Итальянская записная книжка

ЗАПИСНАЯ КНИЖКА

«13 авг. Не знаю, каков замысел Бога. Но в том, что Он счёл нужным так ограничить мою самостоятельность, прислать ко мне Машу, а затем и дона Донато, в том, что сейчас я после московского ада вдруг оказался в Италии, в Барлетте, в этой комнате — скрыт смысл. Которого я не понимаю.

Другие могут свободно передвигаться, все видеть. За что мне нанесён двойной удар? Неужели я хуже многих ?

Так или иначе, зачем‑то Он привёл меня сюда. Не остаётся ничего, кроме как внимать тому, что происходит. Буду стараться в конце каждого дня по горячим следам записывать, пытаться понять. Из‑за своих бед я давно потерял бдительность души. Кажущийся хаос звёздного неба — несомненно изнанка какого‑то узора. Так же и с человеческой жизнью.

Но сейчас не об Италии. Из головы не идёт мой отец, папа, снившийся мне в ту ночь накануне последней поездки в клинику Гельмгольца.

Конечно я не вспомнил как и в каких обстоятельствах он снился. Да и не в этом дело. Сегодня я здесь, в Барлетте, можно сказать, наслаждаюсь жизнью. Ах, как грызёт чувство вины перед бедным моим отцом, папой. Особенно за тот декабрьский вечер 82 или 83 года, когда я поддался на уговоры, отпустил его с приехавшей за ним активисткой из Текстильного института, где он состоял на партийном учёте, на отчётно–выборное собрание.

Мой старик, больной, беспомощный, с катарактой на глазах, нужен был им «для кворума». Квакающее слово.

Она обещала доставить его обратно. Но бросила после собрания. И отец потерялся, сначала в коридорах и на этажах института, потом в метро. Заплаканный, как ребёнок, возник у подъезда, где я его ждал, лишь в первом часу ночи. Господи, сохрани и помилуй отца моего, не успевшего при жизни встретиться с Богом…

Итак, сегодня утром я был ещё в Москве…»

Он конспективно записал события прошедшего дня. Помолился. Лёг.

…Смутное воспоминание о рассветном перезвоне колоколов, обнаруженная у письменного стола сумка с его вещами, очевидно принесённая Машей, то, что на часах было уже половина десятого — все это вызвало у Артура чувство виноватости.

Из коридора не доносилось ни звука.

Он принял душ, переоделся во все чистое. И отправился на разведку.

По тёмному, без окон, коридору шёл мимо закрытых дверей, мимо столика с телефонным аппаратом. В самом конце дверь была открыта настежь, и Артур оказался в столовой.

На краю большого, застланного скатертью стола, стоял чайный прибор, картонная коробка с пакетиками чая «пиквик». Рядом лежала Машина записка. «Мы с Донато внизу на службе. Холодильник полон продуктов. Донато велел брать. За вами после десяти приедет РАФАЭЛЬ. Отвезёт на море.»

Экзотическое имя породил в воображении Артура образ некоего итальянского ангела.

И одновременно он понял, отчего возникло чувство виноватости: рассветные колокола безусловно призывали в храм на католическую мессу, куда он при всей симпатии к дону Донато, ходить не собирался, о чём ещё в Москве заявил Маше.

Артур вскипятил на газовой плите воду в кастрюльке с длинной ручкой, заварил в чашке пакетик чая. Соваться в холодильник было неловко.

Наскоро выпив чай, он вернулся в комнату, отыскал среди своих вещей плавки.

В дверь постучали. На пороге возник плотный, сильно лысоватый человек в очках. Отнюдь не похожий на ангела. Он широко улыбался.

— Рафаэль? — спросил Артур.

— Си, — ответил тот. — Рафаэле.

Когда внизу, во дворе, садились в белый «фиат», выяснилось, что Рафаэль не знает английского. Контакт с ним без Маши был невозможен.

Под небом, затянутым сплошным покровом облачности, начинался тихий, несуетный день. Узкие улицы Барлетгы, её небольшие, обсаженные могучими платанами и акациями площади, здания со сплошь облупившейся штукатуркой и лохмотьями старых афиш, огромный пустырь, посреди которого почему‑то стояла мраморная вилла с двумя пальмами у входа — все это мелькало и мелькало за окнами автомашины. Артур помрачнел. Оттого места, где он поселился, до моря оказывалось далековато, по крайней мере, пешком добираться будет трудно, невозможно.

Машина пересекла рельсы заброшенной узкоколейки, свернула направо, на неожиданно широкую щеголеватую набережную. Слева за линией пальм и олеандров замелькало пространство моря. Сегодня оно казалось не зеленоватым, а серо–графитным. Бесконечные песчаные пляжи за низким бетонным парапетом были пусты.

Рафаэль ехал все дальше, пока не свернул к далеко уходящему в море пирсу.

Пирс был пуст. По его сторонам не стояло ни одного судна, на нём не было ни одного рыболова.

Они вышли из машины. Рафаэль указал направо, туда, где за пирсом желтела широкая полоса неогражденного «дикого» пляжа.

Артур кивнул. Он подумал о том, что не запомнил дороги назад, собственно говоря, не знает, где живёт.

Рафаэль придержал его за плечо, ткнул пальцем в свои наручные часы, потом поднял две пальца, явно демонстрируя тем самым, что вернётся через два часа.

…Ноги увязали в песке. Чем ближе подходил Артур к лениво колышущейся воде, тем быстрее хотелось бежать, лететь навстречу морю.

Так получилось, что он с детства был словно обвенчан с солёной стихией. Купанье, морская рыбалка, путешествия на гребной шлюпке — это всегда был праздник, высшее наслаждение, сравнимое разве что с разделённой любовью.

Несколько лет он не виделся с морем. И вот теперь оно лежало перед ним. Новое. Адриатическое.

Артур сбросил одежду, вошёл в воду. Она была тёплая.

Пришлось пройти шагов двадцать по бархатному песчанистому дну, прежде чем оно начало уходить из‑под ног, и он поплыл.

Он плыл и плакал. Казалось, далеко в Москве, на Садовом кольце, у глазной клиники имени Гельмгольца под чахлой липой все ещё безнадёжно стоит человек, от которого нужно уйти, оторваться насовсем, навсегда…

Артур старался плыть все быстрее, но растренированное тело, сбившееся дыхание сразу дали о себе знать. Тогда он перевернулся на спину. Мигал глазами. То ли соль оставалась в них, то ли слезы.

Ощущение невесомости было таким, словно кто‑то взял его в нежные, любящие ладони и стал баюкать.

Лёгкая, поднывающая боль в левой ноге заставила вспомнить наставления ортопеда. Артур начал яростно, вздымая фонтаны брызг, бить ногами по воде. Слегка подгребал руками, и бил, и считал, решив сделать не меньше четырёхсот ударов. Этот счёт мешал думать о том, кто стоял на Садовом у «запорожца».

Он не досчитал и до трёхсот, как почувствовал режущий удар в шею и под лопатку. Перевернулся. Никого вокруг себя не увидел. И тотчас получил третий удар — по щиколотке. Он поплыл к берегу. Шея, спина и щиколотка начали гореть, как от ожога. Он сообразил, что попал в скопление медуз.

Как ни пытался Артур вглядеться в прозрачную воду, их не было видно. Зато, приближаясь к берегу, он стал различать стремительные стайки мальков, поросшие зеленоватыми водорослями раковины моллюсков. Выпуклая толща воды действовала как линза.

Песок на пляже оказался горяч, несмотря на то, что небо было по- прежнему затянуто облаками.

Щиколотка покраснела. Остальных зудящих следов прикосновения ядовитых щупалец Артур видеть не мог.

«Ещё не хватает обгореть,» — подумал он и, накинув на мокрые плечи тенниску, стал расхаживать взад–вперёд вдоль уреза воды. Порой нагибался, разглядывал выброшенные морем ракушки, высохшие панцири крабов.

…Вновь воскресало в нём чувство вины перед Машей и доном Донато, сожаление о том, что утром, когда били колокола, заставил себя заснуть, не пошёл с ними в церковь.

Несколько раз в Москве он под напором Маши приходил с ней в её общину при костёле, слушал проповедь молодого польского ксёндза, который мало того, что по–русски лыка не вязал, но и сказать чего‑то сильного, проникающего в сердце не мог. А расхожие цитаты из Евангелия Артур и без него знал хорошо, чуть не наизусть. Видимо, быть священником — это тоже призвание. Артуру было с кем сравнивать… Казались рабскими бледные лица некрасивых, явно несчастных женщин, которые поочерёдно, приподняв обе ладошки чужими заученными словами возносили свои просьбы к Богу.

Что здесь, среди этого убожества, делала Маша, что увело её от православия? При этом Артур чувствовал — она глядит на происходящее его глазами, и его неприятие того, чем она жила уже не первый год, ранит её смертельно. Тем более, что она желала ему добра, хотела, чтоб он полюбил эту общину, примкнул к ней.

При всём уважении к Маше Артур не мог кривить душой. Чем яростней агитировала Маша, тем сильнее возникало чувство протеста.

Когда она поселила у него дона Донато, тот, как понял Артур, сумел осадить Машу с её религиозным рвением.

Артур все расхаживал вдоль воды, а когда уставал, опускался на песок, разглядывал остро пахнущие солью морские диковины.

«В ходе эволюции эти моллюски и крабы ухитрились выставить скелеты наружу — маленькие крепости раковин, броню панцирей. В своих доспехах они, как рыцари моря, — думал Артур. — А я уязвим. Всю жизнь дёргают, пытаются куда‑нибудь затащить, слопать… То в комсомол, то распевать псалмы с теми несчастными, будто без этого Бог не проживёт. Психотерапия для нищих!»

Он пригнулся, нашарил среди усыхающих водорослей небольшую, причудливо изогнутую синевато–серую раковину с острыми шипами.

Становилось все жарче. Облака рассеялись.

Артур вернулся к горке своей одежды, сбросил с плеч тенниску, положил на неё раковину и вновь направился к воде.

На этот раз он плавал, держась ближе к берегу. Здесь медуз не было. Сделал вместо положенных четырёхсот ударов целых полтысячи.

Потом отдыхал на спине, словно парил в невесомости.

И постепенно всё, что было теперь Артуром Крамером: его боязнь инвалидства и смерти, его постоянная скорбь об убитом духовном отце, о друзьях, потерянных в результате развала Союза и гражданских войн и даже мысли, связанные с недавно законченной книгой — все это преходило в нём, вместе с XX веком, в котором он пребывал, со всем хламом, называемым образованием, жизненным опытом, биографией.

Не оставалось ничего, кроме вечного моря и вечного солнца. Да крепнущего ощущения, что некто испытующе наблюдает за ним. Чего‑то ждёт.

Артур знал, кто этот Некто. И всем сердцем, всем существом жаждал прямого указания, хоть бы намёка — как теперь, после окончания книги, жить. Ибо жизнь потеряла вектор и становилась бессмысленной, как компас без стрелки.

Выйдя из моря, он улёгся на раскалённом песке рядом со своей одеждой и все вертел в руках, разглядывал раковину — навсегда опустевший домик с колючими шипами.

Через некоторое время он взглянул на часы, быстро оделся и пошёл с пляжа на набережную.

Чувствовал давно забытую лёгкость во всём теле, какая бывает только после морского купанья. Даже саднящая боль от прикосновения медуз казалась почётным трофеем. Таким же, как раковина.

Рафаэля с его машиной не было. Не было видно никаких машин, никаких туристов, даже прохожих.

Артур подошёл к расположенному у начала пирса павильончику под тентом, где, оказывается, можно было купить горячий кофе, мороженное, сэндвичи, напитки. Продавец, читавший газету, с таким удивлением воззрился на Артура, словно появление покупателя было действительно редчайшим событием в этом месте.

— Но, но, — Артур поспешно отошёл прочь, ибо бумажник с деньгами остался в ящике письменного стола.

«А если Рафаэль хотел сказать, что приедет не через два часа, а в два? — подумал Артур. — Сейчас лишь начало первого… Вообще заставлять людей возить меня сюда и забирать обратно — не дело. Да и за тридцать пять дней я с ума сойду на этом пляже, превращусь в головешку».

Он был голоден. Перспектива ждать ещё два часа на раскалённой набережной раздражала.

«До чего же все относительно, —думал Артур, направляясь под решётчатую тень пальмы, толстой и чешуйчатой, как ананас. — Только что так радовался морю… В результате обречён и тут, в Барлетте, одиноко торчать под деревом.»

Из‑под одной из нижних чешуй пальмы выюркнула ящерица и замерла на асфальте у ног.

Красная легковая автомашина подъехала к тротуару, откуда выскочил какой‑то бородач. Как показалось Артуру, поманил к себе.

— Хорошо? Море хорошо? — жизнерадостно кричал он на ломанном английском, пока Артур подходил ближе. — Италия хорошо? Донато хорошо?

Услышав знакомое имя, Артур осмелел и, оказавшись в прохладном салоне машины, спросил по–английски:

— А где Рафаэль?

— Рафаэле — госпиталь.

— Он заболел? Что‑то случилось?

— О'кей! Тутги о'кей!

Насвистывая какую‑то мелодию, бородач в мгновение ока доставил Артура в проулок возле комплекса белых с синими обводами окон зданий. И тотчас укатил.

Не успел Артур подойти к двери, как она отворилась. Навстречу вышли дон Донато и Маша, переодевшаяся в просторный сарафан, сандалии.

— Наконец‑то! — сказала она. — Мы увидели вас из окна. Не обгорели? У вас пунцовая шея.

В эту минуту откуда‑то сверху послышался зов:

—Дон Донато! Маша! Чао, Артуро! — на балконе пятого или четвёртого этажа одного из тылом выходящих во двор домов, Артур разглядел призывно машущую женщину.

— Аванти! Вперёд! — Донато ухватил Машу с Артуром под руки и стремительно повёл их двором мимо кустов роз, мимо стены, покрытой каскадами красных цветков бугенвилеи. — Идём манжаре — обедать к Лючии!

Через калитку в металлической ограде они вышли на улицу, прошли у ступеней, ведущих к порталу новенького, с иголочки, громадного костёла.

— Это и есть наше жилище, — объяснила Маша. — Только вход с другой стороны двора. Поняли? Костёл Святого Семейства — Сакра Фамилия!

Артур задрал голову, увидел возносящуюся ввысь четырёхугольную колокольню.

Пройдя мимо углового цветочного магазина, выставившего свои ведра и вазы с георгинами и гладиолусами на тротуар, они свернули налево и оказались у двери с кнопками переговорных устройств. Донато нажал на одну из них.

Лифта не было. Артур не без труда поднялся со всеми на четвёртый этаж, где в проёме раскрытой двери, как картина в раме, уже ждала немолодая сияющая улыбкой женщина в белом фартуке.

Артур решил было представиться. Но Лючия попросту расцеловала его в обе щеки.

Простотой и сердечностью обдавала сама атмосфера залитой солнечным светом квартиры, где в гостиной за накрытым столом уже ждали доброжелательно улыбающиеся люди.

Артур жестом показал, что ему нужно умыться. Лючия ввела его в ванную, подала чистое полотенце.

Здесь всё блистало чистотой. Гранёное по краям зеркало над раковиной умывальника весело отражало пробивающиеся сквозь жалюзи солнечные лучи.

Артур смывал с лица и рук морскую соль, чувствовал, как что‑то давно забытое, чуть ли не со времён детства, возрождается в нём, и этому чувству не было иного названия, кроме как — счастье.

«А говорят — невозможно дважды войти в одну и ту же реку,» — подумал он и, пустив холодную воду, прильнул пересохшими от жажды губами к никелированному крану.

Вода оказалась необыкновенно вкусная, сладкая. Похожа на воду из горной реки Техури в Абхазии возле раскопок античного города Архео- полиса, где когда‑то Артур жил у крестьянина Аполлона Гвасалия и его жены Тамрико. Было у них четверо ребят. Старшего мальчика, который, если не трудился с матерью в саду, всё время рисовал, звали Давид. Имена остальных Артур сейчас, к досаде своей, почему‑то вспомнить не смог.

Он вошёл в гостиную, занял оставленное ему место между Машей и каким‑то рослым парнем. Дон Донато, сидевший в торце стола, произнёс краткую молитву. И Артур тоже про себя поблагодарил Бога за всё, чем одарил Он его за сегодняшний день.

Лючия вносила из кухни блюдо за блюдом. Артур с необыкновенной ясностью видел, как Господь действует через людей. Через Донато, наливающего ему из литровой бутыли в стакан белое вино, через Лючию, раскладывающую всем сваренных в том же вине мидий, приоткрывших створки своих синеватых раковин, через помогающую хозяйке пышноволосую с точёной фигуркой девушку, постоянно придвигающую ближе к гостям из России вазочки с оливками, помидорным салатом, артишоками.

Смешливый мальчик лет трёх по имени Джузеппе сидел между матерью Грацией — крупной молодой женщиной — и отцом Рино, украсившим себя на шее и запястьях поросших чёрными волосами ручищ золотыми цепочками. Это были самые обыкновенные, земные люди.

Коротко стриженный молчаливый гигант справа от Артура оказался сыном Лючии. Все ласково называли его Берто. Как выяснилось, полное имя его было Бартоломео.

Ничего особенного не было и в пышноволосой девушке. Маша объяснила Артуру, что её зовут Мимоза, что она — беженка из Албании, живёт здесь пока нелегально. В ближайшее время собирается выйти замуж за Бартоломео.

После мидий была подана паста — макароны под вкуснейшим соусом из помидоров и базилика. Потом Лючия с Мимозой стали обносить всех тарелками с жареным мясом и запечённой в духовке картошкой. Это было уж слишком. Артур категорически отказался от соблазна. Он попивал ароматное вино, наслаждался звуками быстрой итальянской речи и все пытался понять, чем же таким особенным поразил его этот дом.

Лючия внесла поднос с ломтями красного, сверкающего сахаристой изморозью арбуза. Потом был подан кофе, и к нему несколько сортов нежнейшего сыра.

«Не зная о нас ничего, принимают, как царей» — думал Артур.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Прошло семь дней.

Солнце ещё только взошло над Грецией, Югославией, над Адриатическим морем. Раннее утро только входило в комнату, наполняя её белым, призрачным светом. Артур Крамер сидел за письменным столом, быстро покрывал строчками страницы записной книжки. У ног стояла наготове дорожная сумка.

ЗАПИСНАЯ КНИЖКА

«22 августа. Позавчера поссорился с Машей. Каждый раз заставляет таскаться то на мессу, то на собрание местной общины. Чтоб я распевал с ними псалмы на непонятном мне языке, слушал проповеди и так далее.

Умный, проницательный Донато ни к чему подобному меня не призывал, никогда не оказывает никакого давления. Между тем, позавчера Маша совсем отравила мне жизнь, сказав, что я пользуюсь его добротой, добротой Лючии, окружающих… Да ещё сказала это при Рафаэле, когда мы были у него в гостях. Правда, он ничего не понял, надеюсь. А вчера вечером в специальном зале при церкви (очень красивом, с баптистерием в полу), на собрании всех восьми общин, во время Евхаристии я по просьбе Донато рассказал всем о моём убитом духовном отце Александре. Маша переводила. Несколько сот человек слушали, затаив дыхание. Потом многие подходили ко мне. Плакали. Целовали. Называли «фрателло» — брат.

Было по–настоящему трогательно. Но при этом я не смог не думать о словах Маши.

В самом деле, ежедневно пирую у Лючии, каждый день самые разные люди возят на пляж и обратно, иногда по два раза. Денег никто ни за что не берет. Пытался через ту же Машу передать деньги за обеды, но вмешался Донато, сказал, что нет никаких проблем. Несколько дней назад, когда я увязался вместе с Лючией и Машей утром на рынок, Лючия не позволила мне заплатить ни за барабулек, ни за креветок, лангустов.

Мало того, когда на обратном пути Маша завела меня в магазин обуви, чтоб я смог купить себе лёгкие летние туфли, Лючия уплатила за них, сказала — так велел Донато, специально дал деньги.

Действительно, получается так, что меня носят на руках, а я не при — соединяюсь к их церковной жизни, а если порой присоединяюсь, то только из уважения к Донато и чтоб ещё больше не злить Машу. И вовсе не потому, что я такой уж православный христианин, что настроен против католиков. Не понимает Маша, что мои личные взаимоотношения с Богом совсем иные.

Кому‑то это может показаться смешным, мне не до смеха. Опять я оказался в положении отщепенца, одинокого человека, противопоставляющего себя всем.

Как это бывает с фанатиками, Маша жаждет спасти мою душу, вместо того, чтоб заниматься спасением собственной. Впрочем, во всём остальном она ведёт себя в высшей степени по–товарищески. Если б не фанатизм, не было бы лучшего спутника. Особенно для меня в моём нынешнем положении.

Ухитрилась обгореть в воскресенье, в первый свой день пребывания на пляже. Боится медуз, а также проблематичного появления акул. Углядела какого‑то мошенника с длиннейшей жердью на плече, с крючков которой свисало множество барахла. Купила себе дешёвую чёрную маечку и была счастлива.

«Культурный» пляж, где мы тогда купались воскресным утром оказался полон народа. Мамаши и бабушки, закармливающие детей пиццей, чипсами, виноградом и персиками. Многие, такие как полицейский Нардо, с которым нас познакомил Донато, имеют здесь кабинки, где можно переодеться, хранить ласты, раскладные столики и стулья. У этого Нардо — жена, двое милых детишек. Стройный человек, лет сорока. Прекрасно плавает. Сходу обогнал меня в море, и тут же развернулся обратно, чтоб я не закомплексовал.

Итак, Маша обгорела. И все остальные дни я опять проводил на пляже один. В будни на море никого. Несмотря на ласковое солнце, очень тёплую воду.

Нога словно очнулась. Может быть, сказывается и эффект новых лёгких туфель.

Вчера дон Донато возил на своей машине по скоростной автомагистрали на юг — в Бари, где нужно было зарегистрировать наше пребывание на итальянской земле.

Слева вдоль побережья тянулись с разрывами пять — шесть небольших городков, справа то оливковые рощи, то виноградники, за которыми вдалеке виднелись заводские трубы — промышленная зона.

Всю дорогу Донато рассказывал интереснейшие вещи об истории Италии с точки зрения христианства. Жалею, что не взял с собой записную книжку.

Бари — это южное солнце, пальмы на площади Гарибальди, широкие проспекты со сверкающими витринами магазинов. Увидел в одной из них замечательную синюю куртку. Купил взамен выброшенной Машей, ухитрился уплатить сам, поскольку Маша в этот момент выбирала на уличном лотке серебряные серёжки, советуясь с Донато.

Есть в Бари что‑то французистое, непохожее ни на Римини, ни на несколько сонную Барлетту.

Посетили мощное, как средневековая крепость, здание квестуры — полицейского управления. Долго валандались там среди деловитых полицейских и чернокожих людей из близкой отсюда Африки, стремящихся получить вид на жительство.

Отделавшись от формальностей, выпили в ближайшем баре по чашечке «капуччино». Подъехали к главному местному собору, построенному, сколько я понял, крестоносцами. Огромный. Внутри поразили две вещи. На вершине купола вместо изображения сидящего на облаках Бога, просто круглое отверстие, откуда видна синь небесной бездны, и вделанный в мрамор пола золотой герб — лев и лучистая звезда.

Прошлись по средневековой части города. Царство камня и тишины. Множество грозных соборов, пустых и мёртвых. Их наверняка больше, нем верующих людей. Резкие перепады глубокой тени и солнечного света. Почему‑то на уровне лопаток было ощущение опасности.

Вышли к базилике, где внизу, в подземелье за решёткой, в окружении лампад, покоится святитель Николай Мирликийский. Мощи его в своё время были выкрадены у греков, и теперь он лежит здесь, в городе, в котором никогда не был.

Надпись «Томба дель санто» — могила святого. А вокруг русская и украинская речь. Фотовспышки. Это фотографируются на фоне надписи совершающие круиз туристы из Одессы. Нувориши с жёнами и откормленными отпрысками. Бедный святитель Николай!

Втайне я думал помолиться ему, попросить, чтоб заступился за меня перед Богом. Куда там! Жужжали кинокамеры, дети чавкали жвачкой.

Когда мы ехали обратно в Барлетту, я заявил — просто вырвалось — что устал от пляжа, хотел бы увидеть Неаполь. Денег должно хватить.

В наших планах ничего такого не было. Маша свела дружбу с Лючией, включилась в жизнь местной общины. Я ждал, что она взорвётся. В крайнем случае, решил пуститься в дорогу сам, хотя почти не различаю расписаний нй вокзальных табло, номера платформ, не знаю языка.

Донато опередил её, сказал — «Увидите всю Италию. Если Бог захочет.» И улыбнулся так весело и хорошо, что у меня отлегло от сердца.

В результате прямо сейчас, утром мы с Машей»…

Артур не успел дописать, поставить точку, как в коридоре послышался весёлый голос дона Донато:

— Артуро, андиамо — идём!