Мертвая комната

Горничная, с презрительным любопытством смотревшая на миссис Джазеф, увидела, как изменилось у той лицо, когда были произнесены эти слова. По щекам ее покатились слезы, губы судорожно двигались, и кулаки то сжимались, то разжимались. Когда мистер Фрэнкленд обернулся к ней, она отступила, но не могла не слышать, что Розамонда повторила просьбу.

– Ленни, Ленни, будь к ней снисходителен. Бедная женщина! О боже мой! Она говорила очень ласково! Очень ласково, Ленни!

– Я не хочу вас обидеть, – заговорил мистер Фрэнкленд. – Я не знаю, что произошло, и не выдвигаю никаких обвинений. Но я вижу, что миссис Фрэнкленд напугана и взволнована и причиной этого стали вы. Но она не злится, она вас жалеет. Думаю, вы понимаете, что вам следует немедленно нас покинуть. Вашей госпоже, Миссис Норбери, вы можете ничего не объяснять, лишь сказать, что обстоятельства сложились так, что мы были вынуждены отказаться от ваших услуг.

– Вы очень снисходительны ко мне, сэр, – тихо ответила мисси Джазеф полным достоинства тоном. – Я не буду испытывать вашего терпения и пытаться оправдаться. – Сказав это, она прошла на середину комнаты, откуда могла видеть Розамонду. Дважды она пыталась заговорить, и дважды голос ее подводил. На третий раз ей удалось взять себя в руки. – Прежде чем я оставлю вас, мэм, я попрошу поверить, что не испытываю к вам никаких плохих чувств из-за того, что вы отослали меня. Я не сержусь. Прошу вас, помните, что я не сердилась и никогда на вас не жаловалась.

В голосе ее слышалось столько кротости, а на лице было столько сожаления, что сердце Розамонды болезненно сжалось.

– Зачем же вы испугали меня?

– Испугала вас?! О, боже мой! Из всех людей в мире меньше всего я хотела напугать вас.

Мистрис Джазеф подошла к стулу, на котором лежали ее шляпка и шаль, и надела их. Хозяйка гостиницы и горничная, с любопытством следившие за ней, заметили, что по ее щекам покатились слезы, равно как и то, что в ее манерах было нечто не совсем обыкновенное для простой служанки. Идя к двери, миссис Джазеф остановилась у постели, посмотрела на Розамонду и младенца и произнесла прощальные слова:

– Благослови вас Господь. Пусть Он хранит вас и вашего ребенка. Если вы когда-нибудь подумаете обо мне, то вспомните, что я вовсе не сержусь.

Она постояла еще мгновение, плача и глядя сквозь слезы на мать и ребенка, а потом вышла из комнаты. Когда дверь за ней затворилась, никто из оставшихся в комнате не двинулся с места и не произнес ни слова.

Глава V

Совет трех

Известие об отъезде миссис Джазеф настигло доктора Орриджа во время завтра следующего дня. Никакого удовлетворительного объяснения он не получил, и с трудом мог поверить этой новости. Он поспешно закончил завтрак и отправился в «Голову тигра» двумя часами раньше планируемого.

По дороге к гостинице его встретил единственный работавший там официант.

– Меня послал к вам мистер Фрэнкленд, – сказал он. – Господин вас просит прийти как можно скорее.

– Это правда, что сиделка миссис Фрэнкленд была отослана вчера вечером по приказу мистера Фрэнкленда? – спросил доктор.

– Именно так, сэр.

Доктор, казалось, расстроился. Он считал, что следовало бы посоветоваться с ним, прежде чем рекомендованная им сиделка будет уволена. Неужели мистер Фрэнкленд настолько полагается на свой титул и деньги, что ему не важно мнение других о нем, как о достойном джентльмене? Никогда еще доктор не думал так пренебрежительно о богачах. Никогда еще его не одолевало столько революционных мыслей, как когда он в угрюмом молчании следовал за официантом в комнату мистера Фрэнкленда.

– Кто здесь? – спросил Леонард, услышав, как открывается дверь.

– Мистер Орридж, сэр, – ответил слуга.

– Доброе утро, – сказал доктор весьма резко.

Мистер Фрэнкленд сидел в кресле, скрестив ноги. Мистер Орридж сел напротив и также скрестил ноги. Руки мистера Фрэнкленда были в карманах халата. У мистера Орриджа карманов не было, так что он засунул большие пальцы в проймы жилета. Он демонстрировал свое неприятие наглости и богатства. Для него не имело никакого значения, что мистер Фрэнкленд слеп и фамильярное поведение доктора не могло произвести на него никакого впечатления. Главное, что он утвердился в собственных глазах.

– Я очень рад, что вы пришли так рано, доктор. Вчера вечером случилось весьма неприятное происшествие. Я был вынужден сразу же отослать новую сиделку.

– В самом деле? – спросил доктор тоном, который, по его мнению, должен был показать мистеру Фрэнкленду, что он принимает это известие совершенно равнодушно. – Значит, были вынуждены?

– Если бы было время послать за вами и спросить совета, – продолжал мистер Фрэнкленд, – я был бы рад так и сделать. Но медлить было нельзя. Миссис Фрэнкленд так сильно звонила в колокольчик, что мы все перепугались. Когда меня проводили в ее комнату, она была сильно возбуждена и встревожена и сказала, что ее ужасно напугала новая сиделка. Розамонда уверена, что женщина была не в себе, и попросила, чтобы я немедля выпроводил ее. Что я мог сделать в таких обстоятельствах? Может показаться, что я действовал неучтиво по отношению к вам, но миссис Фрэнкленд была в таком тревожном состоянии, что я не мог сказать, каковы будут последствия малейшей задержки. А позже она и слышать не хотела о том, чтобы мы вас беспокоили в поздний час. Надеюсь, вы поймете меня правильно, доктор.

Мистер Орридж несколько смутился. Он поймал себя на мысли, что восхищается манерами состоятельных и знатных людей. И вот он уже обдумывал уважительный и льстивый ответ.

– Вы, естественно, хотите знать, что сделала или сказала эта женщина, – продолжал мистер Фрэнкленд. – Но жена была вчера в таком нервном и испуганном состоянии, что я не решился беспокоить ее и отложил все расспросы на сегодняшнее утро. Вы так любезно позаботились о поиске сиделки, что имеете право услышать причины, заставившей нас отослать ее. К счастью, миссис Фрэнкленд уже чувствует себя гораздо лучше, нежели я мог ожидать. Она ждет нас, и, если вы будете столь добры, что подадите мне руку, мы немедленно пойдем к ней.

В комнате миссис Фрэнкленд доктор сразу же заметил, сколь неблагоприятно подействовало вчерашнее происшествие. Он отметил, что улыбка, с которой Розамонда приветствовала мужа, была самой слабой и печальной из всех, что он видел на ее лице. Глаза были тусклыми и усталыми, кожа сухой, а пульс неровным. Ясно было, что она провела бессонную ночь и не отдохнула. Отмахнувшись от расспросов доктора, она почти сразу перевела разговор на миссис Джазеф.

– Полагаю, вы уже слышали, доктор, что у нас вчера случилось? Не могу выразить, как все это меня опечалило. Мое поведение в ваших глазах и в глазах этой несчастной женщины может показаться поведением капризной и бесчувственной особы. Я готова заплакать, когда вспомню, как я необдуманно поступила и как мало мужества проявила. О, Ленни, ужасно ранить чувства любого человека, но причинить такую боль, как мы причинили этой несчастной, беспомощной женщине… Мы заставили ее так горько плакать…

– Но, Розамонда, – прервал ее мистер Фрэнкленд, – ты сетуешь на последствия, но забываешь о причинах. Вспомни, в каком состоянии я нашел тебя здесь. Вчера ты была уверена, что эта женщина не в себе. Ты же не изменила своего мнения на этот счет?

– Именно об этом я думала всю ночь. Я не передумала, уверена, что с разумом бедного создания что-то не так. И все же, когда я вспоминаю, как она пришла сюда, чтобы помочь мне, и как она хотела быть полезной, то не могу не чувствовать стыда за свои подозрения; не могу не упрекать себя за то, что стала причиной ее отъезда. Мистер Орридж, заметили ли вы в лице или манере поведения миссис Джазеф что-нибудь такое, что заставило бы вас усомниться в том, что ее разум в порядке?

– Конечно, нет, – ответил доктор, – иначе я никогда не решился бы рекомендовать ее вам. Я бы не удивился, услышав, что она внезапно заболела, что с ней случился припадок или несчастный случай, но ваши подозрения о ее психическом расстройстве меня, признаюсь, удивляют.

– Неужели я так ошиблась?! – воскликнула Розамонда, смущенно глядя то на доктора, то на мужа. – Ах, Ленни, если я в самом деле ошиблась, я никогда не прощу себе!

– Расскажи, почему ты заподозрила, что она сумасшедшая? – попросил мистер Фрэнкленд.

Розамонда колебалась.

– Мой рассказ покажется вам пустыми и глупым, между тем я сама отнеслась к этому очень серьезно. Боюсь, вы подумаете, что вовсе не было причины пугаться и что я была несправедлива к несчастной женщине.

– Расскажи как все было, любовь моя.

– Прошу заметить, миссис Фрэнкленд, – прибавил мистер Орридж, – что я не придаю большого значения своему мнению о миссис Джазеф, ведь у меня не было достаточно времени, чтобы сформировать его. У вас было гораздо больше возможностей для наблюдений.

Приободренная Розамонда рассказала обо всем, что произошло в ее комнате накануне вечером, вплоть до того момента, как она закрыла глаза и услышала шум шелкового платья у постели. Прежде чем повторить необыкновенные слова, которые миссис Джазеф прошептала ей на ухо, она сделала паузу и серьезно посмотрела на мужа.

– Что же ты остановилась? – спросил мистер Фрэнкленд.

– Я все еще нервничаю и волнуюсь, Ленни, когда вспоминаю слова, которые сказала мне сиделка перед тем, как я позвонила в колокольчик.

– Что же она сказала? Ты не хочешь повторять ее слов?

– О нет, нет! Я очень хочу обо всем рассказать и услышать ваше мнение, чтобы ее слова могли значить. Как я и сказала, мы говорили о нашем намерении ехать в Портдженну и отремонтировать северные комнаты. Миссис Джазеф расспрашивала меня о старом доме: по-видимому, он ее очень интересовал.

– Да?

– Да. Так вот, подойдя к моей постели, она опустилась на колени и прошептала: «Как будете в Портдженне, держитесь подальше от Миртовой комнаты».

Мистер Фрэнкленд вздрогнул.

– Есть такая комната в Портдженне? – спросил он с нетерпением.

– Я никогда о ней не слышала.

– Уверены ли вы в этом? – спросил доктор.

До этого момента мистер Орридж втайне подозревал, что миссис Фрэнкленд, должно быть, заснула вскоре после его ухода, и что рассказ, который она сейчас поведала с искренней убежденностью в его реальности, на самом деле был ничем иным, как серией ярких снов.

– Я никогда не слышала о такой комнате, – ответила Розамонда. – Но я уехала из Портдженнской Башни, когда мне было всего пять. Отец мой часто говорил о старом доме, но никогда не называл комнат особенными именами. То же самое я могу сказать и о твоем отце, Ленни. И помнишь, архитектор жаловался в письме, что на ключах не было ярлыков с номерами или названиями комнат, и никто в Портдженне не смог ему помочь с этим. Откуда же мне знать о Миртовой комнате? Кто мог мне о ней рассказать?

Мистер Орридж казался озадаченным. Он все больше верил, что миссис Фрэнкленд спала и видела сон.

– Я не могу выбросить из головы эти загадочные слова. Почувствуй мое сердце, Ленни, – оно бьется быстрее обычного только от того, что я повторяю их тебе. Очень странные и поразительные слова. Как ты думаешь, что они означают?

– Важнее, кто эта женщина, что их произнесла… – заметил мистер Фрэнкленд.

– Но почему она сказала это именно мне? Вот что я хочу узнать, чтобы чувствовать себя спокойно.

– Тише, тише, миссис Фрэнкленд. Ради вашего ребенка, как и ради себя самой, постарайтесь сохранять самообладание и смотреть на это загадочное событие настолько спокойно, насколько это возможно. Я приложу все усилия, чтобы пролить свет на историю этой странной женщины и ее еще более странное поведение. Я сегодня же отправлюсь к миссис Норбери и найду способ заставить мисси Джазеф объясниться. Я передам ее госпоже все, что услышал от вас, и уверен, что она, как честная и решительная женщина, сможет объяснить этот таинственный случай.

– Ступайте, ступайте сейчас же! – Усталые глаза Розамонды засияли. – Немедленно, мистер Орридж!

– Прежде я должен навестить нескольких пациентов, – заметил доктор улыбаясь.

– Ребенок вполне здоров, и я вполне здорова: мы не задерживаем вас ни на минуту. И, мистер Орридж, будьте как можно мягче и внимательнее к бедной женщине, скажите ей, что мне и в голову не пришло бы отослать ее, если бы я не была слишком напугана. Скажите, что мне очень жаль. Скажите…

– Дорогая моя, если миссис Джазеф действительно помешана, то что толку заваливать ее всеми этими оправданиями, – вмешался мистер Фрэнкленд. – Будет лучше, если мистер Орридж любезно объяснит все ее хозяйке и извинится за нас.

– Ступайте! Прошу вас! – вскрикнула Розамонда, заметив, что доктор намерен ответить мистеру Фрэнкленду.

– Не бойтесь, миссис Фрэнкленд, я уже отправляюсь, – сказал доктор, открывая дверь. – Но обещайте, что вознаградите вашего посланника, когда он вернется, тем, что будете более спокойны и уравновешены, чем я нашел вас сегодня утром, – прибавил доктор и вышел.

– Как будете в Портдженне, держитесь подальше от Миртовой комнаты! – повторил мистер Фрэнкленд. – Это очень странные слова, Розамонда. Кто же эта женщина на самом деле? Она совершенно незнакома нам обоим, встретились мы с ней случайно, и вдруг оказалось, что она знает о нашем доме нечто, чего и мы не знаем.

– Она предостерегала меня, Ленни. И именно меня! Ах, если б я только могла сейчас заснуть и не просыпаться, пока не вернется доктор.

– Любовь моя, не слишком рассчитывай, что все станет понятно. Эта женщина может отказаться давать объяснения.

– Не говори этого, Ленни. Иначе мне захочется встать и пойти допросить ее самой!

– Даже и тогда ты ничего от нее не узнаешь. Она боится последствий, о которых мы не можем знать. И могу только повторить: более чем вероятно, что она ничего не скажет, и, что еще вероятнее, откажется от своих слов.

– В таком случае мы сами найдем им объяснение.

– Каким образом?

– Очень просто. Поедем в Портдженну, как только мне разрешат, и перевернем каждый кирпичик, пока не выясним, есть или нет в старом доме комната, которая носила бы имя Миртовой.

– А если окажется, что такая комната есть? – спросил мистер Фрэнкленд, подпадая под влияние энтузиазма жены.

– Если так, – сказала Розамонда, и голос ее окреп, а лицо озарилось привычной живостью, – разве можно сомневаться, что произойдет дальше? Разве я не женщина? И разве мне не сказали держаться подальше от Миртовой комнаты? Ленни! Ленни! Неужели ты так мало знаешь о моей половине человечества, чтобы сомневаться в том, что я сделаю, как только комната будет обнаружена? Дорогой мой, я немедленно войду в нее!

Глава VI

Еще одна странная весть

Покончив с городскими визитами, мистер Орридж в час дня отправился в дом миссис Норбери. Ехал он с такой поспешностью, что добрался за двадцать минут. Лакей, услышав быстро приближающийся экипаж, проворно сбежал вниз, открыл дверь, как только лошадь остановилась перед ней, и предстал перед доктором с улыбкой злорадного удовлетворения.

– Вы, вероятно, все были удивлены, когда ваша экономка вернулась вчера вечером? – спросил доктор.

– Да, сэр. Вчера вечером мы были очень удивлены, но еще более удивились, когда она снова ушла сегодня утром.

– Снова ушла? То есть тут ее нет?!

– Да, сэр. Она оставила работу и ушла навсегда. – Лакей снова оскалился; и горничная, которая проходила мимо, пока он говорил, и слышала его слова, тоже улыбнулась. Очевидно, миссис Джазеф не была любимицей среди слуг.

От изумления мистер Орридж не мог произнести больше ни слова. Лакей распахнул дверь в столовую, и доктор последовал за ним. Миссис Норбери сидела у окна, наблюдая, как ее больной сын пьет бульон.

– Я знаю, что вы хотите поговорить, – произнесла она вставая. – Но прежде займитесь ребенком.

Доктор осмотрел мальчика и объявил, что его состояние быстро улучшается, после чего няня забрала его на послеобеденный отдых. Лишь только дверь за ними закрылась, мистрис Норбери решительно обратилась к доктору, повторив, что прекрасно знает, о чем он хочет поговорить.

– Мистер Орридж, но прежде я, как женщина справедливая, должна вам кое-что сказать, не имея при этом намерения с вами поссориться. Вы стали причиной, по которой три человека обошлись со мной самым неприятным образом. Но сделали вы это не нарочно, поэтому я вас не виню.

– Я не понимаю, – начал было мистер Орридж, – уверяю вас…

– Вы прекрасно знаете, о чем я говорю, – перебила миссис Норбери. – Не из-за вас ли я послала свою экономку к миссис Фрэнкленд?

– Да. – Мистер Орридж без колебаний признал этот факт.

– Хорошо, – продолжила миссис Норбери, – и вследствие этого не менее трех человек обращаются со мной с беспримерной наглостью. Во-первых, миссис Фрэнкленд из глупой прихоти вообразила, что моя экономка напугала ее; во-вторых, мистер Фрэнкленд вообразил, что таким прихотям надо потакать и прогнал мою экономку, как какую-нибудь злодейку; и наконец, что всего хуже, моя экономка имела дерзость нагрубить мне прямо в лицо, так что я вынуждена была приказать ей оставить мой дом в течение двенадцати часов. Не надо оправданий! Я знаю, что вы не имеете никакого отношения к ее возвращению, я никогда и не обвиняла вас. Все, что вы натворили, это не нарочное зло. Я не виню вас, помните об этом, мистер Орридж!

– Я и не думал оправдываться, потому что у меня нет причин для этого. Но вы удивляете меня сверх всякой меры, когда говорите, что миссис Джазеф обошлась с вами невежливо.

– Невежливо?! – воскликнула миссис Норбери. – Невежливость – это не то слово. Нагло, дерзко, бесстыдно. Единственное, что может ее оправдать, это ее безумие. Я сама никогда не замечала в ней ничего странного, но слуги смеялись над ней от того, что она робеет в темноте, как ребенок. Я никогда не беспокоилась об этом, но вспомнила этот факт вчера, когда она смотрела на меня с яростью и перечила каждому слову.

– Меньше всего я бы ожидала подобного поведения от миссис Джазеф.

– Теперь слушайте, что тут произошло, когда она вернулась. Слушайте. Она приехала, когда мы поднимались по лестнице в спальню. Конечно, я была удивлена, увидев ее, и позвала в гостиную. Я заметила, что глаза у нее были красные и припухшие, но промолчала, ожидая объяснений. Но она мне ничего не сказала, кроме того, что ненароком, словами или поступком, испугала миссис Фрэнкленд и что мистер Фрэнкленд отослал ее назад. Сначала я не поверила этому, но она упорно твердила одно и то же, а на все мои вопросы отвечала, что ничего больше рассказать не может. Тогда я сказала, что оскорблена тем, что мистер Фрэнкленд отослал ее, несмотря на все наши старания, лишь из-за пустой прихоти жены. Миссис Джазеф посмотрела на меня с таким выражением, которого я ни разу не видела за все пять лет знакомства с ней, и заявила, что она никогда не обвиняла миссис Фрэнкленд в том, что та вбила себе в голову какую-то прихоть. Я же ответила, что, как по мне, поведение миссис Фрэнкленд было поведением дурно воспитанной, дерзкой, капризной и бесчувственной женщины. Что ж, вы думаете, она сделала? Она подошла ко мне, вообразите, подошла прям вплотную и сказала: «Неправда, неправда! Миссис Фрэнкленд ни дерзкая, ни капризная, ни бесчувственная женщина». «Вы, кажется, решились противоречить мне во всем, миссис Джазеф?» – спросила я. «Нет, – ответила она, – я только хочу защитить миссис Фрэнкленд от несправедливых обвинений». Это были ее слова, мистер Орридж.

Лицо доктора выражало полнейшее изумление. Миссис Норбери продолжила:

– Это меня, конечно, рассердило, но я сдержалась. «Миссис Джазеф, – сказала я, – я не привыкла к подобной дерзости и менее всего ожидала ее от вас. Я не хочу знать, почему вы взяли на себя труд защищать эту миссис Фрэнкленд, которая так неучтиво поступила в отношении и ко мне, и к вам, но я вам прямо скажу, что со мной должны разговаривать уважительно все, кто у меня работает, начиная с экономки и кончая горничной». Она попыталась прервать меня, но я не позволила. «Нет, – сказала я, – лучше молчите; любую другую служанку я бы прогнала сию же минуту, но к вам я буду снисходительна, потому что в течение вашей службы вы вели себя примерно. Я оставлю вас на ночь, чтобы вы остыли и обдумали то, что произошло между нами; и утром буду ожидать с надлежащими извинениями». Видите, мистер Орридж, я намеревалась действовать справедливо и доброжелательно; я готова была сделать поблажки – и каков, вы думаете, был ответ? «Я, – сказала она, – готова извиниться прямо сейчас, если мои слова вас обидели; но ни сегодня вечером, ни завтра утром не буду молчать, если вы при мне будете обвинять миссис Фрэнкленд в нецивилизованном или неподобающем поведении по отношению ко мне или к кому бы то ни было». «Вы серьезно мне это говорите, миссис Джазеф?» – спросила я. «Да, – ответила, – и я говорю это искренне; и мне очень жаль, что я не могу поступить иначе». «Если так, – сказала я, – я избавлю вас от необходимости сожалеть. Я прикажу управляющему выдать вам ваше жалованье и прошу вас оставить мой дом чем скорее, тем лучше». «Я уйду завтра утром, – сказала она. – Но не надо беспокоить управляющего. Я вас уважаю и благодарю за прошлую доброту, так что не собираюсь брать деньги за месяц, который я не отработала». Тут она поклонилась и вышла. Вот, слово в слово, что произошло между нами, мистер Орридж. Объясните поведение женщины по-своему, если можете. Я говорю, что оно совершенно непонятно, если только вы не согласитесь с тем, что она была не в своем уме, когда вернулась в этот дом прошлой ночью.

Доктор начал думать, что подозрения миссис Фрэнкленд было не совсем безосновательны. Однако он благоразумно воздержался от того, чтобы усложнять ситуацию, высказывая свои мысли, и, ответив миссис Норбери несколькими неопределенно вежливыми фразами, попытался смягчить ее раздражение против мистера и миссис Фрэнкленд, заверив, что он пришел с извинениями от мужа и жены за явное отсутствие вежливости и внимания в их поведении, которое обстоятельства сделали неизбежным.

Доктор был удивлен поведением миссис Норбери, которая, излив гнев на мистера и миссис Фрэнкленд в весьма энергичной тираде, вышла, захлопнув дверь. Мистер Орридж, оставшись один, стал думать, что ему делать. Он сам был заинтригован таинственным поведением миссис Джазеф почти так же, как сама Розамонда. Он решился позвать лакея и приказал подать экипаж. А еще уточнил, когда уехала миссис Джазеф.

– Около десяти часов, сэр, – ответил слуга, – как раз почтовая карета ехала к станции железной дороги; она и уехала.

– Она взяла все свои вещи? – спросил мистер Орридж.

– Я думаю, сэр, – сказал слуга смеясь.

Вернувшись в город, доктор отправился на станцию железной дороги в надежде собрать еще какие-нибудь сведения о миссис Джазеф. От смотрителя станции он действительно узнал, что в числе пассажиров, выехавших из Вест-Винстона в одиннадцать часов, была одна дама, казавшаяся взволнованной и сидевшая с опущенною вуалью. А еще она спросила, в какой поезд нужно сесть в Эксетере, чтобы попасть в Корнуолл. Но я сказал, что не знаю расписания и ей лучше уточнить его уже в Девоншире, когда мы доедем.

– Ее я и ищу. Куда она взяла билет?

– В Эксетер.

– Она казалась робкой, беспомощной женщиной, которая путешествует одна. Она совершила какое-нибудь преступление, сэр? – спросил станционный смотритель.