Итальянская записная книжка

…В начале девятого вечера поезд на несколько минут приостановился у маленькой станции Кампо Леоне. Маша с Артуром в одиночестве прошли сперва по платформе, потом сквозь пустынный зальчик вокзала и увидели на пустыре против выхода единственную автомашину, у которой, скрестив на груди руки, стоял в ожидании молодой человек.

— Маттиа, — представился он и открыл багажник своего «фиата», чтобы забросить туда сумки приезжих.

— Так на итальянский манер звучит имя евангельского Матфия, — пояснила Маша, когда они сели в машину и тронулись в путь.

— Так, — подтвердил молодой человек.

Выяснилось, он — студент филологического отделения Римского университета, изучает, в частности, и русский язык, правда, пока говорить на нём не отваживается.

— Вы знакомы с доном Донато? — спросил Артур. Ему хотелось при помощи этого имени создать хоть какую‑то атмосферу тепла и сердечности.

— Но, — суховато ответил Маттиа.

«Прошла зима, настало лето, спасибо Сталину за это», — вспомнилась Артуру поговорочка черноморских жителей, которую они саркастически произносили сквозь зубы, когда летом к ним с севера притаскивались на отдых родственники и знакомые со своими чадами.

Глядя на погружающиеся в сумрак виноградники, уютный городок с фешенебельными домами, где по низу уже горели огни баров и магазинчиков, Артур только теперь в полной мере оценил сердечную простоту дона Донато, Лючии, Пеппино и Амалии.

«Зачем нужно было тащиться сюда, где нет ни моря, ни Рима?» — думал он, когда машина подъехала к одной из больших двухэтажных вилл, высящихся посреди просторных участков, обрамлённых плакучими ивами.

Маттиа ввёл машину в раскрытые ворота ограды и покатил круто вниз, в подземный гараж. Там стояла ещё одна красная малолитражка. По стенам тянулись полки с бутылями, банками, всяческими припасами. В углу громоздился штабель пластиковых контейнеров, наполненных помидорами.

С тяжёлым сердцем вошли Артур вслед за Маттиа и Машей в освещённую электричеством огромную подземную комнату с длинным столом посреди. Чуть в стороне на ковре играли дети.

— Чао! — из глубины помещения, где виднелась кухонная плита и моечная машина, появилась хрупкая, белозубо улыбающаяся женщина с большими карими глазами. Улыбка была задорной, девичьей у этой Карлы, как оказалось, матери пятерых детей, тут же представленных гостям. Маттиа был старшим.

А ещё по крутой лесенке без перил с первого этажа шустро спускалась, выкрикивая что‑то приветственное согнутая старушка — мать Карлы.

Предводительствуемые Маттиа, Артур и Маша взошли по этой лестнице наверх, где им были указаны их комнаты.

Оставшись один, Артур опустился на стул у письменного столика. Оглядел полки с учебниками и другими книгами, кушетку. По всему было видно — это комната Маттиа.

За раскрытым окном в свете фонаря виднелась устланная керамической плиткой неогороженная веранда под навесом. Посреди неё стоял овальный стол, окружённый плетёными стульями.

Артур хотел было вынуть записную книжку, но, подчиняясь накопившейся за этот длинный день усталости, скинул туфли, растянулся поверх аккуратно застеленного одеяла.

Он лежал, закинув руки за голову.

«Господи, спасибо Тебе за все,» — прошептали его губы. И в ту же секунду в закрытых глазах сквозь голубой туман проступили лучистые глаза, затем все лицо, скорбное, исполненное муки…

Артур замер.

Четвёртый раз в жизни, как всегда неожиданно, возникло оно, застало врасплох.

Взгляд не вопрошал, как раньше. Он был устремлён в самую душу. Необычайный жар охватил Артура.

Но вот глаза, чуть рыжеватые усы, все лицо стали уходить в голубоватый туман.

Ощущение Присутствия было таким сильным, что Артур вскочил с кушетки в наивной надежде застать.

Комната была пуста. В окно из темноты сада, как голос вечности, доносилось стрекотание цикады.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Он встал, отодвинул раскладной парусиновый стульчик подальше от разгорающегося костра. Поднырнул в душноватое пространство между двумя деревьями, усыпанными плодами — инжиром и грушей, за которыми, ближе к ограде, поверх старых досок валялись полуразбитые деревянные ящики.

В два приёма перетащил все это добро к тому месту на травянистом бугорке, где теперь находился стульчик.

Пока что под двумя металлическими, поставленными на высокие стойки из кирпича бочками, было достаточно с треском горящих веток, и Артур не спешил протянуть руку к лежащему в траве тесаку.

Можно было спокойно сидеть, издали глядя на огонь, ощущать лицом исходящее от него тепло и одновременно чувствовать спиной жар солнца.

Это тепло и этот жар не были схожи между собой. Определить, в чём они разнятся могла, наверное, белая бабочка, вольно мелькающая в восходящих потоках нагретого воздуха.

Но уж совсем они не были похожи на внутренний жар, испытанный Артуром несколько дней назад вечером в комнате Маттиа, на этой вилле семейств Сирони.

Сейчас он думал о том, что после гибели отца Александра ни с кем не может поделиться происшедшим, вопросить, почему именно здесь, в Италии, это произошло, какой вывод он должен сделать. По опыту предыдущих трёх Посещений он знал, насколько это серьёзно, как меняется после этого течение жизни.

Увиденное в закрытых глазах было РЕАЛЬНЕЕ вот этого костра, этой бабочки.

«Не с кем поделиться, — думал Артур. — Маша скажет — приснилось, Донато может сказать — мистика. Дома, в Москве, кто‑нибудь испуганно перекрестится, процитирует насчёт сатаны, принимающего облик Ангела Света… Нет, даже Маше не рассказать. Не поверит. Обвинит в фантазёрстве, попытке самоутвердиться. Собственно, почему «даже Маше»? Кто она мне такая? Девчонка, попутчица в путешествии…»

Когда грянуло первое появление в закрытых глазах этого Лица, Артур немедленно поехал в церковь, исповедался и, к своему изумлению, услышал от тогда ещё живого духовного отца буквально следующее: «Мне приходится исповедовать сотни, тысячи людей. Такое бывает. Он ведь обещал, что не оставит нас. Он приходит к тем, кого нужно поддержать в вере, в каком‑то очень важном духовном деле. А вы, вместо того, чтоб день и ночь работать над своей книгой, уже сейчас размышляете о том, напечатают её или нет, склонны впадать в отчаяние от действительно нелёгкой вашей жизни, не хотите нести свой крест.»

«Что Он мне хочет сказать? — продолжал думать Артур. — Бесцельно шляюсь по Италии. Но ведь совершенно внятно: для чего‑то прислал Машу, Донато, Лючию, Пеппино с Амалией… Теперь Карлу с Джулио, всю эту славную семью…»

Подняв из травы тесак, он стал разрубать ящики и доски, подкидывать в костёр.

Сегодня, в субботу, был первый день, когда они с Машей решили дать себе роздых и не поехали в Рим, куда с утра пораньше ежедневно ездили на электричке, как на работу.

Тем более, что для семейства Сирони, наступил день заготовки помароллы — томатного соуса, без которого, кажется, не обходится приготовление ни одного блюда, будь оно мясным, рыбным, овощным или же просто пастой — макаронами.

Томатный соус во многих разновидностях можно в любое время года запросто и недорого купить в любом магазинчике, но итальянцы, как оказалось, обожают делать его сами.

Хозяин виллы Джулио, обычно до вечера пропадающий на работе, где он заведовал сверхсовременной механизированной прачечной, сегодня дирижировал работой своей большой семьи.

…После завтрака Артур сидел под утренним солнцем на веранде, проглядывал обнаруженное среди книг Маттиа зеркальное издание стихов Маяковского — на русском и итальянском языке. Он словно брата родного встретил здесь, под Римом.

Несоединимыми были эти миры: мир Маяковского, мир Джулио, его семьи и мир Артура Крамера. Казалось, объединяет их только солнце да щебет воробьёв, порхающих под кроной растущей неподалёку пальмы, да отдалённые вопли радостно возбуждённых детей.

«Я одинок, как последний глаз у идущего к слепым человека» — прочёл Артур. Отложив лупу, он потёр уставшие от напряжения глаза и пошёл в обход дома по устланной плитками дорожке, спустился к гаражу, откуда были изгнаны автомашины, и теперь стоял длинный стол, в одном торце которого возвышался над грохочущей электросоковыжималкой Джулио. Из неё в белый пластиковый таз извергался густой томатный сок. У противоположного торца Маттиа с помощью специальной машинки, нажимая на длинную тугую рукоять, насаживал на уже заполненные готовым соусом бутылочки красные жестяные крышечки. А по обеим сторонам стола младшие в длинных белых передниках разливали по бутылочкам с помощью черпаков и воронок подсоленный помидорный сок. При этом нужно было сначала бросить на дно каждой листик базилика.

Тут же сновала Маша. На ней тоже был белый передник. Она подтаскивала пластиковые контейнеры к крану, тщательно мыла помидоры, потом выносила их из гаража на жаркое солнце для просушки и лишь после этого они поступали на стол, где их разрезали на части старшие дети перед тем, как этот полуфабрикат попадал к Джулио в соковыжималку.

Координировала все операции Карла. Но и сгорбленная бабушка Тереза тоже шустро бегала вокруг, подавала все новые мисочки с горками листиков базилика. И хриплым голосом давала детям, а также самому Джулио какие‑то важные указания.

Сначала Артур робко попросил разрешения запихивать базилик в бутылочки, затем взял нож и стал разрезать помидоры, а когда к гаражу на своём «фиате» подъехала юная Кристина — невеста Маттиа — он занял место у машинки, нахлобучивающей крышки.

— Правильно! — одобрила Маша, проходя мимо с тяжёлым контейнером вымытых помидор. — Отрабатывайте обед.

К двум часам дня Маттиа и Джулио отвезли на тележках сотни готовых бутылочек в сад, заполнили ими две железные бочки, залили водой из шланга и развели костёр, чтобы соус пастеризовался. Артур попросил, чтобы ему доверили следить за огнём.

И вот теперь, когда костёр разгорелся, как следует, он снова отодвинулся со своим стульчиком от полыхающих досок, вынул из кармана джинсов записную книжку и авторучку.

Издали, из нижней столовой доносились голоса Карлы, Маши и Кристины, готовивших обед, с веранды слышались смех и крики детей.

«Я умер, — подумал Артур. — Я в раю. Меня уже нет. Нужно быть таким идиотом, как я, чтобы вечно брюзжать на Машу, осуждать других людей. Мне больше ничего не светит.»

Артур то писал, прислушиваясь, не закипает ли вода в бочках, то подолгу смотрел на порой пропадающее в солнечных лучах языкатое пламя костра, вспоминал, как на днях в церкви Джулио читал собравшимся отрывок из Ветхого Завета, из Книги Царств, а Маша переводила: «После землетрясения огонь, но не в огне Господь. После огня веяние тихого ветра, и там Господь!»

ЗАПИСНАЯ КНИЖКА

«27 августа.

Сегодня поймал себя на чувстве жгучей зависти.

Когда перед отъездом домой вернёмся в Барлетту, нужно будет расспросить Донато, поговорить с Пеппино, с Лючией, со всеми, кто возил меня на пляж, снова побывать на их собраниях в церкви.

Кажется, это то, о чём мечтал отец Александр. С другой стороны, возможно, тороплюсь делать выводы. Сколько раз жизнь лупила меня за тягу к распрекрасным иллюзиям. Потом очень больно.

Просто везёт на встречи с хорошими людьми. Могло и не повезти.

Посмотрим.

Все‑таки чудесно, что нас с Машей осенило хоть на день перевести дыхание, удержаться от соблазна снова таскаться среди толп ротозеев по Риму.

Даже Маша устала. Не говоря уже обо мне, о моей ноге.

Каждое утро вставали в семь. Ослепительно улыбающаяся Карла угощала на веранде кофе с бисквитами, затем Маттиа отвозил на безлюдную станцию Чеккины. Чудесно было ждать, пока диктор объявит, что к «бинарио дуе» подходит поезд на Рим. Мы переходили на платформу номер два, садились в электричку, и минут через двадцать за её окнами, как призраки, возникали тянущиеся к Риму античные акведуки. Почему‑то волнующее зрелище.

Потом центральный вокзал Термини. Идя по платформе, видели спящего на мраморной скамье огромного бомжа. Рядом такая же бродяжка. Ковыряла у него в носу! Идиллия.

Маттиа подарил план Рима. Маша углядела, что в двух остановках метро от вокзала — Колизей. Здесь его называют Колоссео. Отсюда — слово колоссальный.

Это первое, с чем мы столкнулись в Риме. Впечатление по силе не меньшее, чем когда я стоял перед египетскими пирамидами в Гизе.

Снаружи Колизей космически величав. Чем‑то похож на стихи Маяковского. Внутри каменный хаос перерытой археологами арены. Сохранились мрачные тоннели, по которым на неё выпускали то хищников, то гладиаторов.

Потом двинулся за нетерпеливой Машей к Форуму. Ей исторические памятники, музеи неинтересны. Я тоже теперь не ходок по музеям и картинным галереям, с моим‑то зрением. А Машу интересуют только духовные проблемы. И инжир, которым она сейчас лакомится, стоя на стремянке.

Дошли пешком до Форума, благо недалеко.

…Мраморные триумфальные арки, развалины дворцов, храмов, колонн, довольно тесно расположенные внизу, ниже уровня современной улицы. Странно, что не у Колизея, а здесь послышались мне крики мучимых и убиваемых первохристиан, привиделась ползущая пелена едкого дыма. Может быть, потому, что на Форуме сохранилась и двухэтажная тюрьма, где перед смертью находился апостол Пётр. Он тоже был распят. Вниз головой.»

Артур откинулся затёкшей спиной на спинку стульчика; взглянул на Машу, на огонь, на бочки. Вода в них забурлила, из‑под крышек валил пар.

Он подбросил в костёр несколько досок.

Маша все в том же белом переднике продолжала стоять на стремянке, собирала в миску плоды инжира.

— Где Джулио? — спросил Артур. — Сколько все это должно кипеть?

— Только что приходил, — ответила Маша. — Сказал, через сорок минут — баста. И будем обедать. А вы его не видели. Ни его, ни меня. Что вы там пишете?

В сквозной тени падающей от листвы и ветвей на лицо, голые по локоть руки, на белый передник, она была воплощением крепкого здоровья, молодости…

Артур ничего не ответил. Снова склонился над своими записями.

ЗАПИСНАЯ КНИЖКА

«…После осмотра Форума я что‑то сильно устал, разнылась нога, и Маша, увидев на улице скамью в окружении тенистых деревьев оставила меня на ней, а сама отправилась к ближайшему киоску. Мы решили отдохнуть и перекусить. Тем более, нам составила компанию укромно стоящая под теми же деревьями статуя самого Гая Юлия Цезаря.

Он, конечно, не польстился на принесённые Машей апельсиновый сок, груши и персики. Невидящим взором смотрел вдаль на проезжающие по широкой улице автобусы и автомобили.

Этой улице мы потом пошли к означенной на карте площади Венеции. Навстречу всё время попадались чернокожие парни, назойливо предлагающие прохожим купить зонтики.

Потемнело. Я взглянул на небо. Оно стало жемчужно–серым. Закрапал тёплый чудесный дождик.

Хорошо было, укрывшись под узким тентом кафе, сидеть за покрытым красной скатёркой столиком на углу площади Венеции, пить «капуччино». Даже Маша залюбовалась площадью, мокрой, сверкающей. Правда, дальний конец этого пространства замыкало редкостное по наглой помпезности длиннейшее здание. Официант рассказал, что ныне это Музей оружия. Мемориал строился во времена короля Виктора–Эммануила и Муссолини. Римляне называют его «пишущая машинка».

Гениально точно.

Дождь усилился, и нам пришлось‑таки приобрести зонтик.

Когда идёшь под зонтиком вдвоём, это сближает. Как поздно все это пришло — Рим, Маша…

Свернули с площади направо, на какую‑то удивительно элегантную улицу, довольно узкую. Каково же было моё удивление, когда Маша различила название — Корсо! Знаменитая главная улица Рима. Здесь ходил Гоголь. Здесь увидел он зачуханного чудака, носившего такие панталоны, что казалось, вместо штанов он просунул ноги в рукава куртки.

Женская натура не выдержала. Маша заходила во все магазины по обе стороны улицы, а я ждал её снаружи под зонтиком.

Рим безлюден, время отпусков. Пройдут увешанные фотоаппаратами туристы, и — никого.

Бедная девочка, выходя наружу, говорила, что ей ничего не подходит, ничего не нравится. На самом деле, экономит наши деньги. Тем более, что она же затащила меня в «Оптику», и там мы купили замечательную семикратную лупу. За сумасшедшую сумму — 70 тысяч лир. К сожалению, небольшого диаметра, охватывает лишь несколько слов в строке.

Чем выше кратность, способность увеличивать, тем меньше диаметр. Таков закон оптики, объяснил Маше продавец в белоснежном халате…

Вода в бочках тихо клокочет. Маша давно ушла в дом. Только что подходил Джулио, знаками показал, что больше подбрасывать пищу костру не нужно, что он успел вздремнуть.

Однако, возвращаюсь к Риму. Почти все главные достопримечательности находятся на одной линии: Колизей — Форум — площадь Венеции — Пьяцца дель Попполо. В этих же краях знаменитая площадь Испании, Пантеон… А также масса старинных соборов.

Позавчера, доехав после электрички до станции метро «Октавиано», посетили Собор святого Петра. Попали как раз к мессе в одном из приделов. Помолились, получили из рук священника причастие. Здесь тоже торжественное великолепие мрамора и позолоты.

Все дни то солнце, то тихие, тёплые дождики. Зонт неисправимо сломался вчера, на третий день наших поездок в вечный город.

Зовут к обеду. Так странно звучит моё имя здесь, в Италии — Артуро, Артуро…

Налетел ветерок, невнятно прошелестела листва деревьев. И опять вспомнилось то место из Книги Царств, что прочитал Джулио на собрании общины»

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Было ещё совсем темно, когда ударивший из раскрытого окна сноп света заставил Артура вскочить с постели.

Свет разом погас.

Он перевёл дыхание, заставил себя подойти к раскрытому окну. За ним никого не было. В отдалении слышалась предрассветная перекличка петухов.

На всякий случай он закрыл окно, запер его на шпингалет и подумал о том, что зря не послушался бабушку Терезу.

Каждый вечер согнутая старушка бдительно обходила дом. Её лицо всегда неожиданно являлось из темноты, озарённое комнатным светом. Проверяла, закрыты ли на ночь окна первого этажа.

Всякий раз Артур вздрагивал от её беззвучного появления и всякий раз пытался хоть как‑то вступить в контакт. Однажды перегнулся через подоконник, погладил по плечику. Затрясла головой, закивала, знаками указывая, что окно нужно закрыть, прохрипела — «Буона нотге». «Буона нотге, Тереза,» — отозвался Артур.

Но теперь, когда часы показывали начало шестого утра, это не могла быть бабушка. Фонарь безусловно держала мужская рука, скорее всего, грабителя.

Артур понял, что уже не уснёт. Едва успел он одеться, как услышал робкий стук в дверь. Она была не заперта.

— Войдите!

Дверь открылась, и перед ним предстал Маттиа, одетый в ковбойку и поношенные джинсы, заправленные в резиновые сапоги. Рядом смущённо улыбался точно так же экипированный паренёк с фонариком в руке.

— Извините, — сказал Маттиа, — он думал, я спать тут, у себя, в своей комната. Приехал будить. Едем собирать э–э… виноград! Виноград, по- русски правильно?

Артур улыбнулся, кивнул и увидел в коридоре вышедшую на звуки голосов Карлу, а потом и сонную Машу.

Во время необычно раннего завтрака на веранде выяснилось, что уехавшие на мотоциклах Маттиа и его товарищ собирают виноград, чтобы немного заработать в каникулы. Карла рассказала и о том, что Маттиа с Кристиной обожают друг друга с самого детства, но поженятся лишь после того, как Маттиа закончит университет, встанет на ноги, сможет жить отдельно от родителей.

«Разве тут мало места?», — подумал Артур, но ни о чём не спросил. Маша хотела как можно скорей освободить Карлу. Здесь и без гостей было всегда полно хлопот.

Подвозя Машу и Артура на станцию, Карла напомнила, что в час дня их ждёт к обеду отец Марио, объяснила, как найти его церковь в районе Остии.

Накануне вечером этот молодой римский священник навестил Джулио и Карлу. Они говорили о скором прибытии какой‑то группы перуанцев, которую должны будут разместить по семьям в приходе Чеккины.

Артур с удивлением отметил, что начал кое‑что понимать по–итальянски.

Улыбчивый, отнюдь не похожий на надутого попа священник, с первой же минуты вызывал доверие.

Гости из России, видимо, тоже были интересны падре Марио. Когда тот узнал, что утром они снова поедут в Рим, он пригласил их к себе.

Сидя в электричке и поглядывая на тянущиеся через равнину призрачные акведуки, Артур решил не упустить случай, задать этому несомненно хорошо образованному симпатичному человеку свои вопросы. А их накопилось немало.

Они прибыли на вокзал Термини раньше, чем обычно. Прекрасный римский рассвет золотил вершины зданий и пышно разросшихся деревьев.