Из переписки Владимира Набокова и Эдмонда Уилсона

29 июня 1944

Дорогой друг,

как это обычно бывает после посещения Уилсонов (Дмитрий до сих пор хихикает из-за твоей открытки — особенно ему понравилось отсутствие определенного артикля), на меня снизошло вдохновение, и я сочинил еще одну потрясающую главу своего романа. К сентябрю думаю закончить. Я также перевел три пушкинских стихотворения: 1. Мороз и солнце — день чудесный… 2. Что в имени тебе моем… 3. Недаром вы приснились мне… (Подражание Корану.) Последнее могло бы. быть написано сегодня — с аллюзией на партизан и некоторые маленькие европейские государства. Сильная простуда, которую я подхватил, пока мы ждали такси на Южном вокзале (и которая теперь перекинулась на Веру и Дмитрия), разлучила меня с моими жучками. Ты не пишешь, понравилась ли тебе моя статья о Lycaeides. Вот как они выглядят

Получил чек из «Нью-Йоркера» (300 + 200) и поблагодарил миссис Уайт.{110} Надеемся вскоре с вами увидеться. Теперь я почти наверняка назову свой роман «Game to Gunm». Уикс с восторгом схватил у меня мой рассказ.{111}

Veuiller agréer, cher maître, l'expression de mes sentiments dévoués.[85]

B.

__________________________

Уэллфлит, Масс.

4 июля 1944

День нашего незабываемого освобождения от проклятых британцев.

Переводы из Пушкина пришли. Мне они очень понравились, хотя и есть некоторые прорехи, которые хотел бы с тобой обсудить и залатать. Только что прочел Египетские ночи — они меня скорее разочаровали. Не думаю, чтобы стихотворение стоило переводить, как ты когда-то мне предлагал. Здесь есть, как мы говорим, «ситуация», но развития она не получает. Твоя статья про бабочек для меня слишком специальна, и судить о ней не берусь.

Всегда твой

ЭУ.

__________________________

28 июля 1944

Дорогой Кролик,

если удобно, мы приедем, вооружившись сачками, в пятницу. Напиши как есть, не стесняясь. Прости, что пишу так поздно. Посылаю это письмо специальной почтой.

Сегодня мне снилось, что я вместе с Ходасевичем и Уиндэмом Льюисом{112} (автором чудовищно скучной и примитивной вещи под названием «Дураки от рождения») хожу по разрушенному нормандскому городку и тут вдруг вижу тебя, ты же — одновременно и ты сам, и Черчилль.

Когда приедем, попытаемся подыскать себе пансион с отдельной ванной — хотим провести на побережье недели две. Не знаешь, есть ли такой поблизости?

Жму руку.

Твой В.

__________________________

Уэллфлит, Масс.

31 августа 1944

Дорогой Владимир,

мы с удовольствием прочли твою книгу о Гоголе. Есть места просто блестящие: обличение пошлости — безукоризненно и очень важно. Вместе с тем мне все же кажется, что в кое в чем ты, против обыкновения, поверхностен и превратен. Я написал на твоего «Гоголя» рецензию в «Нью-Йоркер»,{113} где (коль скоро я так и не дождался от тебя корзины с цветами) как следует тебя побранил. Это, впрочем, была не настоящая рецензия — настоящих в «Нью-Йоркере» не печатают. Хочу как-нибудь пройтись с тобой по всей книге и обсудить ее во всех подробностях. В одном, по-моему, ты должен обязательно повиниться; я имею в виду твое весьма странное заявление, будто Пушкин ничем не мог помочь Гоголю потому, мол, что речь тут не может идти о влиянии; именно это слово — влияние — ты употребляешь. Даже если бы Пушкин не был — вопреки тому, что ты пишешь, — иногда очень близок к Гоголю (в Медном всаднике, Пиковой даме и, с чем ты и сам согласился, когда мы об этом с тобой говорили, в Истории села Горюхина), он отличался исключительным разнообразием и широтой своих литературных интересов. Вне всяких сомнений он был тем самым человеком, который мог подбрасывать Гоголю идеи. Его отношения с другими писателями — например, с Мицкевичем — свидетельствуют о всегдашней готовности Пушкина к сопереживанию. И потом, разве такие пьесы Мольера, как «Мизантроп» и «Дон Жуан», однозначны? Верно, Мольер — не поэт, как Гоголь, но ведь и эти пьесы — не булка с сосиской. Ты прояснил мне несколько мест, которые я не сумел оценить по достоинству: клички игральных карт, например, или историю про поручика, который беспрестанно примеривает новые сапоги. История с этим поручиком поначалу меня озадачила. Потом только я понял, что делает он это без всякой для себя выгоды; но прелесть этого эпизода я оценил, лишь прочитав твою книгу.

Мы тут общаемся с Челищевым,{114} который нам полюбился. Гоголь тоже ему очень близок, и говорит он о нем примерно то же самое, что и ты. Он, однако, сказал мне, что считает Вия одним из его величайших произведений, и я с ним согласен. Ты, на мой взгляд, довольно своевольно многое в творчестве Гоголя отвергаешь. Я сейчас читаю Вечерам готов с тобой о них поспорить. Привет Вере. Скучаем без вас.

Всегда твой

Эдмунд У.

__________________________

11 октября 1944

Дорогой Кролик,

убил месяц, готовя для публикации первую часть моей книги про бабочек, и очень намучился с рисунками. Сегодня рукопись уходит в типографию, а между тем деревья — вперемежку зеленые и ржаво-коричневые, как гобелены. Enfin c'est fait.[86] Лет 25 эта книга будет служить необходимым и даже незаменимым подспорьем, после чего какой-нибудь другой субъект докажет, как я был неправ. В этом вся разница между наукой и искусством. <…>

Твоя статья о детективах{115} мне очень понравилась. Разумеется, Агату читать невозможно — но вот Сэйерс,{116} которую ты не назвал, пишет хорошо. Почитай «Преступление дает о себе знать». Твое отношение к детективам поразительным образом схоже с моим отношением к советской литературе, так что в целом ты совершенно прав. Надеюсь, что в один прекрасный день ты изучишь литературу советского молодняка за четверть века, и тогда я буду с исключительным удовольствием наблюдать за тем, как колики и рвота придут на смену легкой тошноте, которую ты ощущал, читая нижеследующие перлы: «Лицо его было непроницаемым и чуть рассеянным, каким оно бывало всегда, когда у него пробуждался (просыпался) интерес», «С долю секунды девушка, не отрываясь, смотрела на долговязого с трубкой» (Р. Т. Скотт «Бомбейская утка»), «Высокий следователь слегка пожал плечами» (там же), «Завтра в девять у нас состоится короткое дознание, весьма, уверяю вас, неформальное… вас оно наверняка позабавит, мистер Робб», «Он откинулся на стуле, сложив кончики пальцев, чуть нахмурившись и погрузившись в мысли, о сути которых догадаться было невозможно», «Нет, — быстро сказал Робб, — убийство было совершено ровно на 22 минуты позже», «Я говорю с дядей Луисом? — без труда догадалась она. — А я — с его племянницей, — отозвался он» (Эрнест Брамах), «Добрый вечер, мистер Келтон, — сказал капитан полиции. — Дело, увы, обстоит не лучшим образом» (Ричард Коннелл «Укус шмеля»), «А ваш второй пистолет?» — «Это самый заурядный пятизарядный автоматический пистолет американского производства. И лежит он в боковом кармане серого костюма, который висит в моем шкафу» (там же).

А вот истинные жемчужины моей коллекции — обрати внимание на прелестные совпадения:

Я уставился на него в полном замешательстве. «Вы хотите сказать…» — начал было я. «…что ее никто и не думал убивать», — закончил за меня он.

(Дж. Д. Бирсфорд «Искусственная родинка»)

Он выхватил вышеозначенную фотографию и швырнул ее в лицо потрясенному инспектору. «Бирсфорд! Бирсфорд убийца своей собственной жены».

(Энтони Беркли «Шанс отомстить»)

Я внес правку и вернул Лафлину корректуру Пушкина — Лермонтова — Тютчева.{117} «Превратности времен»{118} проданы Уиксу. Ужасно хотел бы тебя повидать.

В.

1945

36 Виста-плейс

Рэд-бэнк, Нью-Джерси

19 января 1945

Дорогой Владимир,

ты наверняка очень обрадуешься, узнав, что я принялся за твои русские сочинения и в данный момент с огромным удовольствием читаю Машеньку. Некоторые сцены очень хороши, например, первая, где они застряли в лифте, а также то место, где он узнает самого себя в кинематографе. Правильно ли я понял, что Людмила отдается Ганину на полу таксомотора? Не думаю, чтобы у тебя был подобный опыт, — иначе бы ты знал, что такого не бывает.

«Нью-Йоркер» посылает меня в Англию и во Францию, и через месяц я уеду. Меня только что всего искололи прививками от бессчетных болезней.

Привет Вере.

Эдмунд У.

__________________________

20 января 1945

Мой дорогой Кролик,

бывает; и не раз бывало в берлинских таксомоторах образца 1920 года. Помнится, я задавал этот вопрос многочисленным русским таксистам, белогвардейцам и чистокровным аристократам, и все как один говорили, да, именно так дело и обстоит. Боюсь, американская техника любви в таксомоторах мне совершенно неведома. Некто Пиотровский,{119} поэт à ses heures,[87] рассказывал мне, как однажды вечером он подвозил кинозвезду и ее спутника. Из природной вежливости (дворянин в изгнании и все прочее) он, когда машина остановилась, распахнул перед клиентами дверцу, и парочка in copula[88] вылетела головой вперед и проплыла мимо него, как «четвероногий дракон» («Отелло» он читал).

Наслаждаясь «Машенькой», не забывай, что книжку эту я написал 21 год назад — то был мой первый опыт в прозе. Девушка действительно существовала.

Лафлин пишет, что всеми силами стремится издать мою книгу стихов, но у метранпажа запор. В нашем с ним договоре есть пункт, где говорится, что, если книга не выйдет до первого января 1945 года, он теряет все права на ее публикацию, а заодно и деньги, которые мне выплачены. Дождусь 1 февраля. Что происходит с нашей книгой в «Даблдей»?

Хочу повидать тебя до твоего отъезда. В Нью-Йорке буду в субботу вечером и в воскресенье 10–11 февраля. Как тебе понравилось, что всю вину в Греции старикан возложил на троцкистов?{120}

Твой

В.

Как ты мог назвать этого шарлатана Манна в одном ряду с П. и Д.? [Прустом и Джойсом. — А. Л.]

__________________________

Альберго-делла-Читта

Виа Систина

Рим

31 мая 1945

Дорогой Володя,

на днях я шел по этой маленькой улочке, где находится моя гостиница, с любопытством разглядывал ряд hôtels borgnes,[89] чьи наглухо закрытые двери открываются лишь поздно вечером, впуская солдат с их подружками, — и, представь мое удивление, когда на одном из фасадов относительно респектабельного жилого дома я обратил внимание на мраморную доску, повешенную здесь в 1901 году русской колонией, с бронзовым барельефом головы Гоголя и надписью: Здесь Гоголь писал «Мертвые души». Еще раньше я обнаружил, что через улицу от меня находится дом Д'Аннунцио, на соседней — дом Стендаля, у подножия Испанской лестницы, спускающейся к Виа Систина, — дом, в котором умер Китс, да и дом немецкого пошляка Гёте тоже, как выяснилось, находится неподалеку. Пока что (увы!) я еще не сочинил здесь ничего, что могло бы сравниться с «Мертвыми душами» или с лучшими стихами Китса, — тем не менее (благодаря оккупационным войскам союзников) у меня превосходный номер на предпоследнем этаже с балконом, где я провожу часть дня и откуда любуюсь Римом.

Обо всех и обо всем в письме не расскажешь — вместо этого приведу тебе отрывок из письма Полли Бойден, которое я только что получил из Труро; отрывок этот, убежден, потешит твое неутолимое нарциссическое тщеславие. «Я случайно прочла, — пишет она, — „Гоголя“ Набокова, и книга мне так понравилась, что я купила „Себастьяна Найта“. Думаю, я ни разу в жизни не встречала человека, который был бы в большей мере художником, чем Набоков, и у меня, когда я читала эти замечательные книги, замирало сердце от сознания того, что ведь я и в самом деле встречалась с ним — это все равно что „увидеть воочию Шелли“. И это несмотря на то, что последний абзац „Подлинной жизни“ получился каким-то слишком уж недвусмысленным. У меня возникло такое впечатление, будто Набоков вдруг, всего за несколько строк до конца романа, признал себя побежденным!»

Из всех римских новостей тебе, должно быть, больше всего понравится сообщение о том, что Марио Прац,{121} интеллектуал, довольно эксцентричный автор «La Carne, la Morte & il Diavolo nella Letteratura Romantica»,[90] который учит русский язык и только что одолел Шинель, с большим энтузиазмом отзывался о твоей гоголевской книжке, которую он где-то раздобыл и экземпляр которой попался в книжном магазине и мне. В остальном же Европа, как ты, наверно, догадываешься, находится в состоянии довольно плачевном. Руины итальянских городов производят впечатление настолько тяжелое, что хочется убежать от них подальше; ничто еще не оказывало на меня воздействие столь удручающее. Итальянцы постоянно просят увезти их в Америку (куда перебрались многие их друзья и родственники) или же добиться того, чтобы Италия стала одним из американских штатов. Рим почти совсем не пострадал и прелестен, хотя двоюродная сестра Нины, которую я обещал разыскать, живет в районе, куда угодила бомба; дом напротив нее разрушен до основания, стекла в квартире бедной пожилой женщины выбиты и застеклены либо чем-то непрозрачным, либо не застеклены вообще. На могиле итальянского фашизма собрались, кажется, представители всех национальностей — попробую написать про это в «Нью-Йоркер», быть может, что-то вроде рассказа.

Надеюсь, дела у тебя спорятся. Передай от меня привет Вере и Дмитрию. Подумать только: Чичиков был выдуман Гоголем на этой славной маленькой улочке под чистым итальянским небом, так далеко от мира «Мертвых душ». Как твои бабочки и как твой роман?

Всегда твой

ЭУ.

__________________________

8 Крейджи-сёркл

Кембридж, Масс.

17 июня 1945

Дорогой Кролик,

я уже начал было за тебя беспокоиться, когда получил два твоих милых письма. От миссис Уайт я узнал, что ты в Италии. Адриатические волны… О Брента!..{122} И замечательный ответ Ходасевича: Брента — рыжая речонка, и т. д. У Блока и Бунина тоже есть чудесные стихи об Италии.

Италия Италией — но когда ты возвращаешься? Кстати, Николай сейчас тоже в Европе: послан в Германию в чине полковника. Чудеса.

Две или три недели назад я пристроил в «Нью-Йоркер» один свой рассказ{123} — и отлично на нем заработал. К сожалению, некий господин по имени Росс{124} принялся его «редактировать», и я написал миссис Уайт, что не могу принять его нелепую и несносную правку (всевозможные вставки, дабы «увязать мысли» и прояснить их «среднему читателю»). Такого у меня еще не было, и я уже собирался расторгнуть договор, когда в журнале вдруг пошли на попятный, и, если не считать одной пустяшной «связки», о которой миссис Уайт попросила меня в качестве личного одолжения, — рассказ остался более или менее нетронутым. Я вовсе не против того, чтобы правили мою грамматику, но дал вполне недвусмысленно понять «Нью-Йоркеру», что dorénavant[91] не потерплю, чтобы мои рассказы «исправляли» и «редактировали». Я ужасно был зол. Миссис Уайт написала мне несколько писем, дважды звонила по телефону и в конце концов приехала сюда ко мне (по пути в Мейн). Сейчас все улажено. <…> Я бросил курить и глубоко несчастен. В июле, может статься, поедем в Нью-Гэмпшир. Переписка, которую мы по этому поводу вели, оказалась весьма поучительной. Так, словосочетание «современные удобства» означает, что в доме имеется ватерклозет, но нет ванны. «Христианская клиентура» звучит еще более забавно — и примерно так же заманчиво.

Пиши же, друже (это — звательный падеж от друг).

Вера шлет привет, а Дмитрий — ветрянку.

Твой

В.

__________________________

8 Крейджи-сёркл

Кембридж

27 сентября 1945

Дорогой Кролик,

очень рады были узнать, что ты de retour.[92] Без тебя было ужасно скучно. Спасибо за приглашение. С удовольствием бы приехали, но сделать это удастся разве что на выходные, в Колумбов день, да и то не наверняка. Было бы замечательно, если б приехал в Бостон ты.

Мне стало известно о твоих домашних делах{125} от всезнающего общего друга после нашей последней встречи в Нью-Йорке (когда мы с тобой говорили о матримониальных проблемах Никки; теперь он — полковник Набоков, пребывает в Германии с культурной миссией). Я надеялся, что все как-нибудь утрясется, но из твоего письма делаю вывод, что надеяться не на что. Не знаю, что и сказать, разве что «крайне» расстроен всей этой историей; к тому же с тобой напрямую я об этом не говорил и вынужден был поэтому цедить слова и сопоставлять различные слухи.

Большую часть лета мы провели в Уэллсли. Я бросил курить и чудовищно растолстел. Кинематографическая фирма в Париже приобрела права на мой роман («Камера обскура», она же — «Смех во тьме»). Из двух моих европейских братьев младший,{126} как выяснилось, работает переводчиком в американских войсках в Германии; меня он разыскал, обнаружив в «Нью-Йоркере» мой рассказ. Другой же мой брат{127} брошен был немцами в один из самых страшных концентрационных лагерей (под Гамбургом) и там погиб. Это сообщение потрясло меня до глубины души, ибо я не мог себе представить, чтобы такого, как Сергей, арестовали (за «англосаксонские» симпатии); то был совершенно безвредный, ленивый, восторженный человек, который безо всякого дела курсировал между Латинским кварталом и замком в Австрии, где жил со своим другом.

Делаю я то же самое, что и в прошлом году: препарирую бабочек в Музее и обучаю русскому языку девиц в Уэллсли. Я многое забыл, Чинара. Желание писать порой нестерпимо, но коль скоро я не могу писать по-русски, то не пишу вообще. Чинара — это русский язык, а не женщина.

Мы сдали экзамены на гражданство, и теперь я знаю наизусть все поправки к Конституции.

Твоя статья о Греции мне очень понравилась, в особенности же — описания природы. Но где, скажи на милость, ты обнаружил там ели? В 1919 году я провел в Греции пару месяцев, охотясь на бабочек в Кефисии и в других местах. Все эти мраморные колонны и статуи, когда они покрашены, выглядят, должно быть; на редкость аляповато. Греция для меня — это маслины, и только.

Что ж, Кролик, очень надеюсь, что скоро увидимся. Пожалуйста, пиши почаще.

В.

__________________________

30 октября 1945

Дорогой Кролик,

прошлой ночью прочел «Крах». Первоклассная, здоровая литература. Очень мне понравилось — равно как и твое стихотворение. Подари мне свою книгу на Рождество и не забудь про дарственную надпись. Отлично написанная вещь; отлично написанная и весьма здравая.

Как поживаешь? В Бостон не собираешься?

Я перевел кое-что из Лермонтова и написал довольно большой кусок романа.