Из переписки Владимира Набокова и Эдмонда Уилсона

P.S. Не думаю, что у Гоголя даже следует переводить словом even, это, скорее, in fact или as a matter of fact. У Диккенса это тоже есть. Тут же и словом употребляются у него в том же тоне, не правда ли? Микобер и другие персонажи Диккенса говорят примерно так же, как человек, который рассказывает историю капитана Копейкина. Эти фразы Гоголя — авторский эквивалент так сказать (тому подобное) комического повествователя. Сходным образом собственный стиль Диккенса имеет много общего со стилем Микобера. Гоголь хочет, чтобы создалось впечатление, что он и сам недалеко ушел от придурковатых и болтливых людишек, которых так любит изображать.

__________________________

8 Крейджи-сёркл

Кембридж

10 декабря 1943

Дорогие Мэри и Кролик,

надеюсь, что сейчас вы уже в Нью-Йорке. Выходные получились на зависть, вот только контракт с Лафлином остался лежать в твоем кабинете (или в другом, более подходящем месте) — во всяком случае, я его с собой не взял и не припоминаю, чтобы ты его мне давал. Все это не столь уж важно, но на заметку взять следует. <…> Я напишу ему еще одно письмо, где будет сказано, что в конечном счете я бы предпочел не включать «Шинель» в гоголевский сборник. Тогда мы сможем поместить ее в том нашей классики. Я перечитал Вий, и, честно говоря, большого энтузиазма он у меня не вызвал — это одна из наиболее слабых гоголевских вещей, поверь мне!

По-моему, некоторые подробности Тегеранской конференции просто восхитительны, ну, например: «Сталин свободно общался со своими гостями через переводчика», или: «Сталин поднял свой бокал и трезвым взглядом оглядел собравшихся». Судя по фотографиям, совершенно очевидно, что на конференции присутствовал не настоящий Сталин, а один из его многочисленных двойников — гениальный ход со стороны Советов. Возможно даже, это был не живой человек, а экспонат из Музея восковых фигур, поскольку так называемый переводчик, некий мистер Павловск (!), который запечатлен на всех фотографиях в качестве своеобразного Puppenmeister'a,[74] несомненно, руководил движениями наряженной во френч куклы. Обрати внимание на отутюженную стрелку на брюках псевдо-Дядюшки Джо на экспонате № 3. Такие отутюженные брюки бывают только на восковых фигурах. Думаю описать, как в действительности обстояло дело, ведь, согласись, придумано виртуозно, особенно когда манекен передвигался с места на место и выпивал 34 тоста, резким движением поднося бокал к губам. Мистер Павловск — истинный маг и чародей.

Получил письмо из «Нью рипаблик» с просьбой отрецензировать пару книг.{98} Одна — антология русского юмора, составитель некий Курнос, я ее еще не читал. Вторая — сборник, составленный Герни. Поскольку в настроении я пребываю скверном, хочется надеяться, что обе книги никуда не годятся.

Об «Окне Иуды»,{99} Мэри, я мнения невысокого. Это далеко не шедевр. Мать Гоголя пребывала в уверенности, что все книги, вышедшие при жизни ее сына, написал он и что вдобавок он является создателем пароходов, паровозов и фабрик. Его это приводило в бешенство, и гоголевские письма к матери, в которых он все ее домыслы отрицал, чрезвычайно забавны. Иначе говоря, этот меткий выстрел в глазок камеры не слишком убедителен — надо было придумать что-нибудь получше.

Вчера у нас разразилась чудовищная гроза. Надеюсь, ваш дом на Кейп-Код уцелел — ведь в противном случае контракт с Лафлином погиб бы безвозвратно.

Передайте, если увидите, мой нежный привет Гринбергам. Надеюсь, в Покипси вы не сели на мель?

Преданный Вам

В.

__________________________

№ 25 Уэст 43-я стрит

15 декабря 1943

Дорогой Владимир,

вот он, роковой контракт. Сотрудник «Даблдей» болен, и увижу я его не раньше начала следующей недели, поэтому ничего определенного сказать пока не могу. Если — на что хочется надеяться — тебе удастся забрать у Лафлина эти две книги, ты должен будешь подписать с ним новый контракт только на книгу о Гоголе. В этом контракте, разумеется, не должно быть пункта о приобретении издателем прав. В остальном, думаю, контракт должен касаться исключительно книги о Гоголе.

Относительно нашей с тобой будущей книги, будет, мне кажется, лучше, если ты включишь в нее только поэтические переводы. «Шинель» же пускай войдет в твою книгу о Гоголе, ей там самое место, к тому же у нас у обоих найдутся дела поинтересней, чем корпеть над переводом Гоголя. (В антологии Курноса есть перевод «Шинели», на днях я просмотрел его в книжном магазине — английский язык у него хромает, и довольно сильно.) Забыл сказать тебе в Уэллфлите, что было бы, по-моему, неплохо перевести сцену Репетилова из «Горя от ума»; но и эта работа потребует больше сил, чем она того стоит. Напишу тебе об этом подробнее, когда переговорю с «Даблдей».

Да, Тегеранская конференция была великолепна, особенно когда Рузвельт поднял меч и изрек: «Сердце и впрямь из стали!» Разумеется, кончилось все каким-то старым как мир сговором, который предпочитают держать в секрете.

Очень приятно было видеть вас у нас в Уэллфлите. С тех пор как мы переехали в Нью-Йорк и вселились в удобную, тихую, но пустоватую квартиру, мне очень не хватает моего Уэллфлита, меня не покидает ощущение, будто живу я теперь в безвоздушном пространстве. Думаю, что аэропланы, которые меняют нашу точку зрения на постоянство и значимость человеческого обиталища, наносят заодно ущерб и нашему интеллекту, и нашему воображению. Сегодня город значит для меня ничуть не больше, чем после Первой мировой, когда я приехал сюда впервые, и у себя дома на Кейп-Код мне и в самом деле лучше — там у нас по крайней мере есть иллюзия полноты жизни. И всего прочего.

Всегда твой

ЭУ.

1944

8 Крейджи-сёркл

Кембридж 38, Масс.

3 января 1944

Дорогой Кролик,

по всему судя, ты великолепно справился с продажей нашей книги. Spassibo. Вкладываю копию своего письма Лафлину. Вера провела со мной серьезный разговор относительно моего романа.{100} После того как роман был нехотя извлечен из-под вороха бумаг с описанием бабочек, обнаружились две вещи. Во-первых, что он хорош, и, во-вторых, что по крайней мере первые страниц двадцать можно смело печатать и отсылать в издательство. Что и будет незамедлительно сделано. После многочисленных измен возлег я наконец со своей русской музой и посылаю тебе большое стихотворение,{101} которое она от меня зачала. Может статься, оно отправится в «Новый журнал». Вот увидишь, читается оно куда легче, чем некоторые мои предыдущие творения. Прочти же его, будь добр. Вдобавок, я почти закончил рассказ по-английски.

Маловразумительная статья о кое-каких маловразумительных бабочках, напечатанная в маловразумительном научном журнале, явится очередным образцом набоковианы, который в скором времени попадет тебе в руки.

Когда герой оказывается в Испании в конце XV века, ему совершенно необязательно встречаться с неким генуэзским мореплавателем. Алданов же поступает прямо противоположным образом. Это мой единственный упрек близкому другу и талантливому писателю.

Я ужасно позавидовал Вере, когда она рассказала мне, что тебя видела.

Мы оба желаем тебе и Мэри безупречного года.

В.

Собирался отправить тебе это письмо, когда получил твое. Прилагаемое письмо уже послал Лафлину, но, боюсь, был с ним достаточно суров. Или нет? Спасибо, что порекомендовал меня издателю русских рассказов. Из литературной продукции, созданной за четверть века советской власти, я мог бы отобрать с десяток недурно написанных небольших вещиц (Зощенко, Каверин, Бабель, Олеша, Пришвин, Замятин, Леонов — и обчелся). Наибольшую неприязнь добрые старые Советы вызывают у меня потому, что сочиняют гнусную литературу, и тем не менее как человек тактичный я мог бы при желании выбрать из горы гнили несколько съедобных слив, хотя ощущал бы себя нищим, копающимся в мусорном баке.

__________________________

18 января 1944

Дорогой Кролик,

<…> посылаю тебе: а) стихотворение, которое некоторое время назад отправил в «Нью-Йоркер»; b) еще один отрывок из «Онегина»; первая строка первой строфы — Верина находка: best tradition соответствует честных правил, и с) тридцать семь (37) страниц моего романа «Человек из Порлока». Если сочтешь его приемлемым, пожалуйста, предварительно изучив, перешли в «Даблдей» (и, конечно же, Дорану). Там еще масса сорняков, которые я со временем выполю, но в целом первые главы «Человека из Порлока» останутся без изменения. В конце книги, в которой будет 315 страниц, возникнет и получит развитие идея, за которую раньше еще никто не брался.

(3) Подаю на продление гранта Гуггенхайма и посылаю Mo{102} образцы своих трудов за этот год. Последнее время меня обуял довольно утомительный порыв литературной активности, и сейчас я с облегчением переключаюсь вновь на своих Lycaenidae. Роман будет завершен к концу июня перед поездкой в округ Мендосино, Калифорния, где я хочу поискать Lycaeides scudderi lotis, которые покамест известны лишь в двух образцах — «голотип» и то, что в своей статье я назвал «неотип».

(4) Передай от меня привет Николаю и скажи ему, что он до сих пор не ответил на мое длинное письмо, которое я то ли написал ему, то ли только написать собрался.

(5) Я придумал рифму, сочетающую дактилическое и женское окончания, а также много других мелких фокусов. Жаль, что ты обсуждал мое стихотворение с другом Алдановым — уже двадцать лет он взирает на мое литературное поприще с подозрением и благоговейным страхом, полагая, что дело всей моей жизни — стереть братьев-писателей с лица земли. В моем стихотворении нет, разумеется, ничего подобного; нет в нем ничего и про Сталина — но ведь Алданов рассматривает литературу как своего рода гигантский Пен-клуб или масонскую ложу, требующую от писателей как талантливых, так и talentlos,[75] взаимного расположения, предупредительности, взаимопомощи и благожелательных рецензий. Никогда не обсуждай с ним Ходасевича. <…>

Всецело твой

В.

Не говори Алданову, о чем мой роман, — он может счесть, что я стремлюсь кому-то утереть нос. <…>

__________________________

№ 25 Уэст, 43-я стрит

24 января 1944

Дорогой Владимир!

(1) Я только что видел Доналда Элдера{103} и передал ему твою рукопись. Скоро получишь договор на русскую книжку. Надеюсь, ты оценишь ее многочисленные красоты. Тебе обязательно надо побеседовать с Элдером, он говорит, что они собираются переделать (после войны) свои книги по природоведению, и твои предложения могут их заинтересовать.

(2) Роман мне очень нравится — ужасно хочется дочитать его до конца. В рукописи ты найдешь кое-какие мои замечания. Мне кажется, есть три английских глагола, которые тебе не даются; это discern, reach и shun (который ты иногда путаешь с shirk).[76] В остальном же роман написан очень хорошо. Единственно, в чем бы я тебя упрекнул, так это в том, что порой фразы у тебя получаются слишком запутанные — как в случае с iron beetle;[77] с общим стилем это сочетается плохо. Стихотворение также отличное.

(3) Насчет Евгения Онегина. Получается он у тебя превосходно, но тебе не кажется, что вещи более короткие подходят больше? Мы ведь не можем напечатать весь роман, который к тому же несколько раз, пусть и посредственно, уже переводился.

(4) Николай не материализовался, но грозится объявиться в конце недели.

(5) Да, я был несколько разочарован, обнаружив, что Алданов — типичный европейский литератор. Уж не парижская ли жизнь сделала его таким? Он очень нас позабавил тем, что с ужасом рассказывал, сколь опрометчиво ты, на его взгляд, критикуешь некоторых американских писателей и как он изо всех сил пытался тебя урезонить. Он полагает, что Дж. Ф. Маркуэнду{104} нет равных. Его взгляды по ряду вопросов представляются мне весьма недалекими, и вместе с тем во многих отношениях, о чем свидетельствует «Пятая печать», человек он, судя по всему, по-настоящему умный.

(6) Мэри настаивает, чтобы я обратил твое внимание на подсчеты, которые ты делал на полях своего письма, — они неверны.

Всегда твой

ЭУ.

__________________________

7 февраля 1944

Дорогой Кролик,

некий «Американский поэт» обратился ко мне с просьбой перевести русских поэтов («особенно солдатских, сегодняшнего дня»), а Общество Браунинга — выступить у них с докладом о русском «подвиге» «с примерами из литературы». У меня был грипп, и я написал довольно сердитое письмо «Американскому поэту», где говорилось, что солдатские стихи мне неизвестны, если не считать отдельных, взятых наудачу строк, которые еще слабее той военной поэзии, которую пишут солдаты других стран. Чувствую, что совершил gaffe,[78] — впрочем, платить они, насколько я понимаю, не собирались, а потому я в любом случае ничего бы им не дал. Ты этих людей знаешь? Общество Браунинга прислало мне свою программу немецких исследований, которая кончается словами: «…в заключительных печальных звуках („Gretchen am Spinnrode“[79] Шуберта в исполнении мисс Генриетты Грин, которая с учетом ее англосаксонского имени могла бы задуматься, что она исполняет) этого свежего, юного голоса (голоса Гретхен, никак не Генриетты), в словах „Mein Hertz ist sehr“ (sic! вместо „ist schwer“!)[80] ощущается жалобный крик тонущей, измученной Германии, трогательной, доброй, дружеской Германии, ищущей пути спасения. Найти ей эти пути так же важно для всего мира, как и для самой Германии. Исходя из этого, сохраним же надежду, что за столом мирных переговоров не будет духа ненависти и мести, а будут царить всепрощение, любовь — и просвещенное своекорыстие!»

Я написал им, что Гретхен утешилась летними платьицами, которые ее солдатик привез ей из польского гетто, и что ни кастрация, ни менделизм, ни хозяйская ласка не способны превратить гиену в прелестную, сладко мурлычущую кошечку. Вероятно, я совершил еще одну бестактность, но всех этих людей я знать не знаю, к тому же они мне не нравятся. Пожалуйста, расскажи мне про них, если тебе что-нибудь известно.

Я внимательно перечел наш с тобой договор и должен сказать, что ты создал истинный шедевр. Я также получил чек (750) от Д. Д., и эта сумма решает многие мои финансовые проблемы. Хочу от души поблагодарить тебя, дорогой Кролик, за то, что ты все уладил. Ты сделал огромное дело, и меня не покидает чувство, что мой вклад меньше, чем моя доля. Может, тебе бы понравились Египетские ночи? Пошли мне перечень названий (но, если можно, стихи, а не прозу).

Тебе понравился мой offrande?[81] Это иллюстрация к строчке из моего стихотворения (в томе Возвращение Чорба) К музе. Гроздь винограда, груша, пол-арбуза.

Увидимся в марте.

Твой В.

__________________________

№ 25 Уэст 43-я стрит

1 марта 1944

Дорогой Вий! Я только что видел Доналда Элдера, его беспокоит отсутствие новостей о твоем романе. У меня впечатление, что они склонны его взять. По-моему, тебе следует ковать железо, пока горячо. Когда ты будешь в Нью-Йорке? В этом месяце Николай приезжает сюда со всей семьей на неделю.

Всегда твой

ЭУ.

__________________________

26 марта 1944

Отличная рифма:

Notebooks of night Sebastian Knight

Дорогой друг,

посылаю тебе копию своей статьи о классификации голарктических чешуекрылых. Она вызвала большой переполох в человеко-чешуекрылом сообществе, ибо переворачивает устоявшиеся представления. Сейчас готовлю к публикации мою основную работу по этой группе, а поскольку необходимо сделать сотни рисунков, на бабочек уходит почти все время. Это будет монография страниц на 250. Таксономическая часть читается, как roman d'aventures,[82] поскольку в ней описываются кровавые распри между энтомологами, а также всякого рода любопытные психологические казусы. В 1938 году во всем мире насчитывалось пять (5) человек, которые хоть что-то знали про ту группу, о которой я веду речь; одного из них уже нет в живых, а второй, эльзасец, куда-то подевался. Такие вот дела.

Твоя статья о магии{105} мне очень понравилась, хотя мне, право, кажется, ты мог бы упомянуть ведущего русского колдуна, который совершенно озадачил чародея с Кейп-Код. Кстати о мысе Код. Поскольку денег на поездку в Колорадо или в Калифорнию у нас нет, мы подумали, что было бы недурно провести июль — август на мысе. Вера с мальчиком могли бы отправиться туда уже в середине июня. Ты не подсказал бы, как снять в ваших местах коттедж? Есть ли поблизости какое-нибудь агентство или частное лицо, сдающие помещение на лето? Или же пансион (недорогой)? Этим летом хочу закончить роман. В одном из последних «Нью-Йоркеров» было прелестное стихотворение о снеге и Шерлоке Холмсе.{106}

В данный момент правлю корректуру «Гоголя» и послал бы ее тебе на суд, не знай я, как много тебе и без того приходится читать. Элдеру отправил краткое содержание своего романа. Старый добрый Гуггенхайм грант мне не продлил, и я нахожусь в бездонной финансовой дыре. Недели через две предложу «Нью-Йоркеру» рассказ. На прошлой неделе за 150 долларов прочел в Йейле лекцию по русской литературе. Лафлин заплатил мне доллар семьдесят за бандероль «Гоголя», а также за фотостат.

Меня умилил фаллический подтекст пистолета, которым поигрывала Джоан{107} в перерыве между «интимным актом» с «полностью обнаженным» Чарли Чаплином. По всей вероятности, «седовласому комедианту» пришлось выбирать между тем, кто «разрядится» — он сам или пистолет, и он благоразумно избрал вариант менее летальный. А может, пистолет понадобился в качестве возбуждающего средства? С этими великими любовниками ведь никогда не знаешь…

Мой скромный поэтический экспромт{108} про советскую сусальнейшую Русь «тайно» переписывался и расходился среди русских социалистов круга Керенского, что позволяло им ощутить давно забытый трепет от распространения запрещенных стихов, как при царе, — пока наконец один из этих социалистов не опубликовал мое стихотворение анонимно в Социалистическом вестнике, представив его (в конце антисталинской статьи) в той особенной вкрадчивой, ритуальной манере, в какой распространялись рукописи революционных стихов полвека назад. В глаза бросаются две очаровательные вещи: 1) такие благородные гражданские стихи являются общественной собственностью и 2) имя поэта не разглашается, ибо в противном случае он будет сослан в Сибирь (или на Лабрадор) президентом Рузвельтом. Если ты знаком с обычаями, milieu[83] и стилем русской либеральной публицистики 1845–1945 годов, то оценишь изысканный юмор ситуации.

Очень хочу тебя видеть.

В.

__________________________

8 мая 1944

Дорогой Кролик,

с Кейп-Код мы связались, но дела наши складываются так, что мы до сих пор не уверены, сможем ли поехать. <…>

Я прекрасно понимаю, что в бедственном положении моего кошелька (несколько сот долларов, которые тают в банке, плюс моя жалкая музейная зарплата и еще примерно 800 долларов, которые я заработаю в Уэллсли в следующем семестре) виноват я сам. Я слишком много времени уделяю энтомологии (до 14 часов в день), и хотя в этом отношении я делаю кое-что, имеющее серьезное научное значение, я иногда ощущаю себя пьяницей, который лишь в минуты просветления сознает, что упускает уникальные возможности.

План: сбежать от бабочек в коттедж на Атлантическом побережье по меньшей мере на пару месяцев и закончить роман (кстати, Доран из «Даблдей» сообщил, что по первым главам они решение принять не могут; я отправил им довольно невнятный пересказ остальных глав, mais ils ne marchent pas).[84] Помимо финансовых проблем нас беспокоит здоровье Дмитрия, мы решили его обследовать и, если возникнет необходимость, оперировать в здешней детской больнице у доктора Гросса, которого «очень рекомендуют». <…>

Корректуру «Гоголя» я тебе посылать не стал: она мне надоела, и я отослал ее обратно Лафлину.

25 числа этого месяца отправляюсь с речью на банкет в Корнелле («Книга и чаша»){109} и заеду в Нью-Йорк, если удастся организовать русское выступление 27-го.

Небольшой рассказ, который я пишу с перерывами уже несколько месяцев, сейчас перепечатывается и в конце недели будет послан в «Нью-Йоркер».

Ужасно хочется тебя повидать, душевный привет вам обоим от нас обоих.

В.

Я почему-то пропустил твою статью в последнем «Нью-Йоркере». С чего бы это?

__________________________