Помоги проекту - поделись книгой:
Сам Кублановский нигде свою поэтическую задачу не формулирует, ни прозаически, не стихотворно. Но общее состояние русской поэзии он переживает как свое собственное. В конце своего этюда о Твардовском он пишет: «Твардовский жил и творил в те баснословные теперь уже времена, когда казалось, что поэзии ничего не грозит, что она будет существовать всегда и читателей в России пруд пруди: дай им и ей волю — и наступит настоящий поэтический ренессанс. Причем так думали и стихотворцы, связанные с советским режимом, и те, кто был почти подпольщиком. Только теперь, при наплыве новейших культурных технологий, отличающихся подспудной неуклонной агрессией, проясняется, что поэзия вещь хрупкая, что она вымывается ими из цивилизационной духовной толщи. Неужели настоящая поэзия в новом веке окажется потерянной для России? Такую лакуну в духовном и культурном ландшафте уже нечем будет восполнить; такая потеря, естественно, повлечет за собой новый виток деградации языка, а значит, и национального духа — со всеми вытекающими для России последствиями. Как говорится, «потомки нам этого не простят». Тем важнее сейчас поэтам свести с приходом расчет, провести вдумчивую ревизию наработанного до них…»
Когда я это прочитал, я понял, почему Кублановский «не эмигрант». Не только потому, что сильно чувство родины, ее речи, ее земли (у Кублановского это и Север, и средняя полоса, и Крым). Но еще и потому, что некуда эмигрировать. Настоящий поэт может сегодня только
У Кублановского ее дух почти всегда интимно связан с русским православием:
Это сравнение Соловков и Кирилло-Белозерска, но это еще и поиск поэтического воздуха. Того, которым может дышать Кублановский.
У него нет собственно духовных стихов, и я заметил, что он никогда не обыгрывает в стихах строки молитв. И здесь он сдержан. Но религиозный пафос присутствует везде, иногда прорываясь с необыкновенной силой, как, например, в этом стихотворении, посвященном Соловкам:
А иногда он, напротив, проливается тихим, согревающим душу светом:
Прекрасные, трогательные и пронзительные строчки!
В моем представлении образ Кублановского раздваивается от великолепного стихотворца, несомненного мастера и даже в некотором роде стихотворного аристократа до смиренника, послушника, сторожа или служки в поэтическом храме, где ему любовно знакома каждая мелочь, где он может передвигаться в темноте, с закрытыми глазами и никогда не оступится. И странно: эти образы каким-то чудом не противоречат.
Александра Маринина: Игра на чужом поле
Минувшим летом в литературном мире случились два события, на которые неискушенный читатель вряд ли обратил внимание.
Событие первое. В «Литературной газете» появилось сообщение об организации Ассоциации массовой литературы, в задачу которой входит (цитирую): «создание банка данных (об изданиях и продажах, об авторах и их нетленках (так в тексте — П. Б.); исследование экономики, социологии и эстетики; выработка критериев журналистики и литературной критики; регулярное проведение дискуссий и конференций; издание бюллетеня; учреждение премии ассоциации за лучшие произведения в разных жанрах по нескольким номинациям».
Для тех, кто не понял — объясняю. Некая группа лиц задалась целью созданию некой «надстройки» над таким достаточно прибыльным коммерческим делом, как издание массовой литературы. Задача в нынешней ситуации вполне резонная: там, где крутятся большие деньги, там ни одно место пусто не бывает. Любопытен состав участников этой во всех отношениях перспективной акции: Р. Арбитман, А. Дельфин, Б. Дубин, В. Курицын, С. Митрофанов, Т. Морозова, А. Рейтблат, И. Фальковский. Не беру во внимание имена конкретных литературных журналистов, которые давно и успешно занимаются освещением массовой книжной продукции. Их вхождение в Оргкомитет Ассоциации мне видится делом очень понятным: не слишком часто рабочих журналистских лошадок приглашают в столь «сиятельные» собрания, а с другой стороны — именно без них-то в реальной работе никак не обойтись. Но, по крайней мере, три имени в этом списке мне показались странными и в то же время — симптоматичными.
