Король-Лебедь

Так широкой публике стал известен тот факт, что, бродя среди расписанных сценами из вагнеровских опер залов, король желает думать, что находится в замке совершенно один. Поэтому если кто–нибудь из слуг слышит его шаги или видит его самого, он должен либо немедленно убегать со всех ног, либо застыть подобно скульптуре, дабы король мог пройти мимо, как проходят мимо восковых фигур в музее.

Журналист расписал услышанное, приукрасив рассказ новыми, несуществующими подробностями.

Однако в замке короля действительно происходили странные вещи.

Приглашенные в Хохеншвангау музыканты, например, рассказывали, что иногда посреди ночи их вызывают играть для короля и его гостей. Посреди зала накрыт стол, стоят цветы и вина, музыканты садятся за специальную перегородку и играют, в то время как король общается с пустотой.

При этом те же музыканты добавляли, что они нет–нет да слышат тихие разговоры, смех, пение и звон кубков, доносившиеся из зала, но стоит им только выглянуть за отделяющую их от короля перегородку, все призрачные гости тут же исчезают.

Не однажды после посещения короля воображаемыми дамами, к которому он особенно тщательно готовился, слуги находили в спальне короля старинные веера, музыкальные инструменты и батистовые, расшитые замысловатыми вензелями платки.

Один раз напившийся до бессознательного состояния деревенский священник рассказывал в дорожном кабачке, где он остановился по пути из Мюнхена в свой родной Фюссен, будто бы однажды ворвавшийся в его церквушку король с шумом упал на колени перед распятием, умоляя святого отца немедленно исповедовать его.

Не желая спорить с казавшимся ему безумным человеком, священник распахнул перед ним дверцу исповедальни, но Людвиг тут же захлопнул дверь, пробормотав что–то о том, что на самом деле желает не исповедоваться, а просто поговорить.

Сев на скамью и усадив рядом с собой ничего не понимавшего священника, король сообщил ему, что сердце его пожирает огонь любви и страдания.

– Я люблю ту, которой нет и которой, наверное, никогда не будет на этой грешной земле, – начал Людвиг. – Возможно ли любить, страстно любить свою мечту. Деву, приходящую в моих снах и даже во время дневного бодрствования, когда я занят государственными делами, читаю книгу или слушаю музыку?.. Иногда она приходит одна, иногда вместе с ней являются верные ей рыцари.

– Кто она, та дева, которую видите вы? – священнику сделалось жутко, но, вглядевшись в глубокие глаза короля, он не заметил в них и тени безумия.

– Ее зовут Эсклармонда де Фуа – хранительница Священного Грааля. Вот ее имя. Иногда с ней приходит ко мне дева Грааля Репанс де Шой, иногда я вижу других достойных людей, живших когда–то и заслуживших перед Господом право… – он задумался. – Возможно, я не могу понять всего, что от меня хотят. Но видит бог, как я стараюсь. Рыцарь Лоэнгрин, которого я вижу, чаще других помогает мне выжить в этом страшном мире. Он дает мне силы и утешает в моих печалях. Именно через посредство небесного воинства я отыскал среди всех людей на земле гения горнего мира Вагнера. Именно они внушают мне, что плохо, а что хорошо, и как я должен поступить.

Моя дама – божественная Эсклармонда говорит, что, когда настанет время, они заберут меня прямо на небо, но я не знаю, вознесусь ли я туда душой или они найдут способ, согласно которому я поднимусь в царство Грааля в своем теле. Впрочем, это неважно. Я готов умереть тогда, когда они потребуют от меня этого.

– Я думаю, что на небо поднимется лишь ваша душа, – мягко предложил свою версию священник. – Во всяком случае обычно бывало именно так. Ответьте, сын мой, просила ли вас о чем–нибудь дама Эсклармонда? – он боялся разозлить Людвига, одновременно с тем ощущая отеческую теплоту и расположение к молодому королю, которое он не мог ничем объяснить.

– Дама Эсклармонда обещала обвенчаться со мной, – Людвиг потупился. – Она сказала, что я волен исполнить свой королевский долг и продолжить династию. Что это нисколько не огорчит ее и заставит клеветников замолчать. Но, святой отец, как могу я, забыв дарованные мне милости, предпочесть ей другую? Как могу я искать любви и благосклонности иной дамы, после того как госпожа моего сердца Эсклармонда соблаговолила сделать меня своим рыцарем?!

Полгода назад, отец мой, я дал обед безбрачия. И намерен исполнить его. Вот что тревожит меня, лишая покоя и сна, – я боюсь, что мой народ, которого я люблю, несмотря даже на то, что он предал меня, заставив сердце мое истекать кровью, я боюсь, что мой народ найдет способ заставить меня выбрать себе земную женщину! Моя дама, хоть и говорит о том, что я могу жениться, на самом деле не простит мне подобной измены. Так как, признаться, я считаю, что она испытывает меня, проверяя на прочность мою преданность и мою веру.

Сказав это, король поднялся со скамьи и пошел в сторону выхода. На пороге он остановился и, оглядев скромное церковное убранство, крикнул ожидавшему его за дверьми секретарю, чтобы тот распорядился выделить деньги на ремонт церкви.

– Да благословит вас Господь, сын мой! – священник поднялся со скамьи и попытался было догнать короля, но тот лишь тряхнул длинными черными кудрями, точно отгоняя дурной сон.

– Да благословит он вас, святой отец, – эхом ответил Людвиг и поспешно вышел из церкви.

Никто не мог поручиться в том, что в рассказе пьяного священника есть хотя бы слово правды, но церковь действительно вскоре была отремонтирована из королевской казны. Что же касается Людвига и его свиты, то в тот же день фермеры видели королевскую кавалькаду.

Странность заключалась в том, что на подъезде в Фюссен в свите насчитывалось не больше семерых человек, а когда Людвиг покидал церковь, его отряд вдруг чудным образом увеличился до сорока душ, большая часть из которых была одета в сверкающие доспехи и длинные рыцарские плащи.

Война

Как это часто бывает, в то время когда король ратовал за подъем германского искусства и культуры, когда музыка Вагнера призывала разделенную на отдельные княжества Германию объединяться, Пруссия и Австрия начали войну из–за Шлезвиг–Голштинии.

Напрасно Людвиг призывал своих министров сохранять нейтралитет и засылать послов с миссией мира в оба государства, открыто выступая против братоубийственной войны. Все было бесполезно и предопределено заранее. Бавария должна была не просто ввязаться в военный конфликт, но и в силу исторических обстоятельств биться на стороне Австрии против Пруссии.

Людвиг был откровенным противником войны, в то время как его младший брат Оттон принял известие о готовящейся мобилизации с восторгом. Он устроил себе самые шикарные и дорогие проводы, которые видела когда–нибудь чопорная Бавария. Любимчика театральных и опереточных актрис провожали оркестры, марширующие по улицам города и играющие веселые мелодии. Сам Оттон гарцевал сначала на прекрасном коне с голубым султаном и дорогой сбруей, а потом перебрался в карету, посадив рядом с собой цветник из самых красивых и знаменитых в Мюнхене актрис.

Не спасовал кронпринц и на полях сражения, где честно заслужил железный крест и умудрился вернуться домой не только без единой царапины, но и, в отличие от его невезучей страны, с законной добычей в виде знаменитой прусской плясуньи Лили Мулле. Влюбившаяся в красавчика Отто девушка была согласна отправиться за ним хоть на край света.

Война длилась всего месяц и закончилась полной победой Пруссии. По окончании войны Бавария обязалась уплатить тридцать миллионов гульденов военных издержек.

Это было тяжелое время для всей страны, поэтому король нарушил свое затворничество и отправился со всей своей свитой и членами королевской семьи в длительную поездку по стране. С рыцарской добротой, мягкостью и щедростью он вникал в любое дело, любую проблему, стараясь принять наиболее подходящее решение. Никто не уходил от него без помощи и награды.

Впервые после истории с герцогиней Софией Людвиг снова был на людях, впервые подданные могли лично видеть короля, идущего по их улицам, беседующего с главами городов и простыми людьми. Людвиг снова нравился, снова был популярен, его любили, превознося его образованность, красоту и благородство.

Он снова был положительным героем газетных статей, снова кружил головы красоткам на балах, посещал театры и собрания своего ордена.

Несмотря на то что газетчикам было известно, что Людвиг продолжает переписку с Вагнером, обосновавшимся в Байройте в Швейцарии, и время от времени высылает композитору деньги, эта тема уже не находила отклика в сердцах баварцев, вновь видевших своего короля и искренне восхищавшихся им.

В то же время он начал строительство в Байройте театра, который они задумывали еще с Вагнером и на который Людвиг не получил в свое время денег. Театр на лоне природы, равного которому нет на свете. Байройтский театр, который должен был стать настоящим храмом искусств и чудом света.

Войдя в раж, король снова сделался живым и достаточно словоохотливым, он снова горел желанием видеть новые спектакли. И как всегда планы короля были гигантскими.

Несмотря на то что за строительством в Байройте наблюдала международная пресса, которая знакомила своих читателей с планами зодчих и художников, день открытия нового театра сделался событием, затмившим все и вся.

Людвиг сдержал свое слово, байройтский театр поражал своими масштабами и использованием современных технических средств. Проект нового театра был создан Готфридом Семпером[31], которому не было позволено отступать от плана, предложенного Людвигом и Вагнером, которые занимались разработкой этого театра с самого начала. Сорок восемь метров в высоту – театр вмещал за раз 2000 зрителей. Европа не знала еще подобных масштабов, поэтому на открытие приезжали со всего света.

Все славили щедрость и размах короля, но, вопреки прогнозам, он так и не приехал на открытие.

Меж тем Людвиг все чаще начинал задумываться, что мечта о единой Германии, которую они с Вагнером пытались воплотить на сцене, – ничто без реального объединения. Недавняя война показывала с изумительной достоверностью, насколько хрупок мир в ситуации напряженности между разными странами.

Во имя единой, сильной и могучей Германии Людвиг пришел к выводу, что объединение невозможно без мира и дружбы. А для того чтобы был мир, следует объединиться с постоянно угрожавшей нападением и Австрии и Баварии Пруссией.

Подобно одинокому воину между двумя ощетинившимися копьями армиями, Людвиг выступил с предложением мира, написав открытое письмо прусскому королю Вильгельму, в котором предлагал союз.

Символом мирного соглашения и союза Людвиг предлагал сделать замок в Нюрнберге, которым могли бы владеть на равных условиях Гогенцоллерны и Виттельсбахи.

Бедный, бедный король – народ не понял дальновидности его мирной политики. Вся его родня с отвращением, презрением и откровенным непониманием отвернулась от него.

Любой другой на месте Людвига, возможно, тут же отказался бы от борьбы. Но король предпочел вынести и этот удар, встретив его грудью. На этот раз он уже был готов к чему–то подобному, и новые неприятности не заставили его спасовать. Мир с Пруссией привел на сторону Людвига либералов, которые и укрепили его партию. Главой партии был выбран князь Хлодвиг фон Гогенлоэ[32]. Мало этого – в доказательство своих намерений, дабы последние не были истолкованы двояко, в 1866 году Людвиг пожаловал орден Святого Губертуса Бисмарку. Они встретились лично, для того чтобы обговорить ряд интересовавших их страны вопросов, и остались довольны обществом друг друга.

Сам же Людвиг был готов проклясть принесший ему столько горя и разочарования Мюнхен. С присущей ему решительностью король поклялся, что никогда уже больше не станет показываться перед мюнхенцами, управляя страной из какого–нибудь отдаленного замка и не общаясь с прессой.

* * *

– Король не принадлежит себе, – в шутку заметил тогда Людвигу один из его министров. – Как вы можете, затворившись в отдаленном замке, не принимать послов, не присутствовать на советах, не встречаться с родными?

– Замок Монсегюр, в котором Эсклармонда берегла Грааль, находился на вершине, на которую не мог подняться обычный смертный, если только ему не была дана на то помощь свыше, – улыбнулся в ответ Людвиг. – Помнится, однажды сам король Ричард Львиное Сердце, узнав о Граале, решил прорваться в Монсегюр и забрать его.

– И чем же закончилось дерзание английского короля? – спросил у Людвига министр.

– Горы сыграли с ним злую шутку: желая попасть в замок Монсегюр, он оказался в замке Дюрштайн, где его ожидала темница, – ответил Людвиг.

Театр одного зрителя

Король сдержал свое слово, перебравшись в замок Берг.

«Не будучи ни в чем виноват, Людвиг добровольно обрек себя на одиночное заключение», – говорили в то время о нем.

Король действительно вел довольно–таки странный образ жизни. Будучи писаным красавцем и предметом воздыхания дам, он вел жизнь отшельника, предпочитая ждать истинную любовь, а не довольствоваться временными отношениями и низкопробными интрижками. Любивший красоваться на публике, он приговорил себя к строгому затворничеству.

На долгие месяцы его единственным другом стал ручной лебедь, в компании с которым он целый день плавал по озеру.

Когда же тоска по невозвратному становилась невыносимой, Людвиг приказывал подать карету, садился в нее и заставлял кучера ездить по кругу. Покатавшись так несколько часов, он вылезал из кареты у небольшого, выстроенного прямо посреди парка станционного домика.

К карете подбегал заспанный смотритель, который низко кланялся, принимая документы короля.

– Добро пожаловать в Швейцарию, – говорил смотритель, широко улыбаясь путнику.

– Какое счастье. Я уехал из этой проклятой Баварии. Я смог! У меня получилось! – радовался Людвиг. Он стоял некоторое время, запрокинув голову и вдыхая запахи «Швейцарии». Потом вновь садился в карету или возвращался к замку пешком.

В такие дни хандра захватывала его целиком. Тогда он, облачившись в старинные латы и длинный плащ, приказывал воинам своего гарнизона построиться, после чего все седлали коней и скакали через лес, освещая себе дорогу факелами, в свете которых сияли старинные латы и развевались знамена знаменитых семейств Баварии и славных рыцарских орденов.

Часто становившиеся свидетелями невероятных кавалькад, простые крестьяне утверждали, что нередко рядом с королем и его переодетыми вассалами скакали призрачные рыцари далекого прошлого.

Таким образом король со свитой переезжал из замка в замок, веселясь от души и распевая забавные песни. На следующий день вслед за невероятным отрядом в новый замок спешили слуги Людвига, придворный театр и специально приглашенные музыканты. После того как посредством народа, скандировавшего: «Долой Вагнера и долой его оперы!», был изгнан Вагнер, Людвиг держал театр лично для себя, по собственному желанию заказывая новые постановки и выписывая исполнителей и художников. Так, в один прекрасный день Людвиг открыл для Баварии и всей прогрессивной общественности того времени замечательного театрального художника Паоло фон Жуковский[33], сына знаменитого русского поэта Жуковского, который был занят у Людвига сразу же в нескольких спектаклях.

«Мой народ слишком много кричал о том, что я трачу деньги на зрелища, ему чуждые. Что ж, теперь, наконец, все встало на свои места. Я трачу деньги на себя одного, потому что я король. И потому что я один во всей этой проклятой Баварии понимаю истинное искусство – искусство Рихарда!»

По приказу короля королевская капелла и королевский придворный театр ставили спектакли, единственным зрителем на которых был сам Людвиг. План выпуска спектаклей и дни показов рассчитывались им самим по звездам. В назначенное время он приходил в зал и, благосклонно улыбаясь своим невидимым гостям, давал милостивое разрешение начать спектакль.

После чего смотрел, плача, рукоплеща и время от времени останавливая действие, прося повторить тот или иной эпизод, еще раз исполнить понравившуюся арию. В иные дни актеры были вынуждены играть для него днем и ночью.

При этом свет в зале был приглушенным или его вообще не было, сам же Людвиг предпочитал сидеть в полной темноте, благоговейно внимая представлению.

Зная любовь короля к театру и его дружеское расположение ко многим театральным актерам и актрисам, те стремились произвести на него наивыгоднейшее впечатление, портя таким образом настроение самому королю, который прекрасно видел, когда актер выкладывался на сцене полностью, а когда он играл для своего короля.

Однажды, когда Людвигу особенно надоел один неплохой тенор, во время всех своих арий пристально смотревший в королевскую ложу, Людвигу пришлось издать распоряжение, касавшееся всех актеров: под угрозой штрафа или немедленного увольнения не смотреть в сторону королевской ложи.

При этом он продолжал оказывать покровительство театрам и актерам, постоянно дарил подарки и присылал букеты за кулисы. Исполнительнице роли Брунгильды, например, Людвиг подарил свою любимую лошадь, которую привели украшенную цветами и лентами прямо на сцену, другие актеры получали дорогие украшения, памятные вещи, картины и самое главное – расположение своего короля.

Тем не менее Людвиг сдавал, во всех его поступках, жестах, словах угадывался какой–то надлом, который он старался врачевать знакомыми ему средствами – музыкой, прекрасной живописью, прогулками на природе. Но ничего не помогало. С каждым днем он отдалялся от мира людей, становясь чем–то иным – далеким, недоступным, волшебным.

Право первой ночи

Одно из прав, на котором настаивали противники принятой в 1818 году Максимилианом Первым баварской конституции, было право первой ночи. О нем вздыхали потомки известных семей, перечитывая на досуге мемуары своих более счастливых прадедушек, этим правом пользовавшихся.

Однажды после удачной премьеры в Придворном мюнхенском театре брат Людвига Отто устраивал угощение для актеров, и неожиданно присутствовавший на спектакле Людвиг изъявил желание поехать вместе со всеми.

Отто был невероятно рад, потому что прекрасно знал, каких трудов может стоить выманить куда–нибудь любящего уединенные горные вылазки брата. Сегодня же король был у него на приеме, пил его шампанское, мило беседовал с дамами. Это была невероятная удача, и кронпринц втихаря даже послал своего адъютанта оповестить местные газеты о происходящем, после чего вся компания устроилась в четырех экипажах и отправилась в ресторан, где их уже ждали офицеры гарнизона и несколько молодых людей, представляющих различные политические партии или просто прожигающих свои жизни.

В ресторане пела сделавшаяся всего месяц назад популярной в Мюнхене певичка, с очень недурным голосом, так что Людвиг даже заслушался и первое время не обращал внимания на разговоры за столом.

Потом, когда зал разразился аплодисментами, а на невысокую сцену начали выносить букеты и корзины цветов, Людвиг огляделся, точно не понимая, где оказался. До слуха его донесся обрывок разговора.

О, право первой ночи. Людвигу тоже приходилось думать об этом курьезе. Об этой роковой ночи. Ночи с совершенно незнакомой девушкой, которую, быть может, и не видел до этого. Красивой или дурнушкой, толстой или тонкой, умной или круглой дурой. Ночь – не право сеньора, а его обязанность. Девушка не будет счастлива в браке, если не проведет первую в своей жизни ночь с высокородным сеньором. С господином этих мест.

В этом была какая–то мистика, из–за которой «право первой ночи» превращалось в древний ритуал. Кто разрывает пелену девственности – тот, кто поставлен над всеми самим Богом, потомок небожителей, высшее существо, в чьих жилах течет кровь богов или ангелов. Не было никакого сомнения, что право первой ночи изначально принадлежало королю, царю, шаху, султану, или не важно, как называется наместник Бога на земле. А девушкой была посвященная жрица, в которую на краткую первую ночь входила великая богиня, прародительница всего. Их союз был краток, но нес в себе высшую мудрость и верховную магию.

Только потом, позже «обязанность первой ночи» переросла в «право».

Людвиг не хотел бы обладать правом быть немилым, но одновременно с тем сама эта ситуация манила его своей таинственностью. За столом спорили о понравившейся королю певице. Оказывается, она была из простолюдинов, ее семья территориально относилась к владениям одного из молодых людей, сидевших сейчас с Людвигом за одним столом, и чисто теоретически, конечно, если бы «право первой ночи» было в силе, девушка могла бы принадлежать именно ему.

Слушая пьяные разговоры и попивая смешанное с рейнвейном и с каплями фиалкового эфирного масла шампанское, Людвиг вспомнил о том, как однажды он уже сделал попытку испытать наслаждения права первой ночи.

Было это в его бытность студентом университета, и речь шла о книге, которую будущие светила мировой науки, искусства и юриспруденции покупали вскладчину и читали потом по очереди, меняясь каждую ночь. Ночь наедине с таинственной книгой привлекла Людвига с такой силой, словно речь шла о ночи наедине с появившейся в результате спиритического сеанса девушкой из прошлого или грядущего.

У Людвига было больше денег, нежели у его новых знакомых, но принц не стал тогда раскрывать своего инкогнито и внес свою долю чужими руками. Но, когда книга была уже приобретена, появился еще один ритуальный предмет – старая шляпа со жребиями. На жребии были номера, согласно которым каждый из пайщиков должен был получить в свое пользование книгу.

Поняв, что слепой случай может сыграть роковую роль, Людвиг вышел из тени и, представившись, потребовал для себя безоговорочного права первой ночи, в чем ему было решительным образом отказано.

Поняв, что вожделенная книга может уйти от него навсегда и что он не притронется к ней после того, как с ней проведут ночи другие студенты, Людвиг пришел в ужас и пообещал, если ему отдадут книгу, к утру сделать каждому из участников сговора по копии. На чем и порешили.

Обнимая книгу, точно выкупленную из неволи пленницу, с замиранием сердца Людвиг открыл ее. Книга была старой, но не являлась старинной, просто ее давно не издавали, и из–за этого она приобрела понятную ценность для готовившихся к экзаменам студентов.

С восторгом принц разглядывал занимательные иллюстрации и чертежи, не пытаясь вникнуть в смысл написанного. Он провел бессонную ночь, представляя, как в своих холодных комнатах бедные студенты судорожно перебирают страницы учебников, слюнявя пальцы и переписывая целые абзацы в тетрадь.

Как далеки они были сейчас для Людвига с его высшим пониманием владения книгой, правом первой ночи и правами безграничной монархии.

Кстати, как выяснилось позже, книга была не из тех, которые изучали на его курсе, и для учебы она была ему не нужна. Это был «Самоучитель персидского языка».

Повинуясь странной магии происходящего, Людвиг тогда действительно занялся персидским и вскоре, не имея ни единого наставника и не взяв ни одного урока, овладел персидским, причем так хорошо, что даже самому взыскательному знатоку не пришло бы в голову поправлять его произношение, настолько оно было верным и правильным.

Заколдованный лес

Маленький Зигфрид всю свою недолгую жизнь жил в лесу со своим воспитателем карликом Миме. Нибелунг воспитывал его с самого рождения, тем не менее Зигфрид так и не смог поверить, что Миме его отец. Уж больно он был трусливым, мелким и тщедушным. Зигфрид же рос сильным и красивым мальчиком. Карлик не мог сделать ни одного меча, который Зигфрид не сломал бы играючи. Однажды Зигфриду удалось уговорить Миме открыть ему тайну его происхождения.

Карлик поведал мальчику, как однажды встретил в лесу погибавшую от голода и усталости беременную женщину Зиглинду, которая умерла у него на руках, успев подарить жизнь своему сыну Зигфриду. Перед смертью Зиглинда передала нибелунгу обломки знаменитого меча Нотунга, принадлежавшего прежде отцу маленького Зигфрида, с тем чтобы когда–нибудь Нотунг служил сыну.

Юноша попросил Миме сковать для него отцовский Нотунг, но Миме не удалось это сделать. Неожиданно перед Миме возник одноглазый незнакомец в сером плаще и широкополой шляпе с посохом, на конце которого сверкает молния. Странник предложил Миме поиграть в загадки, закладом в игре служит голова проигравшего, и тот не посмел перечить, понимая, что его гость – бог!

Несмотря на то что нибелунг придумывал очень сложные вопросы, незнакомец отвечал на них, не задумываясь. Когда же пришла очередь странника спрашивать Миме, он задал ему три вопроса, на последний из которых карлик не сумел ответить: «Кто скует непобедимый Нотунг?»

«Нотунг скует тот, кто не ведает страха, ему же и достанется твоя голова в качестве приза, нибелунг», – ответил за него странник и тотчас исчез.

Миме ужасно испугался, так как понял, что единственное, чему еще не успел научить своего воспитанника, – это чувство страха. Он решил уже закопать обломки Нотунга в землю, но в это время в кузницу явился Зигфрид. Удивленный, что воспитатель даже не начал ковать меч, юноша раздул меха и взял в руки молот. Вскоре Нотунг был как новенький.

Предвкушая скорую смерть от руки своего названного сына, Миме повел Зигфрида в лес, чтобы убить его.

* * *

Людвиг смотрел на сцену, на которой залитый лунным светом возвышался волшебный лес. Тот самый лес, через который должен был идти юный герой со своим коварным воспитателем. Король прекрасно знал эти декорации, так как лично рисовал их ветку за веткой, а потом участвовал в монтировке и установке света. И вот теперь таинственный лес поражал его своей неизвестностью и странностью.

Это был другой, чужой и словно втягивающий его в себя лес призраков. Так что на какое–то время Людвиг перестал воспринимать происходившее на сцене, вдруг оказавшись в зачарованном лесу. Ощущение было настолько сильным и завораживающим, что король боялся пошевельнуться или вздохнуть, потеряв таким образом то необыкновенное, что происходило с ним. И одновременно с тем стараясь увидеть и прочувствовать как можно больше.

Интересно, он знал, что все еще находится в театре, и одновременно с тем он был в лесу, слышал пение птиц и запах цветов. Под его ногами лежал мягкий ковер зеленого мха, а где–то за кустами бежал ручей.