совета входят доктор Говард Хайат, декан школы общественного здравоохранения (Гарвард), доктор Марк Кац, профессор математики Рокфеллеровского университета, доктор Дэниел Макфадден, профессор экономики Массачусетского технологического института, профессор Роберт Мертон из Колумбийского университета, доктор Джордж Миллер, профессор экспериментальной психологии в Рокфеллеровском университете, профессор Филип Моррисон из Массачусетского технологического института, доктор Фредерик Терман, почетный проректор Стэнфордского университета, Артур Сингер и Стивен Уайт – представители фонда, а также Уинтроп Ноултон и Саймон Майкл Бесси как представители издательства «Харпер энд Роу».
Предисловие автора
Я попытался написать такую книгу, которую мне самому было бы интересно прочесть в начале моего научного пути (а было это так давно, что многие нынешние читатели еще не родились; прошу отметить, что это отнюдь не снисходительное похлопывание по плечу, а всего-навсего констатация того факта, что нынешние ученые в массе своей довольно молоды, да и всякий, кто активно занимается научными исследованиями, вовсе не считает себя стариком).
Вдобавок я отлично сознаю, что очутился в компании шекспировского Полония, лорда Честерфилда и Уильяма Коббета, пичкавших молодое поколение своими советами[3]. И пусть их советы не предназначались именно молодым ученым, некоторые из них могут оказаться полезными всем. Наставления Полония сводятся преимущественно к призывам проявлять благоразумие, и, хотя поневоле вспоминается желание Лаэрта поскорее улизнуть от отца («Почтительно прощаюсь, господин мой»[4]), нельзя не признать, что эти призывы не лишены смысла.
Советы лорда Честерфилда затрагивают в основном поведение и манеры, и прежде всего – умение завоевывать благорасположение власть имущих. Разумеется, они малопригодны для тех кругов, где вращаются ученые, – и это, пожалуй, к лучшему, поскольку такая обходительность удостоилась сокрушительного удара от столпа английской словесности. Честерфилд, как заявил доктор Джонсон[5], учит манерам распорядителя танцев и морали потаскухи.
Советы Коббета носят в первую очередь этический характер, но отчасти охватывают и манеры. Коббет не сравнится с доктором Джонсоном в поразительной силе ума, однако в одном абзаце его сочинений здравого смысла ровно столько же, сколько в любом другом абзаце английской прозы вообще. Словом, моему читателю может показаться, что взгляд кого-либо из перечисленных авторитетов устремляется на него с той или иной страницы данной книги, ибо едва ли возможно сочинить книгу советов, не подпав под влияние этой великолепной троицы.
Цель и предназначение этой книги объясняются во введении, но я лишний раз хочу уточнить, что она адресована не только ученым – я писал для всех, кто так или иначе занимается исследовательской деятельностью. Более того, эта книга – не только для молодых: не взяв с читателя ни единого лишнего гроша, автор и издатель осознанно включили в текст несколько абзацев с советами для тех, кто постарше. Скажу честно, мне воображалась и другая аудитория: люди, далекие от науки, но по какой-либо причине проявляющие интерес к фигуре ученого, к заботам и прорывам ученых, к побудительным мотивам, душевным состояниям и озарениям представителей этой профессии.
Любой фрагмент текста, который будет воспринят читателем как наиболее удачный и обращенный лично к нему, надлежит считать именно таковым, а любой другой фрагмент, излагающий банальные для читателя истины, надлежит признавать неинтересным и пропускать без зазрения совести.
На протяжении работы меня постоянно раздражало отсутствие в нашем языке общих местоимений, которые относились бы к обоим полам одновременно, и приходилось употреблять общепринятые формулировки; следовательно, когда встречаются местоимения «он» или «его», их можно и нужно толковать также, как «она» и «ее». В главе 5 совершенно недвусмысленно объясняется, что все, сказанное мною, применимо к женщинам, если это применимо к мужчинам.
Неудивительно, что книга подобного рода не в состоянии обойтись без изложения персональной «философии», раз уж мы рассуждаем о месте науки как таковой и месте ученых в нашем мире. Предупреждаю сразу, что на страницах книги очень часто высказывается мое личное мнение, и заранее прошу прощения и снисхождения. В годы войны в Великобритании дикторы на радио для налаживания контакта со слушателями нередко использовали такие вот формулировки: «Вы слушаете девятичасовые новости, и с вами Стюарт Хибберд». О стилистике и содержании данной книги я могу сказать лишь следующее: «Такова моя точка зрения, и я вам ее излагаю». Выражения «точка зрения» и «мнение» я использую для того, чтобы подчеркнуть, что мои рассуждения и выводы не подкреплены обширными социологическими исследованиями и не являются гипотезами, которые успели пройти испытание критикой и временем. Это всего-навсего персональные суждения, но я смею надеяться, что некоторые из них рано или поздно заинтересуют социологов и сподвигнут их на проведение соответствующих опросов.
Опыт, позволивший мне написать такую книгу, можно вкратце охарактеризовать следующим образом. На протяжении многих лет я преподавал в Оксфорде, еще в ту пору, когда единственный наставник целиком и полностью отвечал за интеллектуальное развитие своих подопечных (это было восхитительно для всех). Хороший наставник обучал своей дисциплине во всей ее полноте, не ограничиваясь сугубо той ее частью, в которой лично он был заинтересован или, что называется, особо подкован; он не «дозировал фактографическую информацию», что, на мой взгляд, почти бессмысленно, а старался направлять, стимулировать и побуждать к самостоятельным размышлениям. Позднее я возглавлял преподавательский штат – в университете Бирмингема, а потом в лондонском Университетском колледже. Затем я занимал пост главы Национального института медицинских исследований, ведущего научно-исследовательского учреждения, где трудились многочисленные ученые всех возрастов, званий и степеней.
Везде и всюду я пристально и с неослабевающим интересом наблюдал за происходящим вокруг. Да и сам, уж поверьте, был когда-то молод.
Ладно, покончим с самовосхвалением. Хочу выразить глубокую признательность за поддержку фонду Альфреда П. Слоуна, чьими радениями процесс написания этой книги удалось легко и просто встроить в активную профессиональную жизнь ученого. Это желание фонда, а не мое собственное, чтобы, предостерегая или обращая на что-либо особое внимание читателя, я приводил примеры из своего опыта – гораздо чаще, чем мне хотелось бы самому.
Специфические условия моей жизни таковы, что никакая письменная работа для меня не была бы возможной без поддержки и дружеского плеча моей супруги[6]. Пусть данная книга представляет собой результат сольных усилий, моя жена также ее читала перед отправкой в издательство, поскольку я привык безоговорочно доверять литературному «слуху» и вкусу супруги.
К публикации текст подготовила мой секретарь и помощник миссис Хейс.
Хочу также отдельно и искренне поблагодарить нескольких своих близких друзей – за радушие и неистощимое терпение с их стороны, пока я писал и диктовал эту книгу. Джин и Фридрих Дейнхарт, Барбара и Оливер Пул, Памела и Иэн Макадам – спасибо вам!
1
Введение
В этой книге я истолковываю понятие «наука» достаточно широко, применительно ко всякой исследовательской деятельности, конечной целью которой является лучшее понимание окружающего мира. Такую изыскательскую деятельность принято именовать «исследованиями», и я буду говорить преимущественно об исследованиях, пускай они составляют лишь малую часть научной и научно ориентированной деятельности, куда относятся также научное администрирование, научная журналистика (которая приобретает все большее значение благодаря развитию науки), преподавание науки, контроль и выполнение множества промышленных процессов, в особенности при производстве лекарств, оборудования и прочих изделий, равно как и тканей и иных предметов потребления.
В Америке, согласно недавней переписи, 493 000 человек считают себя учеными; это очень много, даже если уменьшить цифру до 313 000 человек за счет применения более строгих критериев классификации, принятой Национальным научным фондом[7]. Что касается Великобритании, здесь ученых почти столько же, если выводить пропорцию к общей численности населения. Министерство промышленности сообщило, что в 1976 году количество английских квалифицированных ученых составляло 307 000 человек, из которых 228 000 человек характеризовались как экономически активные. Десятью годами ранее соответствующие цифры были таковы: 175 000 человек и 42 000 человек. Количество ученых в мире оценивается в промежутке от 750 000 человек до 1 000 000 человек[8]. Большинство из них сравнительно молоды и все жаждут – или когда-то жаждали – советов и наставлений.
Я вовсе не намерен извиняться за то, что собираюсь сосредоточиться преимущественно на исследованиях. Я поступаю так сознательно, ибо аналогично поступил бы автор «Советов молодым писателям», сосредоточившись на творческом воображении, а не на вспомогательных процессах (печать, публикация, критика), сколь бы важны они ни были. При этом, хотя исследования в области естественных наук будут для меня главной темой, я всегда помню и буду иметь в виду научные исследования вообще, а потому сказанное мною равно применимо, в чем я убежден, к социологии, антропологии, археологии и «поведенческим наукам», а не только к миру лабораторий, пробирок и микроскопов. Я стараюсь не забывать о том, что род человеческий представляет собой, если угодно, передовую фауну окружающего мира, и наша задача – постичь этот мир как можно лучше.
На самом деле не так-то просто и не всегда необходимо провести строгое разграничение между «полноценными» учеными-исследователями и теми, кто выполняет подобные исследования, скажем так, механически. Среди почти полумиллиона тех, кто называет себя учеными, наверняка найдутся люди, которые выполняют примерно те же функции, что и сотрудники любого крупного общественного бассейна, где строго следят за соблюдением правил: эти люди проверяют концентрацию водорода и железа в воде и отслеживают рост бактериальной и грибковой флоры. Я слышу будто наяву презрительные смешки в ответ на притязания таких людей тоже считаться учеными.
Но погодите! Ученый – тот, кто занимается наукой. Если сотрудник бассейна разумен и амбициозен, он может добиться некоторых научных успехов, почитать статьи и книги по бактериологии и медицинской микологии в публичной библиотеке, походить на занятия в вечерней школе, где ему подробно объяснят, что теплая и влажная среда бассейнов, столь притягательная для людей, одновременно способствует зарождению и росту микроорганизмов. И наоборот, хлор и хлориды, истребляющие бактерии, не менее опасны для людей. Мысли этого человека вполне могут обратиться к вопросу, как справиться с бактериями и грибками без чрезмерных затрат со стороны владельца бассейна и без отпугивания клиентов. Возможно, он начнет ставить любительские эксперименты, чтобы выявить наилучший способ очищения воды. Так или иначе он обнаружит прямую связь между плотностью микроорганизмов в бассейне и количеством посетителей бассейна, будет экспериментировать с концентрацией хлора, не раздражающей посетителей, и т. д. Занимаясь всем вышеперечисленным, он станет действовать как ученый, а не как «простой» наемный работник. Здесь важно именно стремление разобраться в сути дела – конечно, в рамках доступных возможностей – и предпринять шаги, которые допустимо предпринимать. По этой причине я далеко не всегда провожу строгое разграничение, тем более классовое (см. главу 6), между «чистой» и прикладной наукой, а возникающие тут недоразумения, к слову, нередко объясняются непониманием смысла определения «чистая».
Новичок в науке неминуемо прочитает или услышит, что такой-то ученый сделал то-то, а такой-то ученый – вот это, как и подобает настоящим ученым. Не нужно верить подобным речам. Настоящий ученый, единственный и неповторимый – это фикция. На свете множество ученых, и они разнятся между собой по темпераменту ничуть не меньше, чем врачи, юристы, церковники, прокуроры или сотрудники бассейнов. В моей книге «Искусство находить решения» я выразил эту мысль так:
Ученые суть люди чрезвычайно различных темпераментов, занятые разными делами и ведущие разнообразную деятельность. Среди ученых есть коллекционеры, классификаторы и дотошные каталогизаторы; многие по темпераменту тяготеют к сыщикам и авантюристам-первооткрывателям; некоторые из них – подлинные художники, а другие – просто ремесленники. Есть ученые-поэты, ученые-философы и даже несколько ученых-мистиков. Так какой общий склад ума или какой общий темперамент присущ, как считается, всем этим людям? Ученые, так сказать, до мозга костей встречаются крайне редко, а многие из тех, кого действительно можно причислить к ученым, обычно занимаются каким-то другим делом.
Помнится, перечисляя поименно специалистов, причастных к изучению кристаллической структуры ДНК, я сказал, что поистине трудно вообразить коллектив, члены которого были бы менее схожими по происхождению, образованию, воспитанию, поведению, облику, стилю и целям в жизни, чем Джеймс Уотсон, Фрэнсис Крик, Лоуренс Брэгг, Розалинд Франклин и Лайнус Полинг[9].
Под словом «мистик» я подразумеваю тех немногочисленных ученых, которые получают извращенное удовольствие от наличия на свете чего-то неведомого и которые используют наше невежество как предлог для побега за четко очерченные границы позитивизма в область «рапсодических» умозрений; увы, после слов «несколько ученых-мистиков» мне следовало бы добавить – «и ряд откровенных мошенников».
Среди последних больше всего мне запомнился тот, который позаимствовал фотографии и целые абзацы текста из работы коллеги и вставил все это в свою конкурсную статью, направленную в один из университетов. В составе жюри конкурса оказался тот самый ученый, чья работа подверглась столь грубому «препарированию» и плагиату. Последовал громкий скандал, но, к счастью для проходимца, учреждение, где он числился, приложило все старания к тому, чтобы этот скандал не выплеснулся за пределы академического мирка. Мошенника тут же «перевели» в другое научное учреждение, где он благополучно продолжил свою мошенническую плагиаторскую деятельность. Интересно, мучила ли его совесть? По правде сказать, не представляю, какой склад ума позволяет вести подобную жизнь.
Подобно большинству своих коллег, я не нахожу такое мошенничество чем-то не поддающимся объяснению; как мне видится, перед нами чистейшей воды злодейство, на которое ученый способен ничуть не меньше, нежели представитель любой другой профессии. Зато меня не перестает удивлять та разновидность мошенничества, которая фактически лишает профессию ученого всяческой притягательности, чести и достоинства.
Повторюсь – нет такого существа, как единственный и неповторимый ученый; точно так же нет заведомого ученого-злодея, как бы ни убеждали нас в обратном выдумки вроде «Чайнамена»[10] и еще более низкопробные современные поделки, где «ученый» выводится именно как злодей. Готическая литература отнюдь не ограничивается сочинениями Мэри Шелли и миссис Энн Радклифф[11]. Но сегодня в культуре ученые-злодеи прямо-таки кишмя кишат («Скоро весь мир окажется в моей власти!», причем эту фразу обязательно произнести с сильным центральноевропейским акцентом). Полагаю, некоторая толика страха, испытываемого публикой в отношении ученых, проистекает из нашего пассивного смирения с такими вот литературными и культурными образами.
Мне кажется, что клише ученого-злодея способно отпугнуть кое-кого из молодых и помешать им влиться в наши ряды; но стоит помнить, что сегодняшний мир вывернулся едва ли не наизнанку, а потому едва ли не стольких же привлекает этакая карьера в злодействе.
Вообще же образ ученого-злодея еще менее жизнеспособен и реалистичен, чем другой образ, восходящий к заре литературы воспитания: речь о целеустремленном и исключительно сосредоточенном человеке, который, не заботясь о себе и близких и не взыскуя материальной награды, ведет поиски истины ради интеллектуального и духовного прорыва. Нет, ученые тоже люди, как прекрасно показал Ч. П. Сноу[12]; каковы бы ни были конкретные побудительные мотивы для карьеры в научных исследованиях, прежде всего ученый должен хотеть стать ученым. Пожалуй, я, в своем желании доказать, что нельзя недооценивать тяготы и разочарования ученой жизни, мог уделить им чрезмерное внимание, однако не будем забывать о восторге открытия и обретения награды (я не имею в виду, хотя и не отвергаю, награду материальную) наряду с удовлетворением от не понапрасну прожитой жизни.
2
Хватит ли у меня способностей, чтобы стать ученым?
Люди, считающие себя пригодными к научной жизни и деятельности, порой приходят в смятение вследствие, если цитировать сэра Фрэнсиса Бэкона, «отчаяния людей и предположения невозможного», ибо «даже разумные и твердые мужи совершенно отчаиваются, размышляя о непознаваемости природы, о краткости бытия, об обмане чувств, о слабости суждения, о трудностях опытов и тому подобном»[13].
Не существует способа достоверно выяснить заранее, обеспечат ли прелести жизни, посвященной поискам истины, возможность новичку справиться с досадой от провалившихся экспериментов и преодолеть разочарование и раздражение, когда вдруг обнаруживаешь, что идеи, которым ты привержен, лишены научных оснований.
За свою жизнь мне дважды довелось потратить два утомительных и бесплодных с точки зрения года на попытки отыскать доказательства в пользу гипотез, которые мне самому были чрезвычайно дороги, но оказались необоснованными; подобные испытания исключительно тяжелы для ученых – ты словно попадаешь в полосу затяжного дождя, ощущаешь непреходящее уныние и полное бессилие. Именно память об этих малоприятных моментах побуждает меня советовать молодым ученым следующее: всегда нужно рассматривать несколько гипотез – образно выражаясь, накладывать несколько стрел на тетиву – и быть готовым отказаться от них в случае, если факты будут их опровергать.
Особенно важно для новичков не поддаваться стародавним представлениям о нелегкой доле научных сотрудников. Что бы там ни говорили, а жизнь ученого восхитительна, в немалой степени наполнена страстью, но если измерять ее в количестве часов, то, пожалуй, да, наука и впрямь может показаться весьма обременительным и даже изматывающим занятием. Кроме того, такая жизнь почти наверняка будет непростой для мужа или жены ученого и для его/ее детей, ведь им предстоит жить бок о бок с одержимым, чью маниакальную увлеченность они вряд ли разделяют (см. подробнее в главе 5).
Новичку следует стиснуть зубы и держаться – пока он не осознает, восполняют ли ему вознаграждения и достижения научной жизни те разочарования, с которыми он неизбежно сталкивается; впрочем, стоит ученому испытать восторг открытия и ощутить удовлетворение от успешного завершения по-настоящему сложного эксперимента – стоит ему познать ту обширную глубинную эмоцию, которую Фрейд именовал «океаническим чувством»[14] и которая служит наградой за всякое реальное проникновение в суть вещей, – как он оказывается, что называется, на крючке и уже не желает иной жизни.
Но прежде всего спросим себя – что подталкивает человека к тому, чтобы стать ученым? Пожалуй, здесь было бы полезно услышать мнение психологов. Как утверждала Лу Андреас-Саломе[15], одним из наглядных проявлений этого стремления (уж простите, но она рассуждала об «анальном эротизме») является внимание к мельчайшим подробностям; правда, в целом ученые не грешат чрезмерной дотошностью, да и, по счастью, последняя вообще редко требуется. Принято считать, что в основе научных трудов лежала и лежит любознательность. Лично мне эта расхожая мудрость всегда казалась неподходящим мотивом, тем более что вместо любознательности нередко говорят о любопытстве. Как известно, «любопытство сгубило кошку» (помните такую поговорку?), тогда как деятельная, а не праздная пытливость ума могла бы найти лекарство для спасения умирающего животного.
Большинство знакомых мне талантливых ученых обладает качеством, которое я не постесняюсь охарактеризовать как «исследовательский зуд». Иммануил Кант в свое время писал о «неустанном стремлении» обрести истинное знание, пусть и приводил не слишком убедительное обоснование: дескать, природа не наделила бы человека такой жаждой, не будь у нас возможности ее удовлетворить. Насколько я могу судить, отсутствие понимания всегда вызывает обеспокоенность и недовольство, причем эти ощущения знакомы не только ученым, но и обычным людям – иначе как объяснить то облегчение, которое они ощущают, когда узнают, что некое загадочное и тревожащее явление поддается объяснению? Нам важно не знание само по себе, а удовлетворение от обретенного знания. Фрэнсис Бэкон и Ян Амос Коменский, два философа-основоположника современной науки, на сочинения которых я часто ссылаюсь, принесли людям факелы познания. Быть может, то беспокойство, о котором я пишу, есть взрослый аналог детской боязни темноты, а данную боязнь, как полагал Бэкон, возможно прогнать лишь «огнем природы».
Меня часто спрашивают: «А что побудило сделаться ученым конкретно вас?» Честно сказать, я вряд ли в состоянии дать вразумительный ответ на этот вопрос, поскольку уже почти не помню те времена, когда жизнь ученого еще не казалась мне самым восхитительным занятием на свете. Безусловно, на меня оказали немалое влияние книги Жюля Верна и Герберта Уэллса, наряду с теми далеко не всегда бестолковыми популярными энциклопедиями, которые частенько попадаются в руки детям, читающим взахлеб и все подряд. Также назову научно-популярные издания, дешевые («шестипенсовые», как обычно говорят, хотя на самом деле они стоили десять центов) книги о звездах, атомах, Земле, океанах и прочем. К слову, я действительно боялся темноты – и, если верна проведенная выше параллель между детскими страхами и поведением взрослых, это тоже помогло.
Некоторых новичков, а в особенности некоторых женщин, склонных в силу социально обусловленной (но вряд ли оправданной) привычки к самоуничижению, может тревожить вопрос: а хватит ли им, грубо говоря, мозгов на занятия наукой? Смело могу сказать, что нет нужды изводить себя этим вопросом, ибо чтобы стать хорошим ученым, совершенно не обязательно обладать поразительными (убийственными) умственными способностями. Конечно, препятствиями на пути к науке наверняка станут антипатия или полное безразличие к умственной деятельности и нетерпимость к абстракциям, однако ничто в экспериментальной науке не требует ни «отприродных» озарений, ни врожденного дара к дедуктивному мышлению. Без здравого смысла, разумеется, не обойтись, и хорошо бы обладать кое-какими старомодными добродетелями, которые сегодня, увы, вышли, как кажется, из употребления. Я имею в виду усердие, прилежание, целеполагание, умение сосредотачиваться и преодолевать преграды, встающие на пути, не опускать рук при неудачах – например, когда выясняешь после длительных и утомительных изысканий, что гипотеза, к которой ты уже прикипел всем сердцем, по сути своей ошибочна.
Ради успокоения смятенных умов я предлагаю тест на интеллект, который позволит выявить разницу между здравым смыслом и теми ослепительными высотами ума, куда, как считается, порой забираются (должны забираться) ученые. Для многих людей отдельные фигуры на полотнах Эль Греко (прежде всего фигуры святых) выглядят неестественно высокими и худыми. Офтальмолог, чье имя упоминать не стоит, предположил, что это объясняется дефектом зрения художника: мол, Эль Греко видел людей именно так – и рисовал, как видел.
Насколько обоснованной является подобная интерпретация? Задавая этот вопрос и обращаясь порой к достаточно представительной академической аудитории, я обычно добавляю: «Всякий, кто мгновенно сообразит, что это объяснение – полная ерунда, причем ерунда скорее в философском, а не в эстетическом отношении, определенно умен. С другой стороны, тот, кто не поймет, что это чепуха, когда будет разъяснена ошибочность такого толкования, несомненно, глуп». Объяснение здесь эпистемологическое – то есть непосредственно связанное с теорией познания.
Допустим, наш художник страдал (что совершенно не исключено) от такой болезни, как диплопия: по сути, это когда перед глазами все двоится. Будь объяснение офтальмолога верным, художник рисовал бы, соответственно, двоящиеся изображения; но тогда, изучая собственные картины, разве не видел бы он по четыре фигуры вместо двух и не заподозрил бы неладного? Если уж обсуждать дефекты зрения, все фигуры, воспринимавшиеся художником как естественные (скажем так, репрезентирующие), должны восприниматься нами аналогичным образом, даже если мы сами страдаем от какого-то заболевания глаз; словом, если отдельные фигуры на полотнах Эль Греко выглядят неестественно высокими и худыми, это потому, что художник изобразил их так преднамеренно.
Я вовсе не собираюсь принижать значимость интеллектуальных навыков в науке, но сам скорее предпочту их недооценить, а не превозносить до степени, способной отпугнуть новичков. Различные области научных знаний требуют различных способностей, и, отказавшись выше от представления о некоем идеальном ученом, я вынужден далее отказаться и от представления о «науке» как некоей обобщенной единообразной деятельности. Чтобы коллекционировать и классифицировать насекомых, нужны способности, дарования и устремления, принципиально отличные (опять-таки, я не принижаю значимость и не хочу никого обидеть) от тех, какие необходимы в теоретической физике или в статистической эпидемиологии. Внутренняя иерархия науки – явное и откровенное выражение снобизма – ставит, конечно же, теоретическую физику выше составления таксономий насекомых, возможно, потому, что сама природа сильно облегчила нам коллекционирование и классификацию жуков и бабочек: здесь не нужны ни прорывы, ни пиршество интеллекта – ибо разве каждый жук не занимает отведенное ему природой место?
Всякое подобное рассуждение относится к «индуктивной мифологии», и любой опытный таксономист или палеобиолог уверит новичка, что правильное составление таксономий подразумевает упорство, умение мыслить логически и различать неявные сходства, а все это достигается опытом и силой воли, не позволяющей бросить начатое на полпути.
Так или иначе, большинство ученых не считают себя чрезвычайно мозговитыми; более того, некоторые даже любят выставлять себя этакими наивными дурачками. Впрочем, такое поведение обыкновенно объясняется желанием покрасоваться (или, если в голову закрадываются малоприятные подозрения, получить опровержение таковых со стороны). Безусловно очень многих ученых нельзя назвать интеллектуалами в полном смысле этого слова. При этом самому мне не довелось встречаться с теми, кого называют филистерами, если только не подразумевать под филистером человека, настолько подвластного мнениям литературных и художественных критиков, что он прислушивается к подобным мнениям гораздо чаще, чем они того заслуживают.
Поскольку множество экспериментальных научных дисциплин требуют умения обращаться с приборами и устройствами, в обществе господствует точка зрения, будто некая особая врожденная предрасположенность к механизмам необходима для занятий экспериментальной наукой. Еще считается, что необходимо стремление к бэконианским экспериментам (см. главу 9) – скажем, насущная внутренняя потребность узнать, что произойдет, если смешать и поджечь несколько унций серы, селитры и молотого древесного угля. Нельзя утверждать, что успешное проведение подобного эксперимента безоговорочно предвещает удачную исследовательскую карьеру, ибо учеными становятся лишь те, кто не добился результата в ходе опыта. Выяснять, справедливы ли указанные точки зрения относительно ученых, я предоставляю социологам науки. Сам же я уверен, что новичков не следует отпугивать, даже если они неуклюже обращаются с радиоприемниками или не в силах справиться с велосипедом. Эти умения не являются, если угодно, инстинктивными, врожденными; их можно освоить, как и развить ловкость пальцев. Зато категорически несовместимо с научной деятельностью восприятие ручного труда как недостойного или презренного занятия и вера в то, что ученый способен чего-то добиться, отложив в сторону пробирки и образцы, выключив бунзеновскую горелку[16] и усевшись за письменный стол в костюме и при галстуке. Еще плохо совместимо с настоящей наукой ожидание того, что исследования возможно проводить, отдавая распоряжения «простым смертным», которые будут беспрекословно выполнять твои повеления. За этой надеждой, за этим убеждением скрывается неспособность разглядеть в экспериментировании формы мышления и практическое воплощение мысли.
Новичок, который попробовал исследования «на вкус» и убедился, что ему скучно или все равно, должен распрощаться с наукой без всякого сожаления, не коря себя и не пытаясь как-то «приноровиться».
Понимаю, сказать-то легко, но на практике квалификации, необходимые ученому, зачастую настолько специализированы и обретаются за столь длительный срок, что они не позволяют ему заняться чем-то иным; в особенности это верно применительно к современной английской системе образования и в значительно меньшей степени справедливо для Америки, где университетское образование общего толка распространено куда шире, чем у нас[17].
Ученый, который покинет науку, может сожалеть об этом до конца жизни – или может радоваться свободе; во втором случае он, пожалуй, поступит правильно, если уйдет, но любые сожаления с его стороны будут тем не менее оправданными: сразу несколько ученых признавались мне с восторженным умилением, насколько приятно, когда тебе платят, порой вполне достойно, за такую всепоглощающую и приносящую глубокое удовлетворение деятельность, как научные исследования.
3
Что нужно исследовать?
Старомодные ученые скажут, что всякий, кому взбрело на ум задаться подобным вопросом, ошибся с выбором профессии, но такое восприятие больше относится ко временам, когда выпускника университета считали заведомо пригодным для самостоятельных исследований. Сегодня же все обстоит иначе, и практическое обучение «на производстве» является, по существу, незыблемым правилом: молодой и подающий надежды специалист еще на студенческой скамье подыскивает себе опытного наставника и рассчитывает набраться полезных навыков, одновременно получая степень магистра или доктора философии. (Эта степень – своего рода иммиграционное свидетельство, признаваемое почти всеми академическими институциями мира.) Но даже при этом ему предстоит сделать выбор – прежде всего найти себе «патрона» и решить, чем заниматься после получения степени.
Сам я проделал необходимые шаги по получению степени доктора философии в Оксфорде, выдержал экзамены и был сочтен достойным того, чтобы заплатить достаточно крупную по тем временам сумму за докторскую степень и обрести заветные «корочки», – но по зрелом размышлении решил обойтись без этих расходов. Отсюда, кстати, следует логичный вывод: человеческая жизнь вполне возможна и без докторской степени – к слову, эта степень была не слишком, мягко говоря, популярна в Оксфорде, когда я там учился; мой наставник Дж. З. Янг официальной степени не имел, хотя впоследствии был удостоен множества почетных степеней, обеспечивших ему академическую респектабельность[18].
Что касается выбора патрона, проще всего найти такого поблизости – например, декана или старшего преподавателя на факультете, где учится студент, если такой патрон заинтересован в учениках или лишней паре рабочих рук. Подобный выбор имеет то преимущество, что студенту не придется менять усвоенные мнения, место проживания и круг общения, однако общество взирает на такие решения неодобрительно, и потому считается, что студенту/аспиранту негоже учиться дальше на том же факультете: всюду видишь поджатые губы, слышишь шепотки об академическом инбридинге, а всякий студент, решивший остаться на прежнем месте, вынужден внимать аргументам, суть которых обычно сводится к банальностям вроде «путешествия расширяют кругозор».
Впрочем, все это не должно влиять на окончательное решение. Что касается пресловутого инбридинга, именно так складывались и складываются многие замечательные научные школы. Если студент/аспирант понимает, какой научной деятельностью занимается его факультет, и гордится этой работой, для него будет наилучшим выбором держаться тех людей, которые знают, к чему стремятся. При прочих равных нужно присоединиться к такому факультету, чья деятельность вызывает энтузиазм, восторг или уважение; нет ни малейшего смысла идти туда, где просто подворачивается свободное место, не обращая внимания на научную деятельность этой структуры.
С полной уверенностью можно заявить, что ученый любого возраста, желающий совершить значимые открытия, должен атаковать по-настоящему важные проблемы. Скучные и мелкие задачи порождают, разумеется, скучные и мелкие ответы. Недостаточно того, чтобы проблема казалась «интересной»: в конце концов, едва ли не каждая проблема способна вызвать интерес, если погрузиться в нее достаточно глубоко.
Вот пример исследовательской работы, которой не стоит заниматься. Лорд Цукерман[19] придумал чрезвычайно талантливого и не менее хитроумного студента-зоолога, решившего выяснить, почему на 36 процентах икринок морского ежа имеется крошечное черное пятнышко. Это, конечно, отнюдь не проблема глобальной значимости; нашему студенту повезет, если его изыскания привлекут внимание хоть кого-либо, кроме бедняги-соседа, желающего установить причину, по которой на 64 процентах икринок морского ежа нет крошечного черного пятнышка. В общем, перед нами наглядный образчик научного самоубийства, вину за которое во многом должны взять на себя наставники такого студента. Отмечу, что это сугубо вымышленный пример, поскольку лорду Цукерману прекрасно известно, что на икринках морского ежа какие-либо пятна отсутствуют.
Нет, научная проблема должна быть такой, чтобы ее решение имело общественный резонанс – в науке или для всего человечества. Ученые, взятые в совокупности, поразительно единодушны в отношении того, что действительно важно, а что – нет. Если выпускник затевает семинар, на который никто не приходит (или никто не задает дополнительных вопросов), это печально, но куда печальнее будет вопрос, заданный наставником или коллегой и позволяющий понять, что этот наставник или коллега пропустил все объяснения мимо ушей. Коротко: это «звоночек», к которому стоит прислушаться.
Изоляция для студента/аспиранта вредна и неприемлема. Потребность избежать изоляции – один из наилучших доводов в пользу присоединения к какому-либо интеллектуальному сообществу, где бурлит научная жизнь. Возможно, таким сообществом окажется тот факультет, где студент учится; но если нет, нужно противиться всем попыткам наставников удержать студента на этом факультете (увы, должен признать, что некоторые наставники не брезгуют шантажом и привлекают аспирантской стипендией студентов, которые иначе вряд ли бы к ним пришли). В наши дни, когда вокруг стало столько «одноразового» оборудования, очень легко, к сожалению, приучиться смотреть на аспирантов как на одноразовых коллег.
Получив желанную степень доктора философии, ни в коем случае – повторюсь, ни в коем случае – не нужно продолжать заниматься темой диссертации до конца своих дней, сколь бы ни был велик соблазн пойти уже проторенным путем, время от времени сворачивая на ведущие в том же направлении соседние тропинки. Многие успешные ученые пробовали силы в самых разных областях науки, прежде чем определились с основной линией своих исследований, но подобная привилегия доступна только тем, кому повезло встретить понимающих наставников – и при условии, что юный доктор не обременен какими-то конкретными обязанностями. В противном случае ему придется выполнять эти обязанности.
Поскольку свежеиспеченный доктор философии во многом является совершенным новичком, в современной науке ширится новое миграционное движение, которое распространяется столь же быстро, как когда-то (например, в мои дни в Оксфорде) распространялось желание обзавестись докторской степенью. Это новое движение представляет собой миграцию так называемых «постдоков»[20]. Исследования для диссертации и участие в конференциях обычно помогают студентам развить научные способности (и студенты нередко сожалеют, что не научились думать так, как на финальной стадии, еще до начала своих проектов). Ведь позднее они знают намного больше, чем на первых порах, о тех учреждениях, где ведется по-настоящему важная и увлекательная работа, желательно – в дружелюбной творческой компании. Наиболее энергичные постдоки могут попробовать влиться в какую-либо из подобных компаний. Старшие ученые одобряют такую практику, поскольку, раз молодые пришли именно к ним, велик шанс, что новички станут достойными коллегами, а сами постдоки таким вот образом попадают в новое для себя пространство исследований.
Что бы мы ни думали о «потогонной системе» докторских степеней, эта современная постдокторская революция – безусловное и неоспоримое благо, и очень хочется надеяться на то, что патроны и покровители науки не позволят ей выдохнуться и заглохнуть.
Выбирая тему исследования и академическое учреждение для сотрудничества, молодой ученый должен остерегаться следования моде. Одно дело – идти в ногу с общим, согласованным движением научной мысли (пусть это будет молекулярная генетика или клеточная иммунология), и совсем другое – просто попасться на удочку переменчивой моды, олицетворением которой может выступать, скажем, новая гистохимическая процедура или какое-либо техническое ухищрение.
4
Как подготовиться к тому, чтобы стать ученым или повысить свой уровень?
Разнообразие и сложность методик и дополнительных технологий, используемых в исследованиях, настолько велики, что новичок вполне может испугаться и отложить свои изыскания на неопределенное будущее, когда он окажется «как следует подготовленным». Поскольку заранее невозможно сказать, куда приведут исследования и какие научные навыки и умения понадобятся в их процессе, сама «подготовка» не имеет ограничений по времени – да и вообще это сомнительная затея с точки зрения психологии: нам всегда требуется знать и понимать гораздо больше, чем мы знаем и понимаем на данный момент, и овладевать большим числом умений, нежели то, каким мы располагаем. Существенным подспорьем для изучения какого-то навыка или дополнительной технологии является насущная необходимость его применения. По этой причине очень и очень многие ученые (и я в их числе) не торопятся усваивать новые умения или новые дисциплины, пока в этом не возникнет необходимость, а когда она возникает, обучение происходит достаточно быстро. Отсутствие же насущной необходимости у тех, кто вечно «готовится» к самостоятельным исследованиям и выказывает опасное стремление к пополнению группы «учащихся сутки напролет», порой делает таких людей малопригодными для науки, несмотря на все их дипломы и сертификаты соответствия.
Схожие соображения относятся и к склонности новичков тратить недели и месяцы на «начитку литературы». Избыток книжного знания способен обрубить крылья воображению, а бесконечные размышления над результатами исследований других ученых иногда выступают психологическим заменителем собственных исследований – так чтение романтической беллетристики может оказаться заменой устроению собственной личной жизни. Ученое сообщество не придерживается единого взгляда на штудирование литературы: некоторые читают совсем мало, куда больше полагаясь на коммуникацию viva voce[21], проглядывание «препринтов» и слухи, внимание к которым позволяет узнавать об очередных достижениях науки. Впрочем, подобные коммуникации – удел привилегированной публики; они доступны тем, кто уже продвинулся достаточно далеко и к кому прислушиваются другие. Новичок должен, обязан начитывать литературу, но выборочно, осознанно и без фанатизма. Редкое зрелище сравнится по трагичности с картиной, когда молодой ученый проводит все дни напролет над журналами в библиотеке. Куда полезнее для дела заниматься исследованиями – при необходимости обращаясь за помощью к коллегам, причем столь настойчиво, чтобы им было проще помочь ему, чем придумывать причины отказа.
Психологически намного важнее добиваться результатов, пусть даже не слишком оригинальных, но зато своих собственных. Результат, пусть и повторяющий чье-то достижение, придает изрядную уверенность в себе; молодой ученый наконец-то начинает ощущать себя «членом клуба» и может как бы мимоходом уронить фразу где-нибудь на семинаре или научном собрании: «Мой собственный эксперимент заключался в…», «Я получил точно такой же результат» или «Я склонен согласиться, что в данных условиях образец 94 подходит лучше, чем 93-й». А дальше можно снова присесть и выдохнуть, не показывая, что внутри все бурлит от восторга.
Набираясь опыта, ученые обыкновенно достигают стадии, когда появляется возможность оглянуться на начало своих исследований и подивиться собственной смелости и дерзости – «Насколько же я тогда был невежественен и как мало я знал!». Быть может, так оно и было на самом деле, но, по счастью, живой темперамент побуждает думать, что ты вряд ли потерпишь неудачу там, где одерживали победы многие, так похожие на тебя, а трезвое мировосприятие позволяет понимать, что желанного оборудования в твоем распоряжении (и желанной подготовки) никогда не будет в полном объеме, что всегда найдутся какие-то недостатки и прорехи в познаниях, и для того, чтобы преуспевать, нужно постоянно учиться чему-то новому. Лично я не знаю ни одного ученого любого возраста, который не восхищался бы перспективой непрерывного обучения.
Старомодные ученые порой настаивают на значимости того факта, что настоящий исследователь должен иметь собственную аппаратуру. Если речь идет о том, чтобы вставить одну деталь компактного прибора в другую – никаких возражений, но что касается осциллографов, такой подход уже не годится. Современная аппаратура по большей части чересчур сложна, чтобы конструировать ее самостоятельно, и заниматься этим разумно лишь в особых условиях, когда необходимого оборудования еще попросту нет на рынке. Да, проектирование и конструирование научной аппаратуры является составной частью научной деятельности, однако новичку будет вполне достаточно для начала одной карьеры в науке, а не сразу двух. Кроме всего прочего, на вторую ему просто не хватит времени.
Хилэр Беллок[22], автор этого стихотворения, угодил не в бровь, а в глаз. Конечно, ученых не отнесешь к богачам, но размеры предоставляемых им грантов обычно покрывают затраты на необходимое оборудование.
Следуя примеру Бисмарка и Кавура[23], характеризовавших политику как искусство возможного, я позволю себе охарактеризовать исследования как искусство решения.
Некоторые люди почти наверняка и преднамеренно истолкуют мои слова так, будто я призываю изучать мелкие проблемы, подразумевающие быстрые решения, в отличие от моих идейных противников и критиков, изучающих проблемы, главная притягательность которых (для них) заключается в том, что они не поддаются разрешению. В действительности же я имел и имею в виду следующее: искусство исследования состоит в том, чтобы сделать проблему разрешимой, отыскав способ проникнуть в ее, если угодно, «мягкое подбрюшье» или куда-то еще. Очень часто поиски решения заставляют производить вычисления или точно учитывать физические состояния в тех областях, где ранее хватало определений вроде «чуть больше», «чуть меньше», «довольно много» или (о, это проклятие научной литературы!) «выраженная» («Инъекция спровоцировала выраженную реакцию»). Численные методы сами по себе ничего не означают, пока не помогают справиться с задачей. Чтобы пользоваться ими, не обязательно быть ученым, но они и вправду полезны.
Моя собственная карьера в медицине началась с того, что я придумал способ оценки интенсивности реакции у мышей и у людей, которым пересаживали ткань от другой мыши соответственно, или другого человека.
5
Сексизм и расизм в науке
По всему миру десятки тысяч женщин вовлечены в научные исследования или как-то иначе связаны с наукой; в этой деятельности они проявляют себя хорошо или плохо, практически в точности по тем же причинам, что и мужчины: преуспевают энергичные, толковые, преданные делу и способные к упорному труду, а ленивым, лишенным творческого воображения занудам остается лишь кусать локти.
Если учесть ту значимость, какую обыкновенно придают «интуиции» и творческим озарениям в научных исследованиях (подробнее см. главу 11), возникает искушение – исходя из сексистского допущения, что у женщин интуиция развита лучше от природы – предположить, что женщины должны заметно выделяться в науке. Правда, сами женщины преимущественно не разделяют эту точку зрения, а я вообще считаю ее ошибочной, поскольку «интуиция» в данном контексте (дескать, природа к женщинам щедрее, чем к мужчинам) подразумевает, скорее, некую особую восприимчивость, заметную в отношениях между людьми, а не творческие догадки, составляющие суть научного процесса. Но, пусть даже они не то чтобы более талантливы, профессия ученого обладает несомненной притягательностью для умных женщин, и потому университеты и большие исследовательские организации уже давно предоставляют женщинам те же права, что и мужчинам. Это правовое равенство проистекает, помимо прочего, и из равенства заслуг мужчин и женщин перед наукой; не стоит усматривать в нем нечто навязанное извне (общественным мнением и государственной политикой, которые требуют равноправия для женщин в сфере занятости и творческой активности).
«Очень забавно быть женщиной-ученым, – поделилась со мною однажды своими мыслями некая дама, – ведь нам не приходится ни с кем конкурировать». Конечно, она лукавила – научное соперничество никто не отменял, и женщин вопросы научного приоритета заботят ничуть не меньше, нежели их коллег-мужчин, а в работе они не менее усердны и сосредоточенны. Согласен, быть ученым забавно – но вовсе не по каким-то причинам, связанным с разделением человечества на мужской и женский пол.
Поделиться книгой: