Второе посещение острова

С колотящимся сердцем я пошёл дальше, боясь, чтобы меня не узнали. «Надо же! – думал я. – Стоило появиться, как они запустили именно эту плёнку!»

Через несколько дней Никос объяснил: в этой открытой муниципалитетом льготной кофейне для рыбаков–пенсионеров имеется всего несколько кассет, и среди них та, где остался мой голос.

Так и слышу твой возглас: «Как это ты со своим полным отсутствием слуха отважился распевать песни на людях?! Неужели подвыпил?»

Скоро узнаешь об этом, полузабытом мною приключении.

А пока что, обогнув архипелаг никем не занятых роскошных круглых столиков под разноцветным тентом, я шагнул с тротуара в раскрытую дверь кафе–бара «Неос космос».

За стойкой томился бездельем незнакомый молодой парень, перетирал бокалы. Лишь один из столиков был занят – какой‑то бородатый господин в шортах читал газету.

Я решил, что пришёл неудачно. Сейчас мёртвое время сиесты, и Дмитрос, наверное, ушёл домой.

На всякий случай спросил о нём. Парень молча вышел в дверь за стойкой. Его довольно долго не было. И я начал сомневаться, понял ли он меня.

Бородач в шортах успел за это время дочитать газетную страницу, шумно перелистнуть её, налить себе из бутылки в бокал пива, смачно выпить.

Рядом со стойкой возвышался холодильник со стеклянной дверью. На полках сверху донизу красовались прохладительные напитки, то же пиво в банках и бутылочках.

— Владимирос! – завопил от изумления Дмитрос, появившись возле стойки во весь свой недюжинный рост. – Владимирос, чао!

Мы обнялись. Потом я отставил его в сторону, как картину.

За истекшие годы этот красавец несколько пополнел, на лице появились тонкие, фатоватые усики.

— Хо–ро–шо? Хо–ро–шо? – несколько самодовольно спрашивал он, поворачиваясь во все стороны. Когда‑то Дмитрос в качестве юнги на греческом торговом судне побывал в Одессе, Ильичевске, даже в Архангельске и помнил десяток–другой русских слов. – Камбуз! О–бе–дать!

Я понял, что он тянет меня пообедать вместе с ним на кухоньке кафе. Сколько помню, там всегда было душно. Поэтому показал на виднеющиеся за открытой дверью столики.

— О’кей, Владимирос! – он стремительно направился к кухне. Бородач с газетой и молодой человек за стойкой, улыбаясь, наблюдали за нашей встречей. Я кивнул им, словно старым знакомым. Вышел наружу, выбрал самое тенистое место, опустился лицом к морю у столика в кресло с подлокотниками.

«Бедный Гришка! – подумал я. – Таскает мальца в самую жару…»

На выгоревшей синеве не было видно ни одного пловца, ни одного судёнышка. Лишь далеко–далеко миражом в солнечном мареве маячил островок. В мою бытность необитаемый, купленный про запас каким‑то арабским шейхом.

— Гип–гип ура, Владимирос! – Дмитрос подошёл с большим чёрным подносом, уставленным блюдами, ловко сгрузил их на столик. – Джин–тоник? Виски?

— Джус! Ориндж вид айс! – выдохнул я.

Запечённое мясо ещё шкворчало на тарелках, окружённое помидорами и стручками зелёного перца. Два широких бокала, доверху заполненные креветками под майонезом, вазочка с матово–чёрными маслинами. Еда была замечательная.

Вскоре Дмитрос появился с подносом, на котором стоял высокий стакан апельсинового сока, где бряцали кусочки льда, бутылка виски «Белая лошадь», два стопарика.

— Гуд? Хо–ро–шо?

— Гуд, – допив сок, я перевёл дыхание и вытащил из кармана измятый конверт с подарком.

Я знал, что семейство Дмитроса, состоящее, кроме него самого, из двух сестёр и матери, владеет этим самым кафе–баром, отелем, шикарным магазином «Грундик», где можно было купить любые электротовары, а так же фермой для выращивания барашков. Держит капиталы в английском банке. Что я мог ему подарить? Это была такая же проблема, как с Константиносом.

Не чая ещё раз когда‑нибудь попасть на остров, я все эти годы всё же собирал при случае то, что, помнится, занимало Дмитроса.

И вот теперь он со страстью коллекционера перебирал вытряхнутые из конверта на стол бумажные деньги – десятку с изображением Ленина, двадцатипятирублёвку с тем же изображением, царскую пятёрку времён Николая Второго, украинскую гривну, тенге какой‑то из суверенных среднеазиатских республик, белорусский «зайчик»…

Потом Дмитрос стал разглядывать монеты времён советской власти, теперешние российские, дореволюционный серебряный гривенник, серебряный полтинник двадцатых годов с изображением полуголого кузнеца, замахнувшегося молотом на что‑то лежащее поверх наковальни.

Очень хотелось есть, но приступать к обеду в одиночку было неудобно. Я взял «Белую лошадь», чтобы наполнить стопарики, и заметил, что, может быть, самый главный подарок закатился за вазочку с маслинами. Это был почерневший екатерининский пятачище тысяча семьсот какого‑то года.

— О–о! – застонал Дмитрос, разглядывая корону на монете, вязь старинных букв. – Эвхаристо, Владимирос!

Только мы чокнулись, выпили, приступили к еде, как на набережной появилась направляющаяся в нашу сторону процессия. Какая‑то женщина с укреплённым на бамбуковой палочке американским флажком подвела к двери бара человек двадцать отдувающихся от зноя пожилых туристов.

— Вейт! Жди! – вскочил с места Дмитрос. – Бизнес есть бизнес.

Я доел свой обед. Переместился с креслом в убегающую тень – солнце стало клониться к отрогам гор, за которыми находился мыс Канапица–бич, вилла Диаманди. Стали появляться люди. Загрохотали металлические шторы вновь открывающихся магазинов. Из дверей кофейни для пенсионеров потянулись жалкие, скрюченные профессиональной болезнью рыбаков – ревматизмом, фигурки с палочками.

Я поневоле втянул голову в плечи.

Тогда, в мой последний вечер пребывания на острове, ледяной февральский дождь сёк беспокойное море, эту самую набережную, казалось, качавшуюся под ветром в отблесках фонарей. А быть может, она качалась от того, что я подвыпил на проводах, устроенных мне Никосом, тем же Дмитросом и Манолисом – начальником полиции порта. Рано утром я должен был покинуть остров на громадном судне–пароме. Завершался неповторимый период жизни…

Старикан в бушлате, морской фуражке с треснувшим лакированным козырьком остановил у кофейни пенсионеров.

— Мистер, товарищ! – он цепко ухватил меня за локоть, отворил дверь и впихнул в набитое людьми помещение.

Я уже не раз видел этого старика в фуражке. Солнечными днями он со своими приятелями грелся на стульях у стены кофейни, издали наблюдая, как я ловлю рыбу с пирса.

Остров невелик. В зимний сезон туристов на нём не бывает. Все знали, что здесь появился человек из России, и этой компании тоже хотелось со мной познакомиться, посудачить… Не то, что я пренебрегал ими, но как‑то не получалось.

И вот, словно предчувствуя мой отъезд, он меня подцепил.

…Там было человек сорок. Укрытые от непогоды, они галдели в табачном дыму под тусклыми лампами, сражались в домино, шлёпали по столикам картами, одновременно поглядывая на экран телевизора. Шла трансляция футбольного матча.

При моём появлении галдёж прекратился. Я был усажен за один из столиков. Мой старикан, по пути собирая деньги у приятелей, стал протискиваться к стойке буфетчика. Телевизор был выключен.

Бутылка узы – ужасающей греческой водки с анисом, салатик из огурца и редиски, ломтики нарезанного сыра и кофе оказались передо мной. Я чувствовал себя, как на сцене.

Прибой английских, греческих, итальянских и даже русских слов обрушился на меня. Публика просила, требовала, чтобы я рассказал о том, как и почему оказался здесь, о России, о Горбачёве и Ельцине, разъяснил, какую пенсию получают в России рыбаки…

Выяснилось, почти все они – бывшие коммунисты. Всю жизнь с надеждой смотрели на Советский Союз.

Сложно было отвечать на их вопросы. Стыдно говорить о теперешнем состоянии моей родины.

Объяснял им, что это они, греки, изобрели демократию, что российскому демосу она тяжело даётся.

Постоянно кто‑нибудь подходил к столику. Мой старикан в фуражке наливал из бутылки каждому в рюмочку. Каждый хотел чокнуться со мной. Бутылка быстро опустела. Тогда я сам купил у буфетчика две литровых бутылки вина, выставил их на стол.

Произошло, как говорится, оживление в зале.

И вот тогда мне пришла в голову дикая мысль хоть как‑то утешить этих людей, спеть им песню. Тем более, кажется, самое распространённое здесь мужское имя – Константинос, то есть Константин, Костя.

«Шаланды полные кефали В Одессу Костя привозил, И все биндюжники вставали. Когда в пивную он входил.»

В паузах я, как мог, объяснял смысл отдельных слов. Впрочем, «Одесса», «шаланда», «кефаль» – всё это было им и так понятно.

Допев песню, я услышал оглушительные аплодисменты. Встал и решил немедленно удалиться. Но у выхода меня задержали два старика. Они прямо‑таки вцепились, умоляя зачем‑то подождать, совали под нос пятерню с растопыренными пальцами, тараторили: «Пента, пента!»

Я понял, что просят обождать пять минут. Недоумевая, уважил их, остался. И они выскочили под ночной дождь.

Действительно, через пять минут явились. Один из них держал под промокшей курткой магнитофон.

Короче говоря, пришлось опозориться ещё раз – исполнить песню на «бис».

…Вот о чём вспоминал я, ожидая задержавшегося в кафе–баре Дмитроса. За это время столики вокруг меня стали заполняться туристами. В воздухе повеяло прохладой.

Он подошёл, запыхавшись, извинился, сказал по–английски:

— Идём в мой дом. У меня к тебе дело. Очень серьёзное.

Декабрь

Зима. И люди со своими нуждами виднее Богу. Метёт метель над полем, над старушкою, одолевающей дорогу. Дымки деревни воздымают руки в немой молитве о торфе, о дровах… И эти строки средь снежных рытвин бредут с обугленной от горя беженкой. ведущей за руку ребёнка, что разрумянился, как вишенка, до плеч закутан шалью тонкой. Бредут с надеждой к далям города. А там в подземных переходах слепцы, терзаемые голодом, бомжи и нищие – невпродых. И эти строки с ними молятся, не у людей – у Бога просят. Метель кружит у моего лица, не отличишь — где снег, где проседь.

Глава седьмая

Дмитрос живёт близко от набережной. Поднимаясь с ним по крутой улочке между двух рядов впритык стоящих старинных зданий, я пытался выяснить, по какому поводу звонил он весной, о каком деле пойдёт речь. Сама понимаешь, общих, да ещё серьёзных дел у меня с ним быть не может. Несмотря на симпатию друг к другу.

Дмитрос отмалчивался. И я замолк, поддавшись очарованию провинциальной тишины, цветущих лиан, свешивающихся с каменных оград, пальм, сонно пошевеливающих своими поднятыми ввысь зелёными веерами.

Здесь, как и на той улице, где жил я когда‑то, греческая жизнь протекала не напоказ.

Миновав закрытые ворота, вошли через калитку во дворик, почти всё пространство которого занимал большой чёрный автомобиль, и поднялись внутренней мраморной лестницей на второй этаж. Дверь в помещение была открыта. На пороге, улыбаясь во всю ширину морщинистого лица, ждала увидевшая нас из раскрытого окна старушка. Вся в чёрном. Это была мать Дмитроса – Кула.

Она молча прижала голову к моей груди, обняла.

Когда‑то мне удалось вылечить её от радикулита. Я помнил о ней всегда. Дома мою прикроватную тумбочку прикрывает связанный Кулой коврик с греческим орнаментом.

Стоял, гладил её по доверчиво склонённой густоволосой, не поседевшей голове, досадовал на себя, что забыл взять на вилле предназначенный в подарок иппликатор Кузнецова – широкую резиновую ленту с короткими иголочками, неплохое средство от ломоты в пояснице.

Кула имела свой дом в другой части города, где жила с одной из дочерей, и то, что к нашему приходу она оказалась здесь, привело меня к догадке, что «дело», о котором говорил Дмитрос – это просьба заняться лечением матери.

Наконец, она меня отпустила, ввела в гостиную навстречу прильнувшей к Дмитросу сильно накрашенной толстушке.

— Марьяж, – сказал Дмитрос, знакомя нас. – Матримонио.

Не без труда понял я, что назревает свадьба, что это его невеста.

Невеста была явно перезрелая. Правда, и жених засиделся в холостяках. На мой взгляд, ему было лет тридцать пять. Как‑то сразу стало ясно – хлыщеватые усики делавшие его мужественное лицо вульгарным, соответствуют вкусам невесты.

Хозяйки принялись накрывать на стол, суетиться, но Дмитрос, сколько я понял, объяснил, что мы уже обедали, повелел сварить кофе и провёл меня в свой кабинет с камином. Комната была заставлена старинной антикварной мебелью, увешана выгоревшими коврами. В алькове виднелась неприбранная тахта, возле которой на полу валялась груда газет, стоял маленький телевизор.

По обе стороны камина красовались две древнегреческих широкогорлых амфоры, несомненно поднятых со дна моря. Из них торчали концы разнообразных тростей и палок. Мраморную каминную полку занимал тесный ряд нумизматических альбомов–кляссеров, зажатый с обеих сторон двумя огромными розовыми раковинами.

Дмитрос собирал коллекцию тростей. А также денежных знаков всех времён и народов.

Увидев, что я с интересом обхожу его логово, Дмитрос шагнул к одной из амфор, вытащил трость с круглой серебряной ручкой, сделал неуловимое движение, выдернул из неё длинный, острый кинжал.

Я почувствовал себя мальчиком в сказке.

Вошла невеста, принесла и поставила на письменный стол у окна поднос с кофе, двумя рюмками и бутылкой «Мартини». За ней появилась Кула, держа в обеих руках большую вазу, наполненную домашними пирожными.

«Сейчас начнут говорить о своих болезнях, – уныло подумал я. – Кула за эти годы здоровее не стала, состарилась, сделалась совсем низенькой. А невеста наверняка страдает мигренями, плохое кровоснабжение. Недаром так красится…»

Но Дмитрос что‑то строго сказал им, и они вышли, закрыв за собой дверь. Меня же широким жестом пригласил сесть к столу.

А теперь ты будешь смеяться надо мной. И над Дмитросом тоже. Он достал в одном из ящиков стола какую‑то потрёпанную карту и расстелил её передо мной. Это оказалась карта острова. Затем извлёк из другого ящика разноцветную жестяную коробочку, предназначенную когда‑то, как я понял по рисункам на ней, для запчастей к швейной машинке «Зингер». Вытряхнул оттуда на карту две монеты. Даже на мой непрофессиональный взгляд было сразу видно, что они золотые.

Можешь как угодно издеваться, я всё‑таки честно расскажу, о чём пошёл разговор между нами, двумя взрослыми балбесами…

Впрочем, ты, наверное, уже догадалась.

Да, хотя Дмитрос говорил на английском языке, я понял, что он предлагает присоединиться к нему в поиске кладов. Он утверждал, что на северной, до сих пор необитаемой стороне острова, имеется много глубоких, извилистых бухт, где от непогод и погони с античных времён скрывались корабли пиратов. Они якобы создавали там, в пещерах среди скал свои базы, прятали награбленные сокровища.

Я слушал его, чуть ли не разинув рот. Пираты, пещеры, золото – словно рывком вбросило в мир детства, в до сих пор любимейшую книгу «Остров сокровищ».

Водя пальцем по карте, Дмитрос втолковывал, что уже несколько лет занимается поисками, после того как узнал от начальника портовой полиции Манолиса о поимке группы американских и английских яхтсменов, высадившихся на северную сторону с миноискателем и прочей современной аппаратурой для кладоискательства. Согласно греческим законам, занятие это для иностранцев, не археологов, запрещено. Тем более запрещён вывоз найденного.

— Мы не археологи, – заметил я.

— Манолис – мой друг, – Дмитрос пренебрежительно махнул рукой.

Указал на монеты. Пояснил, что подобрал их прошлой осенью после шторма в одной из бухт. Что, по его убеждению, это золото с какого‑то лежащего на дне галеона, а настоящие клады находятся на берегу, но там отвесные скалы.

— Лес на них есть?

— Охи, – ответил Дмитрос по–гречески. – Нет.

Почему я спросил про лес – не знаю. Даже если предположить, что пираты прятали свои сокровища в дуплах, то те деревья давно сгнили, рассыпались в прах.

Дмитрос говорил о том, как, вспомнив о некоторых присущих мне свойствах, отчаявшись самостоятельно найти что‑либо существенное, он и позвонил тогда, весной, в Москву, чтобы объединить усилия.

Я слушал его, вертел в руках монеты… На одной был изображён чей‑то профиль, по кругу виднелись полустёртые латинские буквы, на другой – просто выпуклый шар с лучами, вероятно, солнце. Никаких дат на монетах выбито не было.

Этот кинжал, скрытый в трости, эта карта, эти монеты… Я уже почти не слушал того, что пытался довести до моего сознания Дмитрос. Говорил что‑то о том, что на автомашине кое‑как можно подъехать только до заброшенного монастыря, дальше дороги нет, дикие заросли, а потом горная гряда, что удобнее всего попасть на северную сторону морем. «Норд сайд, норд сайд» – повторял он.

А я думал о том, что вот, кажется, сбывается мечта юности. О настоящем приключении! Признаюсь тебе, при самостоятельном изучении английского, зубрёжке правильных и неправильных глаголов меня поддерживала одна мысль: на этом языке говорил Френсис Дрейк и другие пираты – великие мореплаватели, первооткрыватели. Сидя за самоучителем, так и представлял себе, как они переговариваются с мачты на мачту!

Дмитрос налил в рюмки мартини.

— Владимирос, фифти–фифти! – он стал объяснять, что, если сокровища будут найдены, мы поделим их пополам, о чём он готов хоть сейчас же заключить договор, сможет по моему желанию реализовать мою долю, обратить в предполагаемые сотни тысяч долларов здесь, в Греции. Положить в банк на моё имя или же помочь вывезти в Россию.

Я очумело смотрел на него.