Борис Дубин — культуролог, литературный переводчик, член жюри Букеровской премии. Александр Рейтблат — авторитетный филолог, специалист по ХIХ веку. Вячеслав Курицын — один из лидеров русского постмодернизма, чье имя еще совсем недавно склоняли все кому не лень в связи с «самыми-самыми», наиболее «крутыми», наиболее «альтернативными» течениями современной словесности. Как их-то угораздило оказаться в списке?
Событие второе. Вышел первый номер нового журнала «Неприкосновенный запас». Новых журналов сейчас выходит много, а потому требуются объяснения. Давно и достаточно успешно издается филологический журнал «Новое литературное обозрение», ставший безусловным лидером «актуального» современного литературоведения. На его фоне сразу же потускнели и старое «Литературное обозрение», и «Вопросы литературы», и множество филологических «Вестников», печататься в которых в прежние годы было достаточно престижно. Главный редактор «НЛО» Ирина Прохорова сумела найти свой неповторимый путь, на котором имена Михаила Гаспарова и Сергея Аверинцева вовсе не ссорятся с именами молодых ведущих филологов, а специфический литературоведческий труд становится делом живым и увлекательным, в том числе и для «посторонних». «Неприкосновенный запас» — своего рода филиал «НЛО». И вот любопытно, что одним из материалов первого номера стал «круглый стол»… о прозе А. Марининой. И разговор там велся вовсе не иронический, а вполне серьезный. Даже слишком серьезный.
Еще совсем недавно ее имя в высоколобой среде употреблялось не иначе как во множественном числе. Эти «доценки», эти «маринины»… Словом: «попса», «масскульт». И кто бы мог подумать, что создательница наскоро испеченных детективных «блинов» на потребу толпы вдруг окажется в центре интереса нашей элитарной культуры?
Интересен состав «круглого стола». Об Ирине Прохоровой и Борисе Дубине уже сказано. Александр Носов[2], архивист, специалист по Владимиру Соловьеву, один из авторов «Нового мира». Оказывается, его волнует проблема Марининой. «Накануне нашей встречи мне звонила знакомая из Парижа, из редакции русского «Vogue». И спрашивала, как им найти писательницу… Александру Маринину», — говорит он.
Григорий Дашевский… Специалист по древним языкам, переводчик с английского и французского. Автор изысканных стихов. Но оказывается, что в свободное от основных занятий время он прочел едва ли не все книги Марининой (их много!), прекрасно ориентируется в ее творчестве.
Как все это понимать? Как своеобразный заскок высоколобых специалистов, которых от серьезных, но все-таки скучных книг потянуло на «жареное» и «остренькое»? Или как стремление навести «мосты» с тем, что они понимают под «народной культурой» (раз Маринину читает много людей, значит, она и есть «народная писательница» — рассуждают они)? Или как сдачу позиций элитарными кругами, которые вдруг почувствовали, что «в Париже» они никого не интересуют, что скромный офицер советской милиции, а теперь автор популярных детективных романов об Анастасии Каменской сегодня более конвертируемая культурная продукция, чем «серьезная» культура? Итак, два «неизвестных» события.
Третье и самое главное «неизвестное» — сама Александра Маринина.
Никакой «тайны Марининой», о которой уже начинают поговаривать именно в вышеозначенных сферах, разумеется, нет и быть не может. Есть довольно удачно раскрученный автор массовой серии издательства «ЭКСМО». Но, возразят мне, ее никто не раскручивал! Скорее, она сама теперь раскручивает издательство, являясь его наиболее фирменным автором. В самом деле, я нигде не встречал назойливой рекламы Марининой. Но это ничего не значит. Отсутствие броской рекламы тоже часть коммерческого образа Марининой, ее скромного обаяния в глазах простодушного читателя.
Однажды я посмотрел интервью с ней по ТВ. Она человек, несомненно, очень неглупый, умеющий с достоинством говорить о себе, одновременно не раздражая своими амбициями, которых в ней (как, впрочем, в любом нормальном литераторе) вполне достаточно. Как тонко она ввернула в разговор признание о своей бедности! Мол, все ее космические доходы чистой воды легенда. На самом деле она даже из органов уволиться не может (говорят, что все-таки уволилась), потому что опасается за свою беспенсионную старость. Это признание стоит любой рекламы — неважно, правдиво оно или нет. Представляете, какой вздох сочувствия объединил в этот миг огромные массы зрителей! «Да она же нашенская, вся как есть своя!» Не то, что эти спесивые писатели, ежегодно хапающие сомнительного происхождения иностранные премии, нагло позирующие перед объективами с бокалом шампанского в одной руке и бутербродом с икрой — в другой, с оттопыренным пальчиком!
Самое неприятное для «серьезного» литературного мира, что читатель абсолютно прав. Именно «высокая» литература сегодня откровенно жаждет рекламы. Боже! какие страсти кипят вокруг премии Букер! И дело, конечно, не только в деньгах (хотя и в них тоже), но в самом факте признания и публичного освещения. Неважно, что это «признание» всего навсего шестерки членов жюри. Неважно, что журналисты и телевизионщики бросаются «освещать» личность победителя по профессиональной обязанности (а также в надежде на дармовой банкет), ни до этого, ни затем не прочитав ни строчки из «знаменитости». Как, впрочем, и большинство его собратьев по перу. «Я что, с ума сошел его читать…» — доверительно шепчет соседу по столу свой брат-писатель на банкете, вдумчиво прожевывая бутерброд.
На этом фоне успех Марининой, конечно же, чище множества иных «успехов». Злые языки говорят, что последние романы Марининой написаны не ею самой, что за нее работают анонимные авторы. Не знаю… Но то, что мне довелось прочитать («Стилист», «Игра на чужом поле», «За все надо платить» и др.) либо написаны одной рукой, либо «под Маринину» работал классный стилист. Дело в не красотах стиля (которых нет, их заменяет добротный литературный язык), но в образе главной героини Насти Каменской. Очевидно, что ее образ неслучаен, что он является продолжением личности автора, то есть своего рода «лирическим персонажем». Ни один халтурщик не может подделать любви автора к герою. Только очень талантливый стилист. Но в этом случае рейтинг Марининой в глазах «серьезных» писателей должен подскочить до космических высот! Ни фига себе «попса», для имитации которой требуется недюжинный талант!
Не тайна, но, если хотите, секрет Марининой состоит как раз в том, что она к своей «несерьезной» работе относится поразительно серьезно, гораздо серьезнее многих своих высокомерных коллег из «серьезного» литературного стана. И уж конечно серьезнее бесчисленной армии поденщиков, не просто зарабатывающих свой хлеб в издательствах вроде «ЭКСМО», но зарабатывающих его с усталой и презрительной миной. Дескать, вот же — приходится халтурить! К завтрему вынь да положь три листа, прямо голова раскалывается долбить за этим компьютером! Подразумевается, что «долбежка» это нечто вынужденное. Главное и сокровенное лежит в столе и пишется для «Нового мира». Что поделать?
Секрет Марининой состоит в том, что она не делает из своей работы никакого секрета. Она не разрывается на два лагеря, не делит читателя на хама и сноба, не презирает первого и не трепещет перед вторым. Она занимается относительно прибыльным (и не сомневаюсь — трудоемким) делом, но при этом еще вкладывает в него какую-то часть своей души. Вот это-то и самое любопытное…
«Душой» романов Марининой, несомненно, является Настя Каменская — опытный работник МУРа и (на этом постоянно настаивает автор) совершенно исключительная женщина. Это напрочь опровергает мнение высоколобых специалистов (см. «круглый стол» в «Неприкосновенном запасе»), что нравственный идеал Марининой — некая усредненность. Идеал Марининой именно элитарность, но совершенно особого рода. В сущности, непонятно, что такого выдающегося в Каменской. Невзрачная, далеко не молодая женщина. Но (настаивает автор устами своей героини) стоит ей захотеть и она так накрасится и так приоденется, что все мужики с ног попадают! Ленивая, в меру распущенная. Поздно встает, не умеет готовить. Пьет кофе и курит постоянно. Обожает «Мартини» (эка невидаль! какая современная женщина не обожает «Мартини»?). Но (опять-таки настаивает автор устами работников МУРа) Каменская исключительно талантливый работник и необыкновенной души человек! Больше того: равных ей — нет во всем МУРе.
