Итальянская записная книжка

Серебристая «ланча» казалась теперь родным домом, Аппенины — давно знакомой горной страной, скромный завтрак в придорожном кафетерии — прекрасным, а Пеппино и Амалия — ангелами–хранителями.

— Неужели скоро Неаполь? — нетерпеливо спросил Артур, когда с высоты горного перевала открылась слепящая синева Тирренского моря.

— Не скоро, — ответила Маша. — Пеппино сказал, сделаем крюк — поедем не прямой автотрассой. Решил показать нам старинную дорогу — Костьера Амальфитана.

Из‑за упрямства Пеппино Неаполь уже второй день роковым образом отдалялся и отдалялся.

«С другой стороны, главное — не цель, а путь к цели», — утешил себя Артур, когда они, спустившись с перевала, выехали на узкое шоссе, змеящееся между горами и морем.

Уже не в первый раз во время пребывания в Италии Артуру казалось, что он все это когда‑то видел. Эти террасные виноградники, непонятно как растущие один над другим на головокружительных скалах; эти бесчисленные заливы и заливчики, разделённые каменистыми мысами; эти развалины древних хижин и скотных дворов, окутанных разросшимся плющом.

Если бы вместо громоздких туристских автобусов, с трудом вписывающихся в бесчисленные повороты, на дороге появились бы ослики, поселянки с корзинами винограда на плечах, можно было бы ощутить себя в старинной картине.

Итальянские живописцы, оказывается, ничего не выдумывали, изображая этот земной рай.

…За каждым крутым поворотом открывались, казалось, все те же горы, мысы и заливы. И каждый раз они дарили глазу что‑то неуловимо новое. Как разные вариации одной музыкальной темы.

Теперь Артуру Крамеру хотелось, чтобы конца не было этому перемещенью его маленькой жизни между вечным миром гор и вечным миром моря.

— Если бы ещё и поплавать в Тирренском море! — сказал Артур. Он почувствовал себя наглецом, эксплуатирующим чужую доброту.

— Вы же спешите в Неаполь, — отозвалась Маша.

Тем не менее, она перевела его просьбу Пеппино. Тот с готовностью кивнул, что‑то ответил. Выяснилось, и этот дар запланирован. Через несколько километров, у курортного местечка Минори. Правда, сам он и Амалия в воду не полезут. А Маша с Артуром имеют полчаса на то, чтобы искупаться.

— Я тоже не буду, — сказала Маша. — Оставила купальник в Барлетте.

…И вот был пляж. Чистейший. И Тирренское море. Не золотисто–зелёное, как Адриатика. А синее. Ещё более солёное и прозрачное.

Артур плыл, уплывал от пляжа, порой видел стоящую там Машу с его одеждой в руках, Пеппино и Амалию, смеющихся, о чём‑то разговаривающих. Но вскоре они стали для него неразличимы среди других людей на берегу.

Он перевернулся на спину. Лежал, раскинув руки на чуть вздымающейся глади.

«Господи, за что Ты любишь меня? — думал Артур. — Даёшь такой неоплатный аванс… Будто жизнь моя не идёт к концу, а только начинается. Будто даёшь силы, чтоб я написал какую‑то новую книгу, совсем новую, непохожую на прежние… Или же что‑то сделал… Господи, Иисусе Христе, отчаяние опустошило меня. Да что я рассказываю? Ты Сам все видишь и знаешь…»

Послышался глухой звук двигателя. Со стороны открытого моря приближалась белая моторка. Артур поймал себя на том, что потерял ощущение времени. Там, на берегу, под палящим солнцем его ждали.

Взметая фонтаны брызг, поплыл к пляжу.

— Что ж так мало купались? — спросила Маша. — Всего пятнадцать минут.

Он взял из её рук одежду. Поднялся по каменистому склону к шоссе. Быстро оделся в машине. Футболка прилипла к мокрому, просоленному телу. И от этого ощущение свежести усилилось.

Он поблагодарил садящегося за руль Пеппино. Тот благодушно улыбнулся.

И опять старинная Костьера Амальфитана стала открывать за каждым своим поворотом все новые картины, живопись Средиземноморья.

Через полчаса, как‑то сразу, горы и море исчезли. «Ланча» покатила мимо зелёных стен зреющей кукурузы, мимо виноградников,: изнывающих от тяжести свисающих гроздей, мимо сонных селений, где можно было увидеть лишь нескольких велосипедистов, проезжающих в пятнистой тени деревьев.

Потом машина вырвалась на многополосную автостраду, впилась в поток мчащегося транспорта и вскоре загрохотала по разбитой булыжной мостовой, по скрещениям железнодорожных путей. Слева тянулись мощные стены в подтёках вековой грязи. Над ними торчали стрелы подъёмных кранов.

— Наполи, — объявил Пеппино. — Порт.

По выжженной солнцем улице шёл чернокожий парень в комбинезоне. На остановке пожилые женщины и матросы в щегольской форме втягивались в переполненный автобус.

Но вот колеса «ланчи» покатили по бархату асфальта. Над Артуром и его спутниками навис город на горах. Модерновые жилые дома, старинные особняки, дворцы, утонувшие в зелени пальм и кипарисов — всё это вздымалось друг над другом, радуя глаз разнообразием приведённых к единству архитектурных стилей. Имя этому единству было — Неаполь.

Широкие окна зданий слепили весёлыми солнечными зайчиками, не в силах перебороть слепящую ширь Неаполитанского залива, на дальней дуге которого синел Везувий, Везувио.

Сначала они проехали по нижней части города. Выходили из машины у старинной крепости с двумя чёрными башнями, охраняющими вход в беломраморные ворота, у знаменитого театра Сан–Карло, Королевского сада, Королевского дворца. Пеппино, оказывается, взял с собой фотоаппарат, всюду фотографировал Машу с Артуром.

У Артура нарастало чувство неловкости, получалось так, будто они влюблённые, чуть ли не муж и жена. Маша была моложе на целую эпоху. Могла оказаться его дочерью, даже внучкой… У Артура не было никаких видов на Машу, ни на кого на свете.

И Маша, казалось, испытывала то же чувство, слегка отстранилась, когда, снимаясь вместе с ней и Амалией он по–дружески обнял обеих за плечи.

«Все приходит слишком поздно, — думал Артур, в то время, как Пеппино вёл «ланчу» крутыми улицами вверх среди пышной роскоши архитектуры, роскоши кипарисов, цветущих красными и белыми цветами олеандров. — Без машины я бы уже не мог сюда взобраться… Стареющий, слепнущий, кому я теперь нужен?»

Поймавшись на том, что жалеет себя, не доверяет Богу, волшебно выдернувшему его из московского отчаяния, даровавшему такое путешествие, таких спутников, Артур захотел совершить что‑нибудь необыкновенное, доказать самому себе, что не такой уж он развалина, что не все так плохо.

Поэтому, когда почти на вершине горы, выйдя из машины, они остановились у каменного парапета, за которым открылся вид на спускающийся уступами город, на залив, на Тирренское море, и Артур увидел густо усеянную спелыми плодами крону инжира, чудом растущего на склоне горы по ту сторону парапета, он подтянулся на руках, вскочил на парапет и стал пригибать упругие ветви, покрытые широкими, разлапистыми листьями к Маше, чтобы она могла дотянуться до них, полакомиться уже треснувшими от переизбытка сока ароматными плодами.

— Сейчас же слазьте! У меня даже голова закружилась. Упадёте в Неаполь. Умоляю вас.

Артур послушно опустился на горячий парапет. Внизу, за инжировым деревом, в разложенном на плоской крыше надувном бассейне, плескалась загорелая детвора. Ещё ниже, в зелёном дворике, среди кустов роз, старик в чёрных очках, покачиваясь в кресле–качалке, перелистывал газету.

— Капри, — сказал Пеппино, который, присоединясь к Маше и Амалии, тоже срывал плоды с пригибаемых Артуром ветвей.

— Где?

Пеппино указал прямо против себя на море.

— Да вон же. Как зелёная шапочка, — сказала Маша. — Смотрите туда, чуть правее.

Сколько Артур ни вглядывался, ничего, кроме искрящейся синевы не видел. Фосфоресцирующая вспышка на миг ослепила, напомнила… Он спрыгнул с парапета.

Амалия протянула навстречу лежащую в ладонях пригоршню плодов инжира.

— Отбирала для вас, — сказала Маша. — самые лучшие.

— Машенька, пожалуйста, напомните им про Морской музей.

— Пеппино помнит. Но сначала едем вниз, обедать. Все сильно проголодались, а вы?

— Что ж, могу с голодным сравниться, как говорил один знакомый чудак.

И теперь уже в обратно порядке, сверху вниз, замелькали беломраморные особняки, разноцветные здания, фонтаны, увлажняющие пышную субтропическую растительность.

А внизу надвигалось море.

Отыскивая самый лучший, с точки зрения Пеппино, ресторан, они проехали по всей набережной, вымершей в эти знойные часы, по просьбе Артура остановились на десяток минут у рыбачьего причала, где в плоских цинковых лотках, покрытые слоем солёной воды, засыпали выставленные на продажу рыбины утреннего улова; приоткрыв створки раковин, пускали струйки пузырьков воздуха разнообразные моллюски.

Воображению Артура Крамера эти подробности неаполитанской жизни говорили больше, чем если бы он посещал музеи или бродил по городу, уткнувшись в путеводитель.

Именно подробностями, как лопающимися от переизбытка сока шариками зрелого инжира, плодоносит древо жизни, и если можно было бы пренебречь извечной тягой читателей к захватывающим сюжетам, к извлечению какой‑либо насущной пользы, он с удовольствием посвятил бы свои сочинения исследованиям чудес Божьих: полёту бабочки или же запахам моря.

Артур никогда не мог ответить на вопрос, в чём заключается сюжет той или иной его книги. Жизнь не втиснуть, как в прокрустово ложе, в формулу. Если втискивается, значит наверняка остались обрубленными самые плодоносные ветви, значит сочинение ущербно.

Он думал обо всём этом, когда за своими спутниками входил в лаково- красное здание ресторана, осенённое тенистыми акациями.

И снова, заказав обед, Пеппино исчез вместе с официантом. Артур понял, что опять не удастся заплатить за себя и за Машу. Оставалось пить пиво, есть жареных креветок и уповать на скорое окончание паразитической жизни — близился час прощания с этими на удивление щедрыми людьми, которые казались теперь давно знакомыми и родными.

Прошёл час, наконец, Пеппино со своей слоновьей фацией влетел в ресторан, торжествующе размахивая четырьмя голубыми листочками. Оказалось, он не только успел поколесить по Неаполю, найти Морской музей, но уже и купил входные билеты.

После обеда они подъехали к стоящему на отшибе большому белому зданию. Над его фронтоном было начертано — «STAZIONE ZOOLOGICA», так официально называлось это научное учреждение.

«Вот вы, голубчики, здравствуйте! Наконец‑то я с вами встретился.» — произнёс про себя Артур Крамер, входя в длинный тёмный зал, освещённый лишь зыбкими отсветами подсвеченных софитами аквариумов. Огромные, они были вделаны в стены. Тянулись один за одним. Как выставка живых картин.

Стаи больших и малых рыб пронизывали воду хрустальной чистоты, кружили среди нежно–зелёных водорослей.

Посверкивая чешуёй, безмолвные существа, знакомые и незнакомые Артуру, перемещались за стёклами, похожие то на разноцветных птиц, то на плоские тарелки НЛО.

…Морской конёк задумчиво стоял в толще воды, похожий на знак вопроса. а под ним поверх усеянного камешками дна судорожно подпрыгивали прозрачные креветки.

Артур забыл о своих спутниках. Он готов был часами глазеть на этого забившегося в корзиночку осьминога, тоже пялившего на него свои глазки, на громадную морскую черепаху, то поднимавшуюся на поверхность глотнуть воздуха, то ныряющую в глубину.

Все они жили здесь порознь, и нужно было напрячь воображение, чтобы представить себе мир моря, где в толще его одновременно пребывают эти здоровенные тунцы, кособоко двигающиеся крабы, омерзительные, похожие на змей мурены, шевелящие усами среди обломков кораллов лангусты и омары. И ещё акулы, не представленные здесь, видимо, из‑за своих размеров и прожорливости.

— Пора уходить, — раздался за спиной голос Маши. — Мы уже все осмотрели.

Артур оглянулся на неё, на добродушно улыбающихся Пеппино и Амалию. Его пронзило ощущение тайны. Перед ним были люди — существа, ходящие по суше, умеющие разговаривать, смеяться, одаривать своей дружбой…

Чувствуя себя виноватым за то, что опять потерял ощущение времени, Артур готов был послушно повернуть за всеми к выходу, как в глаза ему бросилась парящая за стеклом чёрная бархатная шляпа с огромными колышущимися полями. Грациозность, с которой эта шляпа перемещалась в воде, казалась уроком балета, мастер–класса. Никакая Плисецкая, никакой Барышников не могли сравниться с изяществом и благородством движений этой красивейшей разновидности ската.

Первозданным, вечным веяло от взмахов бархатных крыл, медленных пируэтов величавого сгустка жизни среди мёртвых стен аквариума.

И в то же время однообразное телепание этого ската, всех этих обитателей моря показалось Артуру до обидного бессмысленным, тягостным.

— Несчастные существа, — сказала Маша, когда они вышли на солнечный свет к автомобилю.

ЗАПИСНАЯ КНИЖКА

«23 августа.

Впервые после появления у меня в Москве Маши, дона Донато, после нахлынувшего изобилия дружественных лиц здесь, в Италии, я в одиночестве.

Сижу за одним из столиков бара на углу широкой, выводящей к вокзалу улицы, шумной, грязноватой. Тут же автобусная остановка, будки телефонов–автоматов, контейнеры для мусора. Все обшарпанное. Самому трудно поверить, что нахожусь в Неаполе, рядом Средиземное море, Везувий. Ничего этого отсюда не видно. Такая улица могла быть и где‑нибудь в Подольске.

Чуть поодаль в тесном ряду других машин припаркована наша «ланча». Пеппино, Маша и Амалия дружной компанией ушли под скрещение

виадуков к вокзалу, чтобы заранее купить нам билеты на поезд в Рим.

Остался ждать их здесь. Попросил официанта принести кофе, лимонад. Заранее расплатился.

То, что сейчас происходит вокруг меня, столь любопытно, что я решил в виде эксперимента последовательно записывать ход событий.

Одинокий молодой негр, одетый, несмотря на жару, в тёплую трикотажную рубашку с «молнией», курит за пустым столиком рядом со мной. Ему явно некуда идти, некого ждать.

Поблизости, за другим столиком, уселись трое, судя по речи, арабских парней и гнилозубый итальянец с золотым крестиком на груди. Взяли штук десять баночек пива. Пьют, что‑то горячо обсуждают.

Тем временем на тротуаре появился старик с большим пластиковым пакетом. Тщательно проверяет железной палочкой с крючком мусорные контейнеры. Подцепил грязный бинт, с сомнением посмотрел на него, бросил обратно. Обходит все телефонные будки. Снимает трубку, с силой вешает. Ждёт непонятно чего. Ведь здесь же звонят с помощью телефонных карточек, а не с помощью монет, уходит дальше по улице.

За это время итальянец и трое арабов переместились вместе со своими баночками за столик к негру. Пытаются разговориться с ним на ломаном английском, угощают пивом, сколько понял, спрашивают, не может ли он помочь достать какие‑то документы, паспорта.

Тот отрицательно мотает головой.

Теперь внимание всей компании переключается на меня, пишущего сейчас эти строки. Исподволь поглядывают.

Кем я кажусь со стороны — тайным агентом полиции, записывающим их разговоры? Туристом с толстым бумажником в кармане ?

Моих спутников пока что не видно.

Негр сбросил кроссовки, содрал носки, берет у компании одну из банок пива, поливает свои грязные, потные ступни, блаженно шевелит пальцами.

Итальянец сначала на своём языке, затем на английском спрашивает, нет ли у меня спичек. Пожав плечами делаю вид, что не понял.

Продолжаю записывать прямо по горячим следам. Очередной несчастный человек, на этот раз в пиджачке, при галстуке, возится сначала у мусорных баков, затем в телефонных будках. Вышел. Поднял у остановки какой‑то билетик. Рассматривает на свет.

— Артур, заждались? — раздаётся издали голос Маши.

Дописываю эти последние строки. Криминальная компания с разочарованием глядит на моих приближающихся друзей.»

…В вагоне второго класса поезда Неаполь–Рим, что по–итальянски звучало совсем сказочно: «Наполи–Рома», было чисто, малолюдно. Артур и Маша сидели в удобных креслах друг против друга у широкого окна, за которым отдалялись прощально машущие Пеппино с Амалией.

Артур представил себе, как они, уставшие за эти два дня, будут возвращаться в Барлетгу, мчать среди виноградников, освещённых закатным солнцем, влетать в темноту многокилометровых тоннелей под Аппени- нами, приостанавливаться у застеклённых будок платных автодорог, чтобы уплатить сбор.

— Билеты хоть куплены за наши деньги? — спросил Артур.

— Конечно, — отозвалась Маша. — Взяла билеты, купила телефонную карту, позвонила в Чеккину. Нас встретит на станции Кампо Леоне сын Джулио и Карлы, к которым нас направил Донато.

— Какая Чеккина? Какое Кампо Леоне? Разве мы едем не в Рим?

— В Рим будем ездить на электричке, если уж вам так хочется его видеть.

— А вам не хочется?

— Мне хочется спать, — откинув голову на спинку кресла, она закрыла глаза.

Досадное ощущение того, что он утратил свободу вольно плыть по жизни, вновь овладело Артуром. Хотя посещение Монте Верджине, монастыря на горе, Помпей, путешествие по старинной дороге вдоль Тирренского моря — все в конце концов оказалось роскошным подарком, он надеялся, что впредь события будут подчинены его воле, как было всегда, даже в самых трудных обстоятельствах. Совершая изо дня в день рискованные рейсы в глазную клинику, он надеялся только на себя. И на Бога.

Теперь же получилось так, что он уже никогда не проснётся в Риме, в отеле, не выйдет рано утром на знаменитые улицы… Будет невесть где ютиться у чужих, незнакомых людей, стеснять их. И все это благодаря ненужной заботе дона Донато, видимо, решившего сэкономить ему деньги.

«Вторых Пеппино и Амалии быть не может. Даже теоретически,» — думал Артур.

Дверь лязгнула. В вагон вошёл худощавый молодой человек, одетый в пёструю маечку с короткими рукавами, потёртые джинсы. Когда он подошёл ближе, стал виден лихорадочный блеск его глаз.

— Синьор! — обратился он сначала к Артуру, а потом и к открывшей глаза Маше. — Синьора!

Она переводила горячечную речь итальянца:

— Я безработный. У меня жена и ребёнок. Не толкайте меня на воровство. Не знаю, что дальше ждёт. Нам нечего есть. Не толкайте на воровство.

Маша вынула из сумочки кошелёк, подала купюру в тысячу лир.

— Грацие, — схватив деньги, он двинулся дальше по проходу.

А навстречу ему уже продвигался баскетбольного роста верзила. В приподнятой руке он держал разноцветные веерочки.

— Синьора! — он протянул их Маше.

Та, отпрянув, отрицательно покачала головой.

— Синьора! — настаивал верзила. В конце концов она приобрела один из веерков, бросила его в сумочку.

— Не сердитесь, — сказала Маша. — Конечно, скрытый вид попрошайничества.

Она была славная, эта плотная молодая женщина с короткой стрижкой чёрных, чуть вьющихся волос.

— Сержусь, — сказал Артур. — Сержусь на то, что вы так молоды. В ваши годы и мечтать не мог мчаться в поезде из Неаполя в Рим… Где, вы говорили, мы сойдём?

— В Кампо Леоне.

— Как это переводится?

— Львиное поле.

В вагон вошёл пожилой усатый контролёр в форме, с чёрной сумкой на боку. Надев очки и пробив компостером протянутые Машей билеты, он объяснил, сколько остановок осталось до Кампо Леоне, узнал от неё, что они из России, впервые едут в сторону Рима, устало опустился на свободное кресло рядом с Артуром и вдруг стал рассказывать о себе, своей жене, своих детях, о том, как боится потерять эту Должность. Приходится не только проверять билеты, но и отвечать за пассажиров и багаж. Мошенники один за другим прочёсывают вагоны, порой прихватывают чужой чемодан или сумку.

Ему явно не хотелось вставать, идти дальше. Но он все‑таки поднялся, напомнил, что до их пункта осталось три, нет, уже две остановки.