Итальянская записная книжка

Внизу, в нежащемся под утренним солнцем дворе, уже ждала Маша. Бойко разговаривала с немолодым, грузным мужчиной и очень толстой женщиной. Они стояли у сверкающей серебристым лаком роскошной автомашины.

— Дон Донато! — раздалось сверху. — Маша, Артуро! — это на своём балконе показалась на миг Лючия.

Пока ждали Лючию, Артур понял, что вчера вечером за его спиной Донато и Маша разработали план поездки по Италии. Первым этапом должен был стать Неаполь, куда эта тучная чета взялась доставить их на машине.

Как всякому самолюбивому человеку, Артуру стало обидно, что с ним не посоветовались. Хозяева машины, которых звали Пеппино и Амалия, показались ему самодовольными буржуями из книг его детства.

— Этот Мистер Твистер довезёт до Неаполя, а что потом? — спросил он Машу. — Тоже хочется быть в курсе.

— Не капризничайте, — ответила она. — Донато приготовил вам сюрприз.

Над головой начали бить колокола, вызванивать свою призывную мелодию. Из глубины двора вылетела Лючия. Трудно было поверить, что она — бабушка. Так по–девичьи легко бежала она навстречу.

— Кафе!

В одной её руке был термос, в другой вложенные друг в друга бумажные стаканчики.

Спокойно и хорошо стало на душе у Артура при появлении этой всегда сияющей женщины.

«В конце концов Маша права, — подумал он. — Везут в Неаполь! С ума сойти. Может быть, увижу морской музей…»

Выпив вместе со всеми горячий кофе, Артур по указанию Пеппино сел на переднее сиденье рядом с ним. Маша и Амалия устроились на заднем.

…Несколько раз в жизни Артуру попадались сведения о знаменитом морском музее Неаполя. То ли в одной из книг Жюля Верна, то ли в жизнеописании Мечникова. Недосягаемая мечта странным образом овладела им давно, со школьного возраста. И вот сегодня, может быть, через несколько часов, она могла сбыться, можно было увидеть живьём через стекла аквариумов всех обитателей Средиземного моря.

Артур жилами чувствовал глубинное родство с ними. Его кровь, кровь всех людей на земле имела тот же состав, тот же вкус солёной морской воды. Если Космос населён бесплотными духовными созданиями (Артур в этом не сомневался), то разнообразие и красота умопомрачительных существ, обитающих в толще мирового океана, были для него не менее таинственным, захватывающим воображение проявлением фантазии и нечеловеческого таланта Творца.

Едва успели скрыться из глаз Донато и Лючия и машина, выскочив за пределы просыпающейся Барлетгы, помчалась по автостраде, Артур попросил Машу узнать у Пеппино — бывал ли он в Неаполитанском морском музее.

Выяснилось, не только не был, но и не знает о его существовании.

«Что и следовало ожидать, — с огорчением подумал Артур. — Бизнесменствуют помаленьку, наживают жирок, для приличия ходят в костел… Скучные люди!»

Вспомнилось, как недавно вместе с доном Донато видел в Москве по телевизору новоиспечённого русского миллиардера. Сидя в своём кабинете, украшенном массивными золотыми безделушками и изображениями полуголых наяд, тот хвастливо демонстрировал тележурналисту стоящую на письменном столе золотую же рамочку с фото самого себя рядом с Патриархом. Даже всегда сдержанный Донато сокрушённо покачал головой.

«С другой стороны, что я знаю об этом Пеппино и этой Амалии, что я злобствую? Артур сам себе стал смешон. — Везут на прекрасной машине по прекрасным местам, да ещё в Неаполь…»

— Маша, спроси, как называется их авто?

— «Ланча».

Пеппино кивнул, улыбнулся, нажал какую‑то кнопку на разноцветной приборной панели. Салон заполнили звуки мандолины, аккордеона.

— Тарантелла, — пояснила Амалия. — Наполетано.

Вскоре «ланча» остановилась у небольшого бара при заправочной станции.

— Пеппино говорит, необходимо позавтракать, — объяснила Маша, когда они вышли из машины. — Сначала поедем высоко в горы, потом в Помпеи на весь день.

— Какие горы, при чём тут Помпеи? Мы ехали в Неаполь!

— В Неаполь — завтра. — Маша уже стояла у длинного стеклянного прилавка с закусками. — Что вам купить, бутерброд с сыром или с ветчиной?

— Оба, — раздражённо ответил Артур.

…Они ехали на запад, пересекая сапог Аппенинского полуострова.

Утреннее солнце ярко освещало коричневатые холмы и зелёные долины с оливковыми рощами, стройными шеренгами виноградников.

Артура поразило безлюдье. Нигде не было видно ни комбайна, ни трактора. Ни одного работающего человека. При этом, как напоказ, всюду простиралась тщательно обработанная, ухоженная земля. Он решил, что все объясняется просто: сегодня воскресенье, или какой‑нибудь праздник.

Однако, выяснилось, сегодня был вторник, обычный будничный день. Итальянские сельскохозяйственные рабочие встают летом в четыре–пять утра, трудятся до жары и возвращаются на поля, когда она спадает.

Сколько ни ехали, вокруг не было ни посёлков, ни деревень. Крестьяне жили теперь в городах, приезжали на работу на собственных автомашинах. Как Паскуале — член одной из Барлетгских общин, который на днях зазвал его и Машу к себе на ужин в трёхкомнатную квартиру.

У этого смущающегося загорелого человека с крепкими жилистыми руками была славная жена Мария, восьмеро детей; старшие девочки оказались очень красивы и улыбчивы, и сейчас Артуру приятно было вспоминать, как он и Маша вместе со всеми молились перед ужином, как пришло понимание того, что не мог осознать в доме Лючии: там и тут еда была трапезой — посланным Богом даром.

…»Ланча», миновав предгорья, легко поднималась по спирали горной дороги мимо обложенных металлической сеткой крутых откосов, над которыми синел густой лес.

Внезапно Артуру вспомнились имена детей другого крестьянина — Ап- полона Гвасалия, живущего в далёкой Абхазии. Двух девочек звали Зина и Варо, младшего мальчика — Константин. А имя старшего он и так никогда не забывал — Давид. Там тоже к еде относились благоговейно, пусть всё было выращено своими руками. У Аполлона тоже была помятая, проржавевшая автомашина. Только «запорожец», а не «фиат», как у Паскуале. А старинный дом возвышался на сваях посреди сада.

И у Паскуале так могло быть. На том месте, где стоит вполне городской дом, раньше был огород, принадлежавший его родителям. Власти Барлетты выкупили эту землю, дали в построенном на ней здании квартиру со всеми удобствами, и теперь Паскуале ездит отсюда работать за город — то на плантации помидор, то, как сейчас, собирать урожай винограда. Трёхкомнатная квартира стала уже тесной для этой семьи.

…Несмотря на то, что подъем становился все круче, Пеппино гнал машину, не снижая скорости даже на бесчисленных поворотах. Когда выскочившая сверху микролитражка чуть не задела их крылом, Артур попросил Машу сообщить, что они никуда не торопятся.

— Очень торопимся. Опаздываем, — невозмутимо ответила она. — Эта гора называется Монте Верджине. По преданию здесь когда‑то было явление Девы Марии. Пеппино везёт нас в Сантуарио — собор при монастыре. Опаздываем на мессу. Понятно?

— Понятно, — буркнул Артур.

Теперь он действительно понял, что означали эти группы молодёжи, монашек, пожилых людей с посохами, которых они все чаще обгоняли.

— Амалия говорит, — не унималась Маша, — здесь происходили и до сих пор происходят чудеса исцеления. Будем молиться за вашу ногу и зрение, хорошо?

— Сенк'ю.

Хотя Артур не просто верил, а знал, что в этом прозаичнейшем из миров чудеса иногда все таки случаются, он не сомневался — ни Машины молитвы, ни его собственные прежнего здоровья не вернут.

Поэтому, когда, оставив машину в каменном мире монастырского двора, они поднялись по стёртым ступеням в переполненный храм, где уже шла месса, Артур не испытывал ничего, кроме чувства досады.

Внутреннее пространство собора, огромное, как железнодорожный вокзал, блистало позолотой и мрамором. Издалека, от алтаря, доносилась усиленная динамиками проповедь.

Они стояли сзади среди пилигримов. Маша шёпотом переводила Артуру каждое слово священника. И через каждое слово звучало — «царица», реджина. Дева Мария настолько велика, что воспарила в небеса и стала Царицей ангелов. Мария — Царица ангелов. Реджина, реджина, реджина…

Маша перестала переводить. А Пеппино в ответ на недоуменный взгляд Артура виновато пожал плечами.

Артур потихоньку пробрался вдоль стен и колонн ближе к алтарю. Он хотел взглянуть на проповедника.

Им оказался низенький, стриженный ёжиком толстый монашек в золотых очках. С профессиональным пафосом вскидывал руки, продолжал восклицать: «реджина, реджина».

Артур повернулся и пошёл к выходу. Через некоторое время его спутники, причастившись, вышли вслед за ним. Пеппино завёл всех в галерею, где спинами к высоким окнам за длинной стойкой сидели монахи. Они принимали от паломников деньги, записывали в толстые тетради просьбы. Здесь же по стенам висели застеклённые стенды. На одних во множестве были закреплены серебряные ноги, на других — руки, на третьих — лёгкие, изображения прочих внутренних и внешних органов человека.

Благодарственные дары когда‑то исцелившихся.

Артур уже хотел выйти наружу, как его плеча коснулась Амалия. Она показала на Пеппино и Машу, которые призывно махали, собираясь спускаться куда‑то в подземелье.

Вместе с грузно переваливающейся Амалией он нехотя пошёл к круто уходящей вниз широкой лестнице.

…В сокровенной темноте подземного пространства перед ним за ярко освещёнными витринами открылись красочные макеты Рождества. Того, что по–русски называется «вертеп». Один и тот же сюжет — младенец Иисус в колыбельке, Дева Мария, Иосиф, ангелы, волхвы… куколки, исполненные с таким мастерством, такой трогательной любовью…

Он переходил от витрины к витрине, разглядывал вертепы, созданные в средневековой и теперешней Италии, Японии, Греции, Дании, Португалии…

Только русского вертепа почему‑то не было здесь.

Артур не забыл, как однажды в Испании, в Эскориале, увидел старинную карту, где на месте, занимаемом Россией, простиралось огромное белое пятно с надписью «терра инкогнита». Как и тогда, он почувствовал в сердце укол ревности.

…И собор с квадратной колокольней, и поднявшиеся чуть выше вершины окрестных гор освещали нежные лучи солнца, ещё утреннего, нежаркого. Но едва «ланча» начала спускаться по спирали горного шоссе, её накрыли облака, моросящий туман. Каплями дождя сочились иглы сосен, вздымавшихся по крутым склонам.

Ехали молча, стараясь не отвлекать Пеппино, пока Амалия не произнесла какую‑то фразу.

— Вы устали? Как ваша нога? — перевела Маша.

На миг обернувшись, Артур столкнулся с добрым, исполненным надежды взглядом Амалии.

— Лучше.

— Лучше? В самом деле? — переспросила Маша.

Он шевельнул ступнёй, и ему показалось, что она поднывает меньше, чем обычно.

На лобовом стекле ёрзали «дворники», дождь лупил по крыше машины, на приборной панели уютно перемигивались разноцветные огоньки. Кружила уводящая вниз дорога, кружили тонущие в облаках горы; в этом круженье было особенное медитативное спокойствие, подстрахованное водительским мастерством Пеппино.

«Первый итальянский дождь, — думал Артур. — А впереди Неаполь. Наполи. Нет, сначала Помпеи.»

Спустившись с сумрачных гор, они выехали на залитую дождём многополосную автостраду, проскочили под отрогами Аппенин один тоннель, другой и оказались в мире, залитом ослепительным полуденным солнцем.

Вскоре «ланча» въехала в самый центр небольшого городка и остановилась на площади, посередине которой был сквер, где под сенью раскидистых акаций с газетами в руках дремали итальянские пенсионеры в подтяжках.

— Помпеи, — объявил Пеппино, выходя последним из машины и указывая куда‑то вдаль. — Везувио.

…Далеко, почти на горизонте, в дрожащем от жары мареве маячила двугорбая гора.

— Неужели оттуда могла докатиться лава? — спросил Артур.

— Пепел, — перевела Маша ответ Пеппино. — Ветер во время извержения дул в эту сторону. Тонны горящего пепла начали падать ночью, когда люди спали. Падал несколько суток. И все — финита. Пеппино предлагает перед осмотром раскопок перекусить. Он с Амалией приглашают в ресторан. Но нельзя допустить, чтоб они платили за нас.

— Конечно, — кивнул Артур.

Когда компания уселась за столиком в тенистом зале ресторана, и официант подал меню, Пеппино быстро ознакомился с его содержанием, сделал заказ и тотчас ушёл, одновременно с официантом.

Уже были поданы ломтики благоухающей дыни с тонко нарезанной ветчиной, салат, эскалопы с картошкой–фри, пиво, а Пеппино все не возвращался.

Он появился минут через двадцать, извинившись, сказал, что искал хороший отель, чтобы заказать номера для ночлега, из чего Артур заключил, что поездка в Неаполь состоится лишь следующим утром.

Этот запыхавшийся толстяк, сходу выпивший бокал холодного пива и принявшийся разделывать эскалоп, как выяснилось за обедом, вовсе не был никаким капиталистом, Мистером Твистером. Специалист по связи, он работал на телефонной станции Барлетгы, имел дочку Сару, чью фотографию вынули из сумочки и показала Амалия. Маша пересказала Артуру, что Сара — приёмная дочь.

Совсем маленькой взята из приюта. С тяжёлой наследственностью. Родная мать алкоголичка и наркоманка.

— Вам было известно об этом, когда брали девочку? — спросил Артур.

— Да, — ответили одновременно Пеппино с Амалией и так светло улыбнулись, что у Артура перевернулось сердце.

Он знал о своей неспособности на такой подвиг.

После обеда обнаружилось, что Пеппино, конечно же, заранее за все уплатил.

Они шагали по узорчатым плитам прожаренных солнцем тротуаров ко входу на территорию трагически погибшего города. Шли мимо бесчисленных сувенирных киосков, где продавались копии древних светильников и статуэток, красочные буклеты, свисающие на ниточках головки ангелов, выглядывающих из‑за картонных облаков.

Возле одного из киосков стоял раскладной столик с разложенными на нём морскими раковинами. Артур, не раздумывая, купил три самых крупных, самых дорогих, попросил Машу положить их в сумочку. Ожидал, что она упрекнёт его за бессмысленную трату денег, но Маша поочерёдно поднесла каждую раковину к уху, глаза её по–детски округлились. Восхищённо промолвила:

— Море шумит.

ЗАПИСНАЯ КНИЖКА

«Ночь с 22 на 23 августа. Только что вернулись в Помпеи из Салерно. Пишу эти строки в отеле «Европа», в своём N36.

Второй раз за сегодняшний день принял душ. Перевозбуждён. Не могу уснуть. В коридоре по соседству номер, где ночуют Пеппино с Амалией, где‑то рядом и номер Маши. Она заходила, принесла на завтра чистые носки и белую футболку. Отняла прежнюю, синюю, постирать. Простирать мог бы и сам. Все моё барахлишко у неё. Вот и командует.

С одной стороны трогательно, с другой — непрерывной опекой только подчёркивает мою беспомощность. Днём, когда ходили по раскопкам Помпей, то и дело указывала на какой‑нибудь выступ или камень — «Посидите, иначе не сможете идти» Пеппино и Амалия терпеливо ждали под палящим солнцем, утирая лица крохотными платочками. Тени не отыщешь. Лишь кое–где в этом городе мёртвых торчит восклицательный знак кипариса.

Древние Помпеи — многогектарное сборище камней частично вновь составленных археологами в каменные конурки, которые почему‑то называются «виллами» знатных римлян, приезжавших когда‑то сюда на морской курорт. Море давно отступило, так что его ниоткуда не видно.

Древние стены, древние, битого камня, мостовые, кое–где обломки колонн. Километр за километром. То ли Пеппино специально подготовился, то ли он вообще образованный человек — всю дорогу снабжал историческими сведениями, датами. Я вежливо кивал, а сам думал — «Когда же все это кончится? Какого рожна эти люди должны тащиться из‑за нас по раскалённой сковородке?» По–моему, был момент, когда Амалии стало плохо.

В конце концов, вышли к длинному ангару, где за решёткой в глубокой тени с трудом можно было разглядеть среди полок с амфорами, прочей утвари древних две знаменитых отливки из гипса — сгоревших в толще вулканического пепла подростка и женщину. Он сидит, в ужасе закрыв лицо ладонями, она распростёрта.

Вглядывался. Почему‑то вспомнилось: во время бомбёжки ночью бегу с мамой спасаться в метро «Охотный ряд». У меня развязался шнурок на ботинке, наступил, упал. Мама поднимает, завязывает. А над головой в черноте неба два скрещения прожекторов. Как римскими цифрами — XX.

Оглянулся. Пеппино, Амалия и Маша улыбались мне, словно для них была не страшна ни злая сила Везувия, ни сатанинская злоба XX века.

Хорошо было, покинув древний город, сидеть в тени деревьев за столиком кафе, пить ледяной лимонный сок. Здесь я узнал отчего‑то тронувшую меня подробность: Пеппино и Амалия знакомы друг с другом с младенчества.

Потом долго шли до отеля, где я замертво уснул в этом своём номере.

К вечеру постучала Маша, сообщила, что Пеппино предлагает поехать ужинать в Салерно. Неутомимый человек. Это не шумное кавказское гостеприимство, а нечто совсем другое, чему не могу найти названия.

Взял лупу, карту. Пока рассматривал, где находится этот самый Салерно, Маша позвонила дону Донато в Барлетту, чтоб он не волновался. Тот обрадовался, велел после Неаполя поездом следовать в Рим, продиктовал номер телефона какой‑то семьи, которая нас ждёт. Фантастика. Очередной сюрприз со стороны Донато.

Долго ехали в горах, пока не увидели сверху дугу огней набережной Салерно, очерчивающей широкий залив Тирренского моря.

Вышли из машины у пирса, где столпились на ночёвку белоснежные яхты. Сумерки. Теплынь. Запах прогретого за день моря. Разноцветная светящаяся вывеска ресторана «Федерико Феллини». Вот и его имя пошло на приманку туристов…

Почувствовал на себе мимолётный взгляд Пеппино. Как мог он прочесть мои мысли, да ещё на русском? Во всяком случае, тут же предложил поехать в другое место, в пиццерию.

Снова сели в «ланчу», двинулись по дуге освещённой тускловатыми фонарями набережной. Скучной и пустой. Только мотоциклисты без шлемов с подружками на заднем седле порой проносились мимо. Впечатление, что Салерно вымер. Уснул. Рано, как в детском саду.

Но когда мы вошли в большой зал пиццерии, там было полно народа.

Пеппино заказал четыре огромных пиццы. Пока их изготовляли за стойкой прямо у нас на глазах, мы пили светлое пиво из высоких бокалов. Запоздало признался Маше, что пиццу терпеть не могу. И мне было принесено блюдо варёных морских моллюсков. Их разнообразные раковинки были так красивы, что, съев содержимое, я как бы невзначай стал собирать их в бумажную салфетку. И поймал на себе укоризненный взгляд Маши. При этом она вовсю уплетала пиццу. Пеппино и Амалия от неё не отставали. Я все‑таки сунул свою добычу в карман.

И вот мы вернулись в Помпеи. За открытым окном гостиничного номера тишина провинциальной ночи.

Удивительно, именно сейчас, здесь ярко вспомнился один из самых одиноких людей. Мрачный, на мой взгляд, очень красивый человек.

Я, молодой, встречал где‑то в компании Новый год. Под утро после бессонной ночи по свежему снежку дошёл до открывшегося метро, доехал до центра, шёл мимо «Националя», увидел, что кафе уже открыто.

Решил выпить кофе.

Там, в пустом зале, был хаос от разбросанных конфетти. У сцены одиноко стояла украшенная мишурой и серебряными шарами ёлка.

Лишь один человек сидел в отдалении. Едва я появился из гардероба, он призывно махнул рукой.

Это оказался писатель Ю. К. Олеша, с которым я был едва знаком.

Он плакал. Крупные слезы стекали по его тщательно выбритому лицу.

— Молодой человек, они не дают мне водки, — всхлипывая пожаловался он и добавил. — Не понимают, если я не выпью свои сто грамм, я могу умереть.

Я догадался, что его друзья, договорившись с официантками, берегут знаменитого старика от запоя.

Он плакал и взирал на меня из ада одиночества. Когда жизнь подошла к концу. Когда одни друзья твоей молодости расстреляны, у других руки по локоть в крови…

Я уселся в сторонке. Заказал кофе, порцию красной икры, сто пятьдесят грамм водки и бутылку боржоми. Решил разделить водку со стариком, угостить его бутербродом с икрой.

Официантка сгрузила с подноса на столик всё, что я заказал, в том числе графинчик с водкой, рюмку и бокал для боржоми. В тот момент, когда она ушла, старик ринулся ко мне, дрожащей рукой ухватил графинчик, вылил всю водку в бокал. Никогда не забыть, как он пил. Не дай мне Бог!..

Сейчас иду отмывать под краном свои ракушки»

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Самое лучшее в путешествии — его предвкушение. Особенно когда ранним, солнечным утром ты стоишь в уютном вестибюльчике отеля у стойки и вместе со своей спутницей пьёшь по–домашнему предложенный администраторшей крепкий кофе, а впереди ждёт встреча с Неаполем, с Римом.

— Хорошо выглядите, загорели. Выспались? — Маша оглядела Артура Крамера с головы до ног и вдруг опустилась на корточки. — У вас шнурок развязался.

— Спасибо. Я сам, — он попытался её поднять.

Но шнурок на туфле был уже надёжно завязан.

Артуру снова вспомнилась ночная бомбёжка Москвы, мамины руки…

— Машенька, а как вы? У вас был удобный номер?

Машины глаза смотрели отчуждённо, сердито, будто он спросил не о том, чего она ожидала.

— Вчера объелась пиццы. Стала совсем толстая. Почему вы меня не остановили?

— Вы наслаждались, как ребёнок, — он погладил её по шапке волос.

— Я не ребёнок, — в её округлых глазах навернулись слезы.

Напуганный таким поворотом разговора, Артур, услышав стук спустившегося лифта, бросился к выходящим из него Пеппино и Амалии.

— Чао! Бонджорно! — до чего же приятно было попробовать заговорить по–итальянски.