Что за притча! Я внимательно искал хотя бы какие-то реальные приметы исключительности Насти Каменской. Вот в романе «Игра на чужом поле» в нее влюбляется сначала неглавный преступник (но весьма одаренный композитор!), а затем самый главный мафиози, контролирующий целый Город и заставляющий пресмыкаться перед собой городские власти. Причем мафиози влюбляется в Настю не страстно (в отличие от пылкого композитора), но именно рассудком. Какая умная, какая тонкая женщина! Какая бездна вкуса! Вот если бы такая была его помощницей, он подчинил бы себе страну. Да что страну — весь мир! В другом романе и другой мафиози по имени Арсен прямо-таки мечтает передать свое «дело» в женские ручки Анастасии. Эта девочка, терпеливо объясняет он «братве», стоит всех вас и меня вместе взятых. Беда только в том, что сама Каменская не желает брать себе «дело» Арсена. Слишком горда и независима. И вот бедный Арсен (очевидно, лицо кавказской национальности с соответствующими понятиями о мужской чести) лезет вон из кожи, чтобы заманить Настю в свои сети и вынудить ее стать его преемником. Ситуация совершенно неправдоподобная, но в контексте романов Марининой вполне органичная. Дело в том, что «исключительность» своей героини Маринина проявляет именно за счет не слишком ярких «мужиков». «Мужики» в лучшем случае настолько умны, как Арсен, чтобы понять свою никчемность в сравнении с ней, а в худшем случае — наглые самцы, презирающие женщин по принципу «курица не птица, женщина не милиционер». Этих самодовольных козлов Настя Каменская (и, разумеется, Маринина) даже не осуждает. Это просто недочеловеки, сор и пыль в том чистом, высоком, интеллектуальном мире, в котором обитает Настя Каменская.
Феминистский привкус этого блюда очевиден и… пресен. Куда интереснее понять источник необыкновенности Каменской. Он, несомненно, лежит в авторской душе и, скорее всего, является результатом ее жизненных терзаний. Здесь мы имеем дело не просто с женской обидой на «мужскую» цивилизацию, но с чудовищными и нереализованными амбициями, которые не имеют половых признаков. Они вечны как мир. В своих романах Маринина прежде всего самореализуется, как бы мысленно продолжает свой жизненный путь в сказочные перспективы. Ее любят, ее боготворят. Необыкновенные мужчины сходят от нее с ума. Все деньги мира готовы положить к ее ногам. Муж (умница, профессор!) ухаживал за ней 15 (!) лет и, женившись, продолжает бешено ревновать и в то же время терпеть любые ее капризы (впрочем, связанные с крайне ответственной работой), готовить ей обеды и «все понимать». Она может быть холодной, жестокой, расчетливой, но он понимает, что без этого она не была бы гениальным сыщиком. Вообще, все близкие ей люди все о ней понимают. В жизни такого не бывает. Но это мечта всякого индивидуалиста, помешанного на себе, на своей талантливости, исключительности, которые «от Бога», а потому вокруг него обязан царить культ.
Возможен ли культ Марининой? Он не только возможен, но и уже отчасти существует. По крайней мере, именно Маринина избрана «царицей полей» российского литературного масскульта. На это уже реагирует Запад и проч. Другое дело — кем избрана? Читательское признание сегодня — вещь сложно доказуемая. «Миллионные тиражи», на которых неизменно настаивает последняя обложка изданий «ЭКСМО», могут быть и враньем, рекламным трюком. Конечно, Маринину читает много людей, гораздо больше, чем, например, Битова. Но едва ли это жители нищих и полуголодных российских губерний. Скорее всего, средняя московская и околомосковская интеллигенция. Да вот еще оказывается — снобы, интеллектуалы. Они-то и могут довершить создание культа Марининой, в котором сами же нуждаются как в объекте для своих исследований, теме для своих умных «круглых столов» и проч. В разговоре о Марининой они могут не опасаться ответственности ни перед читателями, ни перед собственным кругом. Все слишком зыбко, туманно. При случае — можно и на игру списать. Просто уставшие от культуры, обремененные познаниями «спецы» развлекаются.
Маринина замечательно подходит для современной культовой фигуры. Женщина, чуть-чуть феминистка, что поощряется на Западе. Не слишком изощренный и как бы «денационализированный» язык, понятный не только любому россиянину, но и всякому слависту. Стабильный круг тем, идей и настроений, в которых можно не спеша копаться.
И т. д. и т. п. Но самое главное — она решила «формулу успеха». А современная культовая фигура должна быть успешной в коммерческом смысле. Это не семидесятые и восьмидесятые когда уважали гениальных сторожей и дворников. Страна обалдела от больших денег и отсутствия малых. Быть бедным стало стыдно.
А Маринину читать — нет.
Игорь Меламед: Душа моя, со мной ли ты еще?
Когда-то, в литинститутскую бытность, проживая с Игорем в одной комнате знаменитой общаги на Добролюбова 9/11, я — и в шутку и в серьез — написал об Игоре статью. Шутка была в том, что самое большее, на что я, начинающий критик, мог тогда рассчитывать в печати, это крохотные реплики в «Литгазете». Шутка была еще и в том, что Игорь, двадцатилетний стихотворец, в печати не мог рассчитывать… ни на что… (Впрочем, помнится, одно или два его стихотворения появились именно в то время где-то не то в «Истоках», не то в «Ровеснике».) И если бы я со своей статьей пришел в какой-то печатный орган, мне бы, не стесняясь, задали два простых вопроса: 1) кто вы такой? и 2) кто он такой? После чего мирно выставили бы вон. Разумеется, я никуда не пошел…
Серьез же заключался в том, что именно такое положение дел позволяло мне раскрепоститься вовсю. Я писал в никуда. Не думая ни о цензуре, ни о статусах кво…
Статья, помнится, вышла очень «умной». Что-то о том, что поэт не имеет права на «свой голос» и является «проводником» иных голосов: неважно, народа, природы, городского или деревенского этноса или потусторонних миров. Если эти каналы перекрыты или он вовсе о них не знает, пиши пропало: нет поэта, нет поэзии, есть только кривльянье и «самовыражение».
Сегодня, прочитав статью Игоря «Совершенство и самовыражение», я неожиданно и с приятностью поразился тому, как по-разному мы смотрим на одни и те же вещи! В сущности, это и есть единственно оправданный «союз» в литературе: по-разному смотреть на одни и те же вещи. Все прочие «союзы» (на мой вкус, ложные) исходят из прямо противоположного принципа: одинаково смотреть на разные вещи. Отсюда «школы», «группы», «партии», «тусовки» и проч. В чем мы с Игорем (по крайней мере, вместе) ни разу «не состояли и не участвовали», выражаясь языком советских анкет. И не потому, что гордые. Просто это поколенческая мета такая. Состоять и участвовать — стыдно. Круговая порука («возьмемся за руки, друзья…») — стыдно. Демонстративно не признавать талант из «чужого лагеря», только из-за того что «свои» не так поймут — стыдно…
Писать предисловия к книгам друзей, может быть, не стыдно, но неловко. И я согласился на это лишь потому, что и эта, вторая книга Игоря (первая называлась «Бессонница», 1993) исключительно частное дело. Во всех отношениях, в том числе, и в финансовом. Поэзия сегодня в строгом смысле никому не нужна. Если только поэт не занимается эксплуатацией когда-то громкого имени и не превращает поэзию в род «перфоманса», как Пригов и Рубинштейн.
Мы живем в страшно тихое, безгласное время. Я обращаю внимание тех, кто все еще не желает согласиться с тотальной победой видеоряда над звуковым, хотя б на такую «мелочь», как шахтерские акции протеста (ночевки на рельсах и проч.) Ведь это чистой воды «перфоманс» при совершенной невозможности что-либо высказать, произнести и быть услышанным! Или возьмите вчерашних кумиров Евтушенко и Вознесенского. Евтушенко, как более чуткий к поэзии и не вовсе «глухой» поэт, нашел выход в чтении с экрана (!) стихотворений других поэтов. Это в общем-то даже трогает. Он пытается быть «проводником» (хотя бы вторичным) иных голосов. Вознесенский, поэт исключительной глухоты, но — в прошлом — все-таки не немоты, словчил и ринулся в видеоряд («Видеомы»). Результаты разные, а посыл — один.
Какое место в этой ситуации занимает Игорь Меламед? Современный поэт — любой поэт — рыцарь печального образа. И вопрос только в том, восп-ринимает ли он это свое рыцарство всерьез, как
Как-то я прочитал мнение Пригова о Кибирове: хороший поэт, но беда в том, что кто-то еще считает, что это искренний поэт.
Я не стану лукавить даже в предисловии (см. выше) и сразу же признаюсь, что многое в стихах Игоря мне не нравится. Например, избыточная, судорожная метафористика, прерываемая не менее судорожным:
Подобная спазма не снимает нервного напряжения, только усиливает. В этом самгинском «не хочу!» так и слышится: «все! хватит! полон выше крыши! но и иначе не могу…» Уж лучше как Парщиков регистирировать метафоры, расставлять их на полочки и регулярно обмениваться со знатоками. Вообще же, стилистическая нервность стихов Игоря мне видится только непреодоленным несовершенством. Это, кстати, противоречит его поэтической «программе» («Совершенство и самовыражение»), как бы к ней ни относится. И дело, конечно, не только и не столько в стилистике. Дело в поэтическом самочувствии. Возможно, Игорь и хотел бы представать в своих стихах исключительно «горячим» или «холодным», но беда в том, что слишком, слишком часто он именно «теплый». Не только не оставляет эту свою «маленькую теплоту» в прихожей, но еще и меня, читателя, затаскивает туда на нее любоваться:
«Теплая», «спелая», «плакать», «стыдно», «стыдно»… — этот смысловой ряд из очень раннего стихотворения Игоря задает тон многим его стихам с их постоянно влажными от слез подушками, простынями и краями одежд. Но сразу же настораживает: разве автор не понимает, что так
Стихи Игоря изначально не рассчитаны на читателя недоверчивого. На такого, которого надо брать обходным маневром да еще и таким замысловатым, чтобы при случае выдать его за ни на что не претендующее ироническое «па». Вот если веришь, что герой и в самом деле мчался за любимой в Кузьминки в снегопад, а потом бессильно кусал подушку, исходя «стыдными» слезами, — тогда вообще можно о чем-то говорить… Если веришь, что многократное обращение к своей душе, доходящее до выражения почти интимной с ней близости, не просто тютчевско-ходасевическая «фигура», а нечто онтологически серьезное, — тогда милости просим! Прочувствуйте на самом себе:
Если нет
Игорь не стремился добиться этого эффекта и потому-то его и добился. Его беспомощность перед немотой своей души как-то срезонировала с моей беспомощностью. Другое дело, что я (может быть, высокомерно) считаю эти вопросы лишними. Диалогов со своей душой, как Игорь, я вести не желаю! предпочитаю жить вот именно «как Бог на душу положил». Но какую-то трещинку сомнения он во мне оставил, а это (то есть способность врезáться в жизнь), по моему мнению, и есть «совершенный» признак живого искусства.
Я мог бы назвать несколько стихотворений и отдельных строк, способных рождать подобные эффекты. Но не поручусь за точные совпадения с предполагаемым читателем этой книги.
За что я точно мог бы поручиться, это за стихи Игоря памяти отца. За их безусловную трогательность и восхитительную теплоту. От варежек, связанных сыну из старого шарфа отца до изношенного школьного пиджака сына, который донашивает стареющий отец — все это, на мой вкус, высочайшей пробы поэтический символ.
И реализм… да, да! тот самый корневой реализм русской поэзии, без которого она не мыслима даже в творчестве символистов.
Владислав Отрошенко: Казачий Неаполь
На эти воспоминания меня навела книга прозы Владислава Отрошенко «Персона вне достоверности». М.: Лимбус-пресс, 2000.
Как-то весной небольшая писательская делегация от журнала «Октябрь» (Ирина Барметова, Владислав Отрошенко, Виталий Пуханов, Петр Алешковский, Олег Павлов и аз грешный) приехала в город Ростов, который на Дону.
Ростов встретил нас мрачно и неприветливо: промозглой погодой, вообще-то не характерной в конце апреля для этого южного края, бестолковостью местного
Ростов провожал нас ласково и радостно — теплым и щедрым южным солнцем, мягким ветерком, уже опробованной и по достоинству оцененной водкой «Ростов-папа» (без шуток!), крашенными пасхальными яичками от супруги Дмитрия Пэна, местного филолога и университетского преподавателя, апельсинами от мамы Владислава Отрошенко, пришедшей на вокзал проводить в Москву своего забубенного сына, московского литератора, сбежавшего, как водится, из Ростова в столицу в юные годы.
О том, что Ростов похож на Неаполь, словно две капли воды, еще до поездки нашей делегации из «Октября» в Ростов много чего наговорил Отрошенко, который возле Ростова (в Новочеркасске) родился, в Ростове учился, но после бегства из Ростова в Москву в Неаполе, кажется, бывал гораздо чаще, чем в пенатах. «Я вам покажу!» — тем не менее, торжественно заявлял он уже в поезде. И я его понимал! Если б я ехал с делегацией, например, в мой родной Волгоград, то, конечно, же тоже смотрел бы на остальных как на несносных профанов, как на интуристов, потому что всякий российский человек немножко интурист в нашей необъятной стране.
На подъезде к Ростову Отрошенко начал
Я смотрел на пылающее лицо Отрошенко и думал: «Вот силища происхождения!» Казалось бы, стандарт московского литератора, существа, вечно озабоченного поисками славы и денег, должен победить всяческую
И — не только в литературе. Если бы товарищи из ЦРУ были мудрее, они бы давно не слушали наших демполитологов, наиболее успешно освоившихся в московском стандарте, но всерьез и надолго занялись бы
Это и русский-то человек не совсем понимает, а только временами с изумлением чувствует в себе и окружающих. Например, что существо донского казачества (и казаков в любом поколении) это не шашки наголо, не орущие рты и насупленные брови, не диковатые излохмаченные шапки, но странная и не поддающаяся логическому объяснению
Зато центральная городская библиотека строилась по проекту, который, как нам объяснила ее милейший директор, «соединил в себе достижения всех европейских и американских библиотек». Уже потом центральные власти схватились за головы и таких роскошных библиотек с фонтанами, балконами и проч. больше в России не строили.
Зато (отправимся в прошлое) здание областной администрации (бывшего городского собрания) строил сам Растрелли! Строил, как нам объяснили, так. Собрали казачки деньги. О-очень много денег! И сказали они Растрелли: строй, как тебе Бог подскажет! Мы тебе никаких условий не ставим. Сделай нам красиво! И кто видел этот воздушный ампир, согласится, что казаки поступили правильно. Нельзя стеснять свободу художника!
Я всегда подозревал, что Дон река чрезвычайно элитарная. В отличие от Волги, на которой я вырос. Донская рыбалка — сложная, со спецификой, с коварным течением и корягами. Здесь бессмысленно ловить
Из пяти русских писателей-лауреатов Нобелевской премии двое «донцов», Шолохов и Солженицын. Шутка? А сколько, скажите, в России крупных рек? То-то! Первый
Но лично меня всегда больше интересуют люди, чем камни и дерево, даже в самом гениальном исполнении. Директор Старочеркасского музея-заповедника (городок расположен на острове, омываемом с одной стороны Доном, с другой — Аксаем) Михаил Павлович Астапенко не только надежный защитник и хранитель казачьей старины, но и подлинный Нестор истории донского казачества. Его книга «Донские казачьи атаманы. Исторические очерки-биографии (1550–1920)». Ростов-на-Дону, 1996, — написана в виде справочника, но, по существу, являет собой сборник своеобразных «житий» казачьих атаманов. И хотя слово «житие» не очень-то подходит к биографиям начальников всегда воевавшего племени, самый стиль книги М. П. Астапенко, нарочито безыскусный и как бы «бесстильный», напоминает вот именно о «житиях».
Между прочим, из книги М. П. Астапенко я, наконец, узнал, как ходили казаки на Индию в начале XIX века. Что-то подобное я слышал от Отрошенко, читал в его прозе, но наивно полагал, что это все-таки историческая мистификация. Какая там мистификация! Вот голые факты… «К началу XIX в. Павел I резко изменил курс внешней политики: недавние враги России французы вдруг превратились в друзей и союзников, предложивших совместный с россиянами поход в Индию — богатейшую английскую колонию. Павел I согласился.
В январе 1801 года атаман Орлов через фельдъегеря получил императорский указ, которым предписывалось «собрать все войско на сборных пунктах с запасом провианта на полтора месяца». Объясняя цель этой военной акции, император писал атаману: «Англичане приготовляются сделать нападение на меня и союзников моих датчан и шведов. Я готов их принять, но нужно их самих атаковать и там, где удар может быть чувствительней и где менее ожидают. Заведение их в Индию самое лучшее для сего. Подите с артиллерией через Бухару и Хиву на реку Индус. Приготовьте все к походу. Пошлите своих лазутчиков приготовить и осмотреть дороги. Все богатства Индии будут вам за сию экспедицию наградой. Такое предприятие увенчает вас славой и заслужит мое особое благоволение. Прилагаю карты, сколько их у меня есть».
Оцените этот сюжет! Итак, при помощи одних карт («сколько их… есть») русские казаки должны были с артиллерией проделать совершенно неизвестный путь на Индию, захватить ее и тем самым насолить англичанам во славу русского царя. Плата за экспедицию Индия, с ее фантастическими богатствами. И это не сказка, это быль! Цитирую дальше Астапенко: «Исполняя указ, Орлов за короткий срок сумел мобилизовать более 22 тысяч казаков, способных носить оружие, о чем и информировал императора в своем письме от 20 февраля 1801 года. Поход казаков в Индию, вошедший в историю под названием «Оренбургского похода», возглавил прибывший на Дон из заключения в Петропавловской крепости сотоварищ Орлова генерал-майор Матвей Платов, которого император назначил заместителем войскового атамана. Поход этот, проходивший в тяжелейших условиях, прервался после убийства Павла заговорщиками в марте 1801 г.».
Вот так: «прервался»! Совершенно случайно, из-за смерти царя. А мог бы, стало быть, и не прерваться. И русские казаки дошли бы до Гималаев, взяли бы их и свалились, как снег с вершин, на головы ничего не подозревавших индусов и англичан. И конечно же (как можно сомневаться!) захватили бы Индию.
Подумаешь, какая-то Индия!
Так что разговоры Отрошенко о «казачьем Неаполе» не случайны. В Новочеркасской библиотеке, доме бывшего казачьего собрания, на стене гипсовая лепнина. Марс и Диана. У Марса на щите первый казачий герб: «елень (олень — П. Б.) пораженный стрелой», символ уязвленной свободы. За спиной Дианы не лук со стрелами. Казачьи шашки.
Вот же элитарный народ! — подумал я. Не то что мы, лапти, волжские мужички, создавшие «песню, подобную стону». И как-то не верится, что все мы в общем-то один народ — такие разные, такие бесконечно разные…
Олег Павлов: Большой и маленький
На совещании молодых писателей, проходившем под Ярославлем в январе 1996 года (тогда же началась русско-чеченская война), пожалуй, самой колоритной фигурой был самый молодой из руководителей семинаров — прозаик Олег Павлов. Он недавно прогремел своей повестью «Казенная сказка», чуть было не получившей премию Букера (премия досталась роману Георгия Владимова «Генерал и его армия», но все понимали, что единственным реальным соперником всемирно известного писателя был именно молодой дебютант).
Павлов физически очень большой. Даже огромный. Вообразите русского медведя, который вдруг стал финалистом Букера. Поворачиваться ему тяжело, много говорить лень и вообще хочется назад, в теплую берлогу. А кругом горят «Юпитеры», и девушки пристают с микрофоном.
Поделиться книгой: