Помоги проекту - поделись книгой:
В обоих двустишиях повторяются в другом порядке слова из предыдущих строф. В Вашем «Расстреле» ведь примерно то же самое?
230 Е 15-я стрит
7 марта 1943
Дорогой Владимир,
как живете? Мы соскучились. Элен Мучник из Смит-колледжа написала мне очень доброжелательное и разумное письмо про Ваш
Что-нибудь слышно про стипендию фонда Гуггенхайма? В настоящее время Вы преподаете в Уэллсли? Черкните пару строк.
Читаю Тютчева. Он, безусловно, очень значителен — совершенно не похож ни на одного известного мне поэта. Но не слишком хорошо известен, так ведь? Прочел все пушкинские поэмы. Патриотическая
Всегда Ваш
7 марта 1943 г.[66]
Дорогой Братец Кролик,
твое описание небольшого soiree littéraire[67] замечательно.{73} Вот почему я всегда держался подальше от всех этих Поэтических Землячеств в Париже или где бы то ни было. Ты абсолютно прав насчет «Полтавы». Замечу, что «Полтава» в творчестве Пушкина занимает такое же место, как
Что касается «Дара», то я буду чрезвычайно рад, если мисс Мучник{74} возьмется его перевести, но сначала я ей пошлю небольшой рассказ. Меня позабавило это твое
А знаешь, в этом что-то есть — учить сто девиц английскому языку. Первое, что я им сказал: произнося гласные «а, э, ы, о, у» (ну-ка, барышни, достаньте свои зеркальца и последите, что делается у вас во рту… выяснилось, однако, что в этом классе на двадцать пять девушек всего одно зеркальце), язык держится (независимо и бдительно) сзади, когда же доходит дело до щелевых гласных «я, е, и, е, ю», язык бросается вперед, к нижним альвеолам — как заключенный на тюремную решетку. А затем, Братец Кролик, я сказал им то, что тебе давно известно: в русском языке, в отличие от английского, все гласные — короткие. (Например, русский «бой» — тщедушный бойкий человечек рядом с долговязым ленивым английским или американским подростком-боем.) Ну и так далее.
Я надеюсь, ты с интересом прочтешь мою новую работу о чешуйчатокрылых — прилагается к письму. Постарайся прочесть то, что спрятано между описаний, хотя в них тоже есть удачные пассажи. Сегодня закончил рассказ для «Atlantic» (после «Мадемуазель О» Уикс звонил мне четыре раза на предмет новой вещи; пришло письмо из Общества «За чистоту речи» (и еще чего-то) с просьбой дать согласие на использование отрывка из «Мадемуазель О» в их учебнике. Похоже, у моего английского голубка[68] оперились лапки и стала грудь как у оперного солиста).
Вера перепечатала сто тридцать страниц моего «Гоголя».{75} В середине апреля я остановлюсь на один день в Нью-Йорке по дороге в «шиповную» Виргинию, где я должен прочесть лекцию, или на обратном пути, и тут уж я непременно повидаю вас обоих. Очень соскучился.
От Гугенхайма никаких известий — и почти никаких надежд.{76} Если бы я получил от них стипендию, я бы не стал связываться с русскими классами, хотя, повторяю, в них есть своя прелесть. Я преподаю там два раза в неделю: ухожу после обеда и возвращаюсь к полуночи. Каждая студентка платит за семестр десять долларов. «Знаете, мистер Набоков, мне так понравилась ваша статья о Шостаковиче в „Харпер мэгэзин“». Хочется думать, что Николаю{77} тоже приходится выслушивать комплименты не по адресу.
Пушкин — море, Тургенев — колодец. Условно, зато верно. Блок — крылатая лодка, которую ребенок в «Пьяном корабле» Рембо{78} спускает на воду в сточной канаве. Вчера я обнаружил свою старую пьесу, переведенную в Англии несколько лет назад.{79} Прочти, пожалуйста. Вдруг с ней можно что-то сделать. Язык ходульный — переводил не я.
С душевным приветом
29 марта 1943
Дорогой Кролик,
я получил гуггенхаймовскую стипендию. Спасибо, дорогой друг.
Между тем из Нью-Йорка пришла очень печальная весть; кажется, я говорил тебе о своем близком друге, одном из
В Нью-Йорке буду проездом в среду и четверг, 14 и 15 апреля. Позвоню в среду днем, если дашь мне свой телефон.
Уикс (под стаккато коротких «ха-ха») не без некоторого энтузиазма отзывается о «Помощнике режиссера», моем новом рассказе, который я ему предложил. Напечатан будет в майском номере. За энтузиазм, мне кажется, следует платить. Меня не устроил гонорар за «Мадемуазель О» (глухие дамы со всех концов этой трогательной страны до сих пор пишут мне письма. «Мистер Набоков, — говорят они, — если б Вы знали, что значит быть глухим, Вы бы описали „Мадемуазель О“ с куда большим сочувствием»), составивший 250 долларов. Новый рассказ примерно такого же размера, но с изюминкой покрупнее. Хочу я за него по меньшей мере 500. Что скажешь?
