Мертвая комната

– Подойдите ближе, миссис Джазеф. Позвольте мне извиниться за то, что я так резко с вами разговаривала. Благодарю, что вы пришли сюда, и благодарю добродетель вашей хозяйки, отпустившей вас ко мне. Надеюсь, я не доставлю вам много хлопот, и уверена, что с ребенком вам будет легко управляться. Он совершенный ангел и спит как дремлющий мышонок. Дорогая моя! Теперь, когда я смотрю на вас поближе, у меня возникли опасения, что у вас очень слабое здоровье. Миссис Джазеф, не обижайтесь на меня, но я бы даже сказала, что вы сами нуждается в уходе… Что скажете, доктор?

Миссис Джазеф нагнулась и начала торопливо убирать с постели букеты.

– Я думал так же, как и вы, миссис Фрэнкленд, – ответил доктор, – но меня уверили, что наружность Миссис Джазеф обманчива и что она прекрасно справится со всеми обязанностями.

– Вы хотите собрать их в букет? – спросила Розамонда, заметив, чем была занята ее новая сиделка. – Как вы заботливы! Боюсь, что комната покажется вам очень неубранной. Я позову горничную, чтобы она навела порядок.

– Если позволите, я займусь этим, мэм! Мне в радость быть вам полезной.

Говоря это, миссис Джазеф впервые подняла глаза и встретилась взглядом с Розамондой,

– Как вы странно смотрите на меня! – сказала Розамонда, изменившись в лице и опустившись на подушки.

При этих словах Миссис Джазеф вздрогнула, как будто бы ее что-нибудь кольнуло, и быстро отступила к окну.

– Надеюсь, вы не обиделись на меня? – спросила Розамонда. – У меня есть печальная привычка говорить все, что приходит в голову. И мне действительно показалось, что сейчас вы выглядели так, словно увидели во мне что-то вас испугавшее или огорчившее. Пожалуйста, наведите порядок в комнате, если вы так любезно готовы взять на себя этот труд. И не обращайте внимания на мои слова: вы скоро привыкнете к моим манерам, и мы будем жить мирно и дружно…

Миссис Джазеф отошла от окна и скрылась за пологом постели, ничего не ответив. Розамонда хотела было сказать доктору, что манеры приведенной им сиделки кажутся ей весьма странными. Но доктор уже отошел от кровати, наблюдая за действиями женщины.

Стоя между кроватью и камином, миссис Джазеф закрыла лицо руками. Но прежде чем доктор успел обдумать этот жест, руки ее поднялись выше и сняли шляпку. Она положила ее, а также шаль и перчатки на стул в углу комнаты. Подойдя к туалетному столику, сиделка стала расставлять разбросанные по нему вещи. Она наводила порядок с удивительной ловкостью, демонстрируя вкус к организации, что произвело на мистера Орриджа очень благоприятное впечатление. Он особенно отметил, с какой аккуратностью она обращалась с бутылочками лекарств, читая этикетки на каждой и расставляя лекарства, которые могли понадобиться ночью, на одной стороне стола, а лекарства, которые могли понадобиться днем, – на другой. Потом она отошла от туалетного столика и занялась брошенной на пол одеждой. Ни малейшего движения ее худых, истощенных рук не казалось небрежным или напрасным. Бесшумно, скромно и внимательно она двигалась по комнате, и аккуратность и порядок следовали за ее шагами, куда бы она ни шла. Когда мистер Орридж вернулся к постели миссис Фрэнкленд, его разум был спокоен, по крайней мере, в одном вопросе: было совершенно очевидно, что на новую сиделку можно положиться, что она не допустит ошибок.

– Какая странная женщина! – прошептала миссис Фрэнкленд.

– Да, очень странная, – ответил также шепотом доктор, – и притом, очевидно, со слабым здоровьем, хотя и не хочет в этом сознаваться. Однако она удивительно аккуратна и осторожна, и нет никакого вреда, если она останется на одну ночь. Конечно, если у вас нет возражений.

– Напротив. Она меня скорее заинтересовала. В ее лице и манерах есть что-то чрезвычайно любопытное. Я постараюсь вызвать ее на разговор… А вас, доктор, я прошу сходить к моему мужу – ваше общество будет ему очень приятно. Но сперва еще раз осмотрите ребенка. Не опасно ли, что он так много спит? Да, и еще одна просьба, мистер Орридж: обещайте мне, что вы станете глазами моего мужа и проводите его сюда, чтобы он пожелал мне спокойной ночи.

С готовностью согласившись выполнить просьбу, мистер Орридж отошел от постели.

Отворив дверь, он остановился, собираясь сказать миссис Джазеф, что будет внизу, но скоро вернется и даст все инструкции, которые могут понадобиться этой ночью. Новая сиделка стояла на коленях над одним из открытых сундуков миссис Фрэнкленд и складывала небрежно побросанную одежду. Он заметил, что в руках у нее была сорочка, в оборку которой была вставлена лента. Ему показалось, что она собиралась ее вытащить, но услышала звук его шагов, проворно сунула сорочку обратно в сундук, прикрыв парой платков. Хотя этот поступок весьма удивил доктора, он решил не заострять на нем внимания. Миссис Норбери поручилась за эту женщину, а ленточка была по сути своей никчемной. Потому вряд ли она собиралась ее украсть, хотя поведение ее и было странным.

– Оставьте этот сундук, – сказала Розамонда, когда доктор захлопнул дверь. – Это обязанность моей горничной – и она станет работать еще хуже, если вы будете делать все за нее. Я уверена, что комната уже приведена в порядок. Идите сюда, присядьте и отдохните. Вы, должно быть, очень бескорыстная, добросердечная женщина, раз так стараетесь услужить незнакомому человеку. Сегодня днем доктор сообщил мне, что ваша хозяйка была подругой моего бедного дорогого отца. Она, должно быть, знала его еще до моего рождения. В любом случае я вдвойне благодарна ей за то, что она позаботилась обо мне в память о папе. Но у вас не может быть таких чувств к нашей семье. Вы, должно быть, пришли сюда из чистого добродушия и желания помочь другим. Не стойте у окна. Подойдите и сядьте рядом со мной.

Миссис Джазеф закрыла сундук и подошла к постели; но лишь только Розамонда заговорила о своем отце, она вдруг остановилась, а потом отступила к камину.

– Подойдите и сядьте рядом со мной, – повторила Розамонда. – Что вы там делаете? – прибавила она уже нетерпеливо.

Фигура новой сиделки опять появилась в угасающем вечернем свете.

– Почти стемнело, – сказала миссис Джазеф, – пора закрыть окно и задернуть шторы. Если не возражаете, мэм.

– Да, окно закройте, чтобы ребенок не простудился, но шторы не трогайте. Я люблю сумерки. И здешний вид напоминает мне детство и старый дом в Корнуолле. Знаете ли вы что-нибудь о Корнуолле, Миссис Джазеф?

– Я слышала… – Миссис Джазеф запнулась. Она закрывала окно, которое, кажется, не хотело ей поддаваться.

– Что же вы слышали?

– Я слышала, что это дикий и унылый край, – ответила сиделка, все еще занятая окном и потому стоявшая спиной.

– Вы, кажется, не можете справиться с рамой? – удивилась Розамонда. – Горничная закрывала ее с легкостью. Оставьте, я ее позову. Я все равно хотела, чтоб она расчесала мне волосы и освежила лицо водой с одеколоном.

– Я уже заперла окно, мэм. И если позволите, я буду рада подготовить вас ко сну и избавить от необходимости звать горничную.

Считая новую сиделку самой странной женщиной из всех, с кем ей приходилось встречаться, миссис Фрэнкленд приняла предложение. К тому времени, как миссис Джазеф приготовила одеколон и воду, сумерки мягко опустились на пейзаж за окном, и в комнате стало темнеть.

– Может зажечь свечу? – предложила Розамонда.

– Я и без этого прекрасно вижу, – торопливо ответила миссис Джазеф.

Она начала расчесывать волосы миссис Фрэнкленд и сама задала вопрос о Корнуолле. Обрадованная тем, что миссис Джазеф наконец-то достаточно освоилась, чтобы говорить первой, Розамонда с радостью поддержала разговор о родном крае. Но по какой-то необъяснимой причине прикосновения миссис Джазеф, легкие и нежные, оказали на нее такое странное смущающее воздействие, что она не могла собраться с мыслями, и ответила что-то краткое и невразумительное. Осторожные руки с вкрадчивой нежностью задерживались среди локонов ее волос; бледное, исхудавшее лицо новой сиделки то и дело приближалось к ее лицу ближе, чем это казалось необходимым. Смутное ощущение тревоги витало вокруг. Розамонда не могла пошевелиться, хотя ей хотелось двигаться; она не могла повернуть голову, чтобы проследить за действием рук сиделки; она не могла оглянуться; она не могла нарушить неловкое молчание, вызванное ее собственным коротким, обескураживающим ответом. Наконец угнетение – мнимое или реальное – разъярило Розамонду, и она выхватила расческу из рук миссис Джазеф. Как только она это сделала, ей стало стыдно за невежливую резкость поступка. Чувствуя себя глупо, но не имея ни малейшей возможности сдержаться, она разразилась смехом и отбросила щетку в изножье кровати.

– Вы, пожалуйста, не удивляйтесь тому, что я вам скажу, миссис Джазеф, – проговорила она, все еще смеясь, сама не зная почему и не чувствуя ни малейшего веселья. – Я бываю очень грубой и странной, я знаю. Вы восхитительно заплели мои волосы, но – не могу сказать почему – мне все время казалось, что вы вплетаете мне в голову самые странные фантазии. Я не могу удержаться от смеха над ними – действительно не могу! Знаете, один или два раза, когда ваше лицо приближалось к моему, мне казалось, что вы хотите меня поцеловать! Вы когда-нибудь слышали такую глупость? В некоторых вещах я больший ребенок, чем это крошечное дитя!

Миссис Джазеф ничего не ответила. Пока Розамонда говорила, она отошла от кровати и вернулась, после непонятно долгой задержки, с одеколоном и водой. Держа тазик для умывающейся миссис Фрэнкленд, она стояла на расстоянии вытянутой руки и не приближалась, пока не пришло время подать полотенце. Розамонда начала опасаться, что серьезно обидела миссис Джазеф, и попыталась успокоить и умилостивить ее, задавая вопросы о том, как обращаться с ребенком. В приятном голосе новой служанки чувствовалась легкая дрожь, но не было ни малейшего намека на угрюмость или гнев – просто и спокойно она ответила на обращенные к ней вопросы. Продолжая расспросы про ребенка, миссис Фрэнкленд удалось мало-помалу заманить сиделку обратно к кровати. Та склонилась над младенцем, восхищенно глядя на него, и, наконец, с одобрения матери, нежно поцеловала его в щеку. Один поцелуй. После него она отвернулась от кровати и тяжело вздохнула.

– Вы, должно быть, очень любите детей, но ваша любовь какая-то грустная, печальная, – заметила Розамонда как можно деликатнее. – Не отвечайте на мой вопрос, если он причиняет вам боль, если вы сожалеете о потере, но мне так хочется спросить, был ли у вас когда-нибудь собственный ребенок?

Миссис Джазеф схватилась за спинку стоявшего рядом стула и так крепко вцепилась в нее, а может быть, так сильно оперлась на нее, что деревянная конструкция треснула. Голова ее упала на грудь, щеки пылали, уста двигались и пальцы шевелились с необыкновенной быстротой. При этом она не произнесла – и даже не попыталась произнести – ни слова.

Подумав, что сиделка, должно быть, потеряла собственного ребенка, и опасаясь причинить ей лишнюю боль своими вопросами, Розамонда ничего не сказала, лишь склонилась над малышом и поцеловала его. Ее губы легли на его щеку чуть выше того места, где мгновение назад были губы миссис Джазеф, и коснулись влажного пятнышка на гладкой теплой коже. Опасаясь, как бы на него не попала вода, в которой она мыла лицо, Розамонда провела пальцами по его голове, шее и груди и не почувствовала никакой влаги. Единственная капля, упавшая на него, была слезинкой новой сиделки.

В комнате стало еще темнее; но Миссис Джазеф не думала зажигать свечу, хотя та стояла перед ней. Розамонде стало не по себе от мысли, что ей придется лежать без сна в темноте, когда в комнате не будет никого, кроме женщины, которая ей едва знакома.

– Миссис Джазеф, я буду вам очень обязана, если вы зажжете свечи и задернете шторы, – сказала она, глядя на сгущающуюся темноту за окном. – Так темно, что я уже не вижу никакого сходства с корнуолльским пейзажем.

– Вы, кажется, очень любите Корнуолл, мэм? – спросила миссис Джазеф, медленно поднимаясь с места.

– Да, очень люблю. Я там родилась. Мы с мужем как раз туда направлялись, но были вынуждены остановиться здесь по моей вине. Вы, кажется, не можете найти спички?

С неловкостью, удивительной для человека, проявившего столько аккуратности при наведении порядка в комнате, миссис Джазеф сломала первую спичку, а вторая погасла сразу же после того, как пламя было зажжено. Третья попытка оказалась более успешной, но сиделка зажгла только одну свечу и унесла ее на туалетный столик, скрытый от Розамонды пологом у изножья кровати.

– Зачем вы убрали свечу?

– Подумала, мэм, что так будет лучше для ваших глаз: если свет будет не слишком близок к ним, – ответила миссис Джазеф, а затем поспешно добавила, словно не желая дать Розамонде время для возражений: – Так вы отсюда поедете в Корнуолл? Планируете путешествие по округе? – Она зажгла вторую свечу и унесла ее к первой.

Розамонда подумала, что сиделка, несмотря на кроткий облик и манеры, была удивительно упрямой женщиной. Но сама она была слишком добродушна, чтобы спорить из-за свечей, и, отвечая на вопрос миссис Джазеф, она говорила с ней все так же весело и приветливо:

– О, нет, мы едем в наш старый дом, где я родилась. Он теперь принадлежит моему мужу. Я уехала оттуда в пять лет. Такое разрушенное, ветхое место! Если вы считаете Корнуолл унылым и диким, то пришли бы в ужас от одной мысли о жизни в Потрдженнской Башне.

Слабый шелест шелкового платья миссис Джазеф был слышен все время, пока Розамонда говорила. Но при упоминании Портдженны он мгновенно прекратился, и в комнате воцарилась мертвая тишина.

– Вы, я думаю, привыкли жить в хорошо отремонтированных домах, – продолжала Розамонда после продолжительной паузы. – Вы и представить не можете, что значит жить в старинном особняке. Вообразите себе дом, огромный, старый дом, в одной половине которого никто не жил в течение шестидесяти или семидесяти лет. Можете представить себе его размер. Мы будем жить в западной части, а заброшенная северная половина уж в очень плохом состоянии. Но я надеюсь, мы все приведем в порядок! Только подумайте, сколько странных и удивительных вещей мы можем найти в этих нежилых комнатах! Я собираюсь надеть фартук повара и перчатки садовника и обшарить все сверху донизу. Как я удивлю дворецкого, когда приеду и попрошу у него ключи от призрачных северных комнат!

После последних слов раздался негромкий крик и звук, будто что-то упало на туалетный столик. Розамонда подскочила и нетерпеливо спросила, в чем дело.

– Все в порядке, – ответила миссис Джазеф, почти шепотом. – В совершенном порядке, мэм. Я ударилась о стол. Вы, пожалуйста, не беспокойтесь.

– Но вам, вероятно, больно?

– Нет, нет, вовсе не больно.

В это время дверь в комнату открылась, и вошел доктор, ведя под руку мистера Фрэнкленда.

– Мы пришли пожелать вам спокойной ночи, миссис Фрэнкленд, – сказал доктор, подводя ее мужа к постели. Он заметил, что лицо Розамонды раскраснелось. – Боюсь, вы слишком много говорили и волновались. Вам нужен отдых. Так что, мистер Фрэнкленд, думаю, что чем скорее мы пожелаем леди спокойной ночи, тем лучше. Где сиделка?

Миссис Джазеф сидела спиной к зажженной свече, когда услышала, что ее спрашивают. Незадолго до этого она смотрела на мистера Фрэнкленда с нескрываемым любопытством, которое совсем не соответствовало ее обычной скромности и утонченности манер.

– Боюсь, она ушиблась сильнее, чем говорит, – сказала Розамонда доктору, указывая одной рукой в сторону миссис Джазеф, а другую обняв за шею мужа, склонившегося над ее подушкой.

Мистер Орридж поинтересовался, что случилось, но не смог убедить сиделку признать, что происшествие имело хоть малейшее значение. Тем не менее он подозревал, что ей больно, или, по крайней мере, что произошло что-то, что ее расстроило, – она с трудом сосредотачивалась на его указаниях. Миссис Джазеф смотрела то на него, то на мистера и миссис Фрэнкленд, и казалась последним человеком в мире, который мог бы проявить дерзкое любопытство, но сейчас она крайне походила на любопытную женщину. Доктор был вынужден говорить с ней строже, чтобы добиться от нее хоть какого-то внимания.

– Миссис Фрэнкленд, – сказал мистер Орридж, отвернувшись от сиделки, – я дал миссис Джазеф все необходимые указания и оставляю вас, пожелав спокойной ночи.

Поняв намек, прозвучавший в этих словах, мистер Фрэнкленд тоже попытался пожелать спокойной ночи, но жена крепко держала его за обе руки и заявила, что не отпустит его в ближайшие полчаса.

Мистер Орридж покачал головой и начал рассказывать о вреде чрезмерного возбуждения и о благословении спокойствия и сна. Вряд ли бы Розамонда прислушалась к нему, но тут проснулся ребенок, сразу же захватив все внимание матери. Воспользовавшись моментом, мистер Орридж тихо вывел мистера Фрэнкленда из комнаты, как раз когда Розамонда брала ребенка на руки. Доктор остановился в дверях, чтобы шепнуть последнее наставление миссис Джазеф:

– Если Миссис Фрэнкленд захочет поговорить, вы не должны ее поощрять. Как только ребенок успокоится, она должна лечь спать. В углу стоит кресло-кровать, которое вы можете разложить для себя, когда захотите прилечь. Свечу держите там, где она сейчас, за пологом. Чем меньше света будет видеть миссис Фрэнкленд, тем скорее она уснет.

Миссис Джазеф ничего не ответила, только вежливо кивнула. Странное испуганное выражение в ее глазах, которое доктор заметил при первой встрече, стало еще более болезненным. «Она не справится, – думал мистер Орридж, ведя мистера Фрэнкленда вниз по лестнице. – В итоге нам придется вызывать кого-нибудь из Лондона».

Чувствуя себя раздраженной от того, как бесцеремонно у нее отняли мужа, Розамонда решительно отвергла помощь миссис Джазеф. Сиделка ничего не сказала, когда от ее услуг отказались, но судя по ее поведению, ей очень хотелось поговорить. Дважды она подходила к кровати, приоткрывала рот, останавливалась и смущенно отступала, прежде чем окончательно занять свое прежнее место у туалетного столика. Она сидела, молчаливая и незаметная, пока ребенок не затих и не заснул на руках матери, положив маленький розовый кулачок ей на грудь. Розамонда не удержалась и поднесла эту руку к губам, хотя и рисковала снова разбудить младенца. За звуком поцелуя последовал слабый, сдавленный всхлип, донесшийся с другой стороны занавеса.

– Что такое?! – воскликнула Розамонда.

– Ничего, мэм, – ответила Миссис Джазеф сдержанным шепотом. – Я задремала в кресле и вздохнула во сне. Я должна была сказать вам, что у меня сердечная болезнь и есть привычка вздыхать во сне. Это ничего не значит, мэм, и я надеюсь, что вы будете достаточно добры, чтобы извинить это.

– Ох, простите! Я надеюсь, что могу не просто вас извинить, но помочь. Когда мистер Орридж придет завтра, вы посоветуетесь с ним, а я позабочусь о том, чтобы вы не нуждались ни в чем, что он пропишет. Нет! Нет! Не благодарите меня, пока я не помогла вам поправиться, и оставайтесь на месте, если кресло удобное. Ребенок снова спит, и я хочу полчаса побыть в тишине, прежде чем отойти ко сну. Оставайтесь пока на месте. Я позову, как только вы мне понадобитесь.

Эти любезные слова не только не оказали успокоительного воздействия на миссис Джазеф, но и привели к прямо противоположному результату – она разволновалась. Начала ходить по комнате и в замешательстве пыталась объяснить перемену в своем поведении тем, что хотела убедиться, что все приготовления к ночи сделаны правильно. Еще через несколько минут она, вопреки запрету доктора, снова начала побуждать миссис Фрэнкленд к разговору, расспрашивая о Портдженнской Башне, плюсах и минусах проживания в таком доме.

– Может быть, мэм, – сказала она голосом, который странным образом расходился с явным безразличием ее вида, – может быть, вам не понравится Портдженна, когда вы там окажетесь. Кто знает, может быть, вы захотите навсегда уехать оттуда, поживши там несколько дней, особенно если вы посетите пустые комнаты. Я думаю, что такая леди, как вы, – извините мою смелость, мэм, – хотела бы оказаться как можно дальше от грязи, пыли и неприятных запахов.

– Я могу потерпеть и большие неудобства, когда речь идет о моем любопытстве. И мне гораздо интереснее увидеть необитаемые комнаты в Портдженнской Башне, чем семь чудес света. Даже если мы не поселимся в старом доме насовсем, я уверена, что мы останемся там на некоторое время.

Миссис Джазеф резко отвернулась и больше не задавала вопросов. Она удалилась в угол, где стояло кресло-кровать и несколько минут занималась тем, что готовила его к ночи, а затем снова начала ходить взад и вперед. Эта неугомонность, и без того удивлявшая Розамонду, теперь заставляла ее беспокоиться, особенно когда она пару раз подслушала разговор миссис Джазеф сама с собой. Судя по словам и обрывкам предложений, которые то и дело доносились до слуха, ее мысли все еще с необъяснимой настойчивостью возвращались к теме Портдженны. Шли минуты, а она все ходила взад-вперед и продолжала говорить. Беспокойство Розамонды стало перерастать в тревогу. Она решила обратить внимание миссис Джазеф на столь странное поведение, но при этом не подавать виду, что поняла, что та говорит сама с собой.

– Что вы сказали? – спросила она, когда сиделка произнесла несколько слов громче других.

Миссис Джазеф вздрогнула, словно пробудившись от тяжелого сна.

– Мне показалось, вы что-то говорили о нашем старом доме, – продолжала Розамонда. – Мне послышалось, будто вы сказали, что мне не следует ехать в Портдженну и что вы не хотели бы быть на моем месте, или что-то в этом роде.

Миссис Джазеф покраснела, как юная девушка.

– Вы ошибаетесь, мэм.

Между тем Розамонда, наблюдавшая с тревожным вниманием, заметила, что, хотя сиделка и возилась с раскладным креслом, спать она, похоже, не собиралась. Что ж это значит? Что вообще значило ее поведение в последние полчаса? Миссис Фрэнкленд похолодела, охваченная ужасными подозрениями. Раньше ей не приходило в голову, но теперь вдруг она с уверенностью поняла, что новая сиделка не в своем уме. Все, что было необъяснимого в ее поведении – странные исчезновения за занавеской у изножья кровати; томительное и слишком личное использование щетки для волос; молчание в одно время и болтливость в другое; беспокойство и шепот про себя – все ее странные действия в одно мгновение стали понятны при одном страшном предположении: миссис Джазеф сошла с ума.

Как ни была напугана Розамонда, она решила сохранять спокойствие. Одной рукой она инстинктивно обняла ребенка, а другой потянулась к колокольчику, но тут заметила, что сиделка повернулась и смотрит на нее.

Женщина, обладающая обычными нервами, в тот же миг потянула бы за веревку колокольчика, но у Розамонды хватило мужества подумать о последствиях и осознать, что миссис Джазеф успеет запереть дверь до прихода помощи. Розамонда медленно закрыла глаза, пока сиделка смотрела на нее, отчасти чтобы дать понять, что готовится ко сну, отчасти чтобы выиграть время и придумать какой-нибудь благовидный предлог для вызова горничной. Но нахлынувшие эмоции давали ей проявить изобретательность. Минута тянулась за минутой, а она все никак не могла придумать достойную причину.

Она раздумывала, не безопаснее ли будет отослать миссис Джазеф из комнаты с каким-нибудь сообщением мужу и запереть за ней дверь, а потом позвонить… Но тут услышала шорох шелкового платья сиделки, приближавшейся к кровати. Первым ее порывом было схватиться за веревку звонка, но страх парализовал руку, и она не смогла поднять ее с подушки.

Шелест затих. Розамонда приоткрыла глаза и увидела, что сиделка остановилась на полпути к кровати. На лице ее отражалось волнение, недоумение и тревога. Почти минуту она стояла, заламывая руки, потом сделала несколько шагов вперед и спросила шепотом:

– Вы еще не спите?

Розамонда хотела что-то ответить, но учащенное биение сердца, казалось, подбиралось к самым губам и заглушало слова. Тогда сиделка вздрогнула и огляделась вокруг, словно желая убедиться, что комната пуста, и с тем же беспокойством и смущением на лице опустилась на колена у изголовья, наклонилась и прошептала на ухо Розамонде:

– Как будете в Портдженне, держитесь подальше от Миртовой комнаты!

Горячее дыхание женщины, когда она говорила, коснулось щеки Розамонды и, казалось, лихорадочно разлилось по телу. Шок от этого непередаваемого ощущения разорвал путы ужаса, который до сих пор держал ее неподвижной и безмолвной. Она с криком приподнялась, схватилась за веревку колокольчика и дернула изо всех сил.

– Тише, тише! – пыталась успокоить ее миссис Джазеф, опустившись на колени и отчаянно размахивая руками.

Розамонда еще несколько раз дернула за колокольчик. На лестнице послышались торопливые шаги и громкие голоса. Еще не было и десяти часов, так что вся прислуга была на ногах, и их встревожил такой продолжительный и резкий звонок. Когда шаги и голоса достигли двери, сиделка поднялась на ноги, пошатываясь, отошла от кровати и прислонилась к стене. Она не произнесла больше ни слова. Руки, которые еще мгновение назад так яростно размахивали, безжизненно повисли. По всему лицу ее расползлась гримаса сильнейшей агонии, и женщина затихла.

Первой в комнату вошла горничная миссис Фрэнкленд, а за ней хозяйка гостиницы.

– Позовите мистера Фрэнкленда, – слабым голосом произнесла Розамонда, обращаясь к хозяйке. – Мне нужно поговорить с ним. А вы, – продолжала она, махнув рукой к горничной, – останьтесь со мной, пока не придет мой муж. Я очень испугалась. Не задавайте мне вопросов, но оставайтесь здесь.

Горничная в изумлении уставилась на миссис Фрэнкленд, затем нахмурилась, заметив сиделку. Та смотрела на Розамонду с выражением затаенного ожидания и тревоги. Она ничего не говорила и будто ничего не замечала. Она не оглянулась, не сдвинулась с места, даже когда хозяйка гостиницы привела мистера Фрэнкленда.

– Ленни, – прошептала Розамонда мужу. – Не позволяй новой сиделке остаться здесь на ночь! Молю тебя!

Мистер Фрэнкленд положил руку на висок жены, потом на сердце.

– Боже мой! Что с тобою, Розамонда! Что случилось? Ты была совершенно спокойна, когда я уходил, а теперь…

– Я очень испугалась. Меня ужасно испугала новая сиделка. Но не будь к ней строг! Я уверена, что она не в себе. Только уведи ее тихонечко, отправь ее немедленно туда, откуда она пришла. Я умру от страха, если она останется здесь. Она вела себя так странно, она говорила мне такие вещи… Ленни! Ленни! Не отпускай мою руку. Она подошла ко мне тихонько, стала на колени вот здесь, где ты теперь стоишь, наклонилась к самому моему уху и прошептала… какие-то странные слова!

– Успокойся, успокойся, моя любовь, – сказал мистер Фрэнкленд, всерьез встревоженный волнением жены. – Забудь ее слова и не повторяй их. Успокойся. Я сделаю все, что пожелаешь, только успокойся и лежи смирно. Мне незачем знать этих слов; довольно того, что эта женщина испугала тебя. Отложим все объяснения до завтрашнего утра. Я очень жалею, что мы не послали за сиделкой в Лондон. Где хозяйка?

Женщина подошла к мистеру Фрэнкленду.

– Уже совсем поздний час? – спросил он.

– Нет, сэр, еще нет десяти.

– Прикажите как можно скорее подать экипаж к входу. Где сиделка?

– Она позади вас, у стены, – ответила горничная.

Мистер Фрэнкленд обернулся в ту сторону, а Розамонда, взяв его за руку, прошептала:

– Не будь к ней строг, Ленни!