Ты видел последний («русский») «Лайф»?{81}
Твой
5 апреля 1943
Дорогой Кролик,
очень хочется с тобой повидаться — скажем, в среду вечером, 14-го, в 8.30. Благодарен тебе за Принстонский клуб. Думаю, однако, что остановлюсь, как всегда, в «Веллингтоне». Дай же мне свой номер телефона.
Уикс заплатил мне за рассказ 300 и добавил благоговейным шепотом: «Мы даже Кролику больше не платим!» (!)
Вот стихотворение, которое я отправил издателю «Новоселья» в ответ на их благодушную просьбу прислать что-нибудь «новенькое».
Я потихоньку распространяю слух, что «Владимир Познер» — мой псевдоним.
11 июня 1943 г.[69]
Дорогой Братец Кролик,
Вера все правильно поняла, и мы были бы счастливы погостить, но у нас тьма скучных дел в связи с отъездом 21-го в Ютаху (так и хочется писать
Я только что продал Уиксу еще один рассказ.{82} Он появится в сентябрьском выпуске, но я посылаю тебе экземпляр — может, ты предложишь немного
Наконец мой «Гоголь в Зазеркалье»{83} (как тебе название?) ушел к Лафлину. Перезрелый персик с отставшей бархатной кожурой на одной ягодичке и кровоподтеком на другой… но какой ни на есть, а все-таки персик. Переводчик по имени Герни берется за мой «Дар».{84} Интересно, покажут ли «Миссию в Москву»{85} в Москве, а если нет, то как наш друг в сапогах и полувоенном френче объяснит автору его ошибки?
Много ли ты пишешь? Мне понравились твои школьные воспоминания. Я тоже, пожалуй, напишу про
Говорят, Керенский прослезился, когда ему показали стихи, те, что я послал тебе.{88} Как бы мне хотелось прочесть с тобой вместе «Горе от ума». Роскошная штука. Старик отсчитывает назад девять месяцев —
Я уверен, ты поймешь мое возбуждение, когда сегодня в результате долгих манипуляций с микроскопом удалось доказать, что lotis является разновидностью scudderi, а не melissa,{91} как считалось семьдесят лет.
Мне ужасно жаль, что я не увижу тебя до отъезда. Мы вернемся в конце августа.
Твой
Уэллфлит, Масс.
1 ноября 1943
Дорогой Володя,
вот корректура моей статьи о Пушкине для «Атлантика». Первую статью из этой серии ты, скорее всего, уже видел — она вышла в одном номере с твоим рассказом.{92} Статьи эти могут показаться тебе пресноватыми, но ведь они ни на что не претендуют, это всего лишь первые впечатления иностранца, не более того. В дальнейшем собираюсь их расширить, доработать и выпустить отдельной маленькой книжкой, а потому буду тебе благодарен за любые соображения и замечания. Корректуру, пожалуйста, верни. Я предложил Уиксу, чтобы он каждой моей статье предпослал твои поэтические переводы. Идея, думаю, удачная.
Мне предложили место рецензента в «Нью-Йоркере», и я решил подписать с ними контракт на один год. (В следующем году пиши побольше, чтобы мне было что рецензировать.) Таким образом, с первых чисел декабря и до конца зимы мы будем в Нью-Йорке. Может, побываете у нас, пока мы не уехали? У нас сейчас Нина Чавчавадзе, и мы все очень хотим вас видеть. Мэри сейчас в Нью-Йорке — ищет квартиру, иначе бы тоже написала. Может быть, приедете на День благодарения (25 ноября), как три года назад (когда ты создал свое эпохальное стихотворение о холодильнике)? Были бы вам очень рады. Мы торжественно закроем сезон и постараемся создать вам массу неудобств, чтобы тебе было о чем писать в «Нью-Йоркере».
Только что прочел «Вий» Гоголя — вне всяких сомнений, один из величайших рассказов в своем роде. Маленькая деревянная церквушка на краю города, возле которой воют собаки, просто замечательна.
Всегда твой
Уэллфлит, Масс.
10 ноября 1943
Дорогой Владимир,
в День благодарения мы на вас очень рассчитываем. Подвести нас будет с вашей стороны непростительно, ибо мы собираемся заказать гигантскую индейку в расчете и на вас тоже. Не говоря уж о том, что нам с тобой надо бы посидеть над переводами. Те, что я успел прочесть, превосходны: твой английский дает сбой в редчайших случаях.
Боюсь, что с моими пушкинскими переводами уже ничего не поделаешь, хотя я и попросил Уикса попытаться по крайней мере исправить честной и
У меня возникла идея, которую я бы хотел с тобой обсудить. Что, если мы вместе поучаствуем в книге о русской литературе: я — своими эссе (несколько их дополнив), ты — переводами? Поскольку контракт с Лафлином ты еще не подписал, ты вправе по своему усмотрению распоряжаться своими поэтическими переводами, к которым ты — почему бы и нет? — добавишь несколько прозаических. К примеру, «Вий», который представляется мне шедевром, был переведен много лет назад в выпущенном в Англии сборнике, и достать его, скорее всего, уже невозможно. Выручку мы бы разделили пополам и что-то бы заработали — с учетом растущего интереса к русскому языку, такая книга, подозреваю, расходилась бы неплохо. Она наверняка будет в своем роде единственной. Возможно, ты бы предпочел выпустить свою собственную книгу, но все же подумай о моей идее.
Я обнаружил два великолепных русских глагола:
Всегда твой
Кембридж Бостонский
23 ноября 1943
Дорогой Кролик,
на некоторых [зубах.
Я лежал в постели и глухо стонал, чувствуя, как мороз наркоза постепенно сменяется жаром боли; работать я не мог, и хотелось только одного — хорошего детектива, и в эту самую минуту в комнату вплыл «Вкус меда».{94} Мэри была права, детектив мне тоже ужасно понравился, хотя энтомологические описания, разумеется, — сплошное вранье (в одном месте автор спутал Пурпурного императора с ночной бабочкой Император). Но написан детектив отлично. Интересно, Мэри сообразила, почему имя сыщика раскрывается в самом конце? Я сообразил.
Я был так расстроен и так мучился от зубной боли, что мои пометки на полях твоей корректуры{95} получились какие-то очень уж сварливые. Замечательно, что есть человек, который способен писать о русской литературе так, как ты. И все же твой Тютчев мне понравился меньше, чем все остальные. Ты беседовал с ним так, словно сопровождал его по дороге на почту, или сидел за чаем chez la petite princesse N-sky,[73] или — под розовыми каштанами на европейском курорте, — но ты не побывал у него дома и не проговорил с ним всю ночь напролет.
У Хаусмана действительно есть с ним сходство, ты совершенно прав, — но откуда взялся этот штукатур де Виньи? У Хаусмана есть что-то про мертвеца, чей плащ — весь земной шар; совершенно буквально — гигантская роба. И это еще одно связующее звено с Тютчевым.
Старый добрый Лафлин пишет мне, что предложил тебе приписать к стихотворениям несколько слов. Я по-прежнему надеюсь, что ты справишься и со всем остальным.
Будь добр, пришли замечания к моим переводам.
Когда мое лицо отражается в какой-нибудь сферической поверхности, я часто замечаю свое странное сходство с Ангелом (воителем) — теперь этот же эффект достигается и обыкновенным зеркалом.
Самые теплые пожелания вам обоим от нас обоих. <…>
Уэллфлит, Масс.
23 ноября 1943
Дорогой Владимир,
очень были огорчены, узнав, что ты мучаешься зубной болью. Не давай им вырывать слишком много зубов — в Америке любят вырвать побольше. У меня сохранилось несколько зубов, которые отлично мне служат, а между тем дантисты уже много лет назад настаивали, чтобы я их удалил. Ужасно жаль, что вы не приедете на День благодарения. Может, приедете на следующей неделе, перед нашим отъездом (в воскресенье)? Думаю, нам с тобой и в самом деле надо поговорить: 1) о твоих тютчевских переводах; 2) о том, как вести себя с Лафлином и 3) о задуманной нами книге.
Лафлин написал мне льстивое письмо с просьбой о предисловии. Он мне не простит, если я уговорю тебя не давать ему переводы, и может отказать в публикации книги Фицджеральда{96} — вот почему мне хочется уладить этот вопрос в первую очередь. Впрочем, он в любом случае может отказаться печатать Фицджеральда, и тогда препятствий не возникнет. Ты просто вернешь ему аванс из тех денег, которые получишь от другого издателя.
Большое тебе спасибо за твой комментарий к моей статье. Он мне очень помог, и я кое-что исправил. Уикс пишет, что хочет получить всё на этой неделе, поэтому посылаю ему твои тютчевские переводы. Говорит, что сможет дать под них две страницы, и я надеюсь, что войдут все. Есть несколько строк, которые, мне кажется, стоило бы доработать — там имеются кое-какие английские огрехи, но эту правку можно будет внести и в корректуре. В целом же переводы прекрасны, и теперь англоязычный читатель впервые сможет оценить, что собой представляет Тютчев.
Только что прочел «Шинель» и хочу теперь почитать твой перевод этой повести. <…> Прочел также маленький сборник эссе о русской поэзии твоего друга Ходасевича — превосходно. В одном из них{97} он устанавливает связь между «Домиком в Коломне», «Пиковой дамой», «Медным всадником» и историей, которую Пушкин рассказал у Карамзина, а кто-то записал и опубликовал. Это настоящий шедевр, нечто вроде литературного детектива, к чему я и сам питаю склонность.
У меня много соображений о нашей совместной книге — надеюсь обсудить их при встрече. Если ты потратился на зубных врачей, позволь мне одолжить тебе денег, чтобы ты смог к нам приехать. Я разбогател — впервые в жизни.
Всегда твой
Поделиться книгой: