Король-Лебедь

Впрочем, о себе Людвиг думал меньше всего. Сразу же после вступления на престол дед передал ему и бразды правления в ордене, сообщив о предсказании и открыв перед юным королем его миссию на этой земле.

И вот настало время, когда он не знал, что делать дальше. Мессия красоты не мог жить со связанными руками, так же как соловей не смог бы жить, если бы ему запретили петь, как солнце потухло бы – запрети ему господь изливать свет и тепло на землю и другие планеты. Людвиг понимал, что такая жизнь убьет его. Но что значит его жизнь по сравнению с терзаниями композитора, которого он лично выписал в Баварию. Со страданиями гения и благородного человека.

Людвиг созвал орден и снова попросил денег. На этот раз отказ пришел сразу же, едва только король начал свою пламенную речь.

За что весной он отказался участвовать в ежегодном празднике ордена, чем обидел членов королевской семьи и представителей старинных аристократических семейств, каждый из которых имел посвящение. Иллюминаты были в восторге, считая, что после произошедшего им удастся переманить короля на свою сторону или добить его, воспользовавшись случившейся размолвкой между членами ордена и их магистром.

Из окна дворца Людвиг наблюдал торжественную процессию одетых в орденские плащи и торжественные облачения рыцарей, после того как он стал магистром, он вернул многие древние ритуалы, традиционные одежды и знамена, испокон веков отличающие орден Святого Георгия от любого другого ордена.

В этот день происходило торжественное освящение и открытие нового военного госпиталя, построенного на средства ордена. Людвиг тоже приложил руку к этому проекту и даже настоял, чтобы орден взял на себя заботу о раненых. Но, поскольку теперь он устранился, о его заслугах никто не вспомнил.

Целый день Людвиг просидел во дворце, заставляя музыкантов играть одни и те же арии из «Лоэнгрина». Вечером, не выдержав, он отправился на репетицию «Тристана и Изольды» в капеллу.

Вопреки ожиданию, первый, кого он там встретил, был Отто, который, по всей видимости, уже давно поджидал его.

Воспользовавшись отсутствием короля, Отто вольготно расположился в его ложе вместе с двумя дамами, одежда и облик которых говорили об их вкусе и достатке.

– Прошу прощения, любезный брат, – Отто лучезарно улыбнулся, – вот решил поглядеть, какие чудеса творит здесь господин Вагнер, и… занял твое место. Хотя если мы тебе мешаем, мы можем… – он сделал попытку встать, но Людвиг усадил его в королевское кресло. Он был взволнован и растроган тем, что брат пришел посмотреть на их с Вагнером детище. Любитель венской оперетки, Отто обычно не посещал священных для Людвига мест.

– Ты пришел, чтобы обсудить что–то или… – король поймал на себе сияющий взгляд одной из спутниц Отто, отчего–то смутившись при этом. – В жизни не поверю, будто ты вдруг почувствовал тягу к поэзии или серьезной музыке.

– Никакой особой тяги, конечно, нет, – Отто развел руками, – врать не стану. Просто газеты писали, что для исполнения двух заглавных партий Вагнер пригласил супругов Шнорр[30]. Вот я и заявился сюда в надежде познакомиться с этими певцами, чтобы пригласить их на торжественный ужин. Кстати, буду рад видеть и тебя тоже… – он тоже смутился. Последний разговор с братом вывел его из равновесия, в которое теперь Отто мог вернуться, лишь изрядно набравшись и привычно уже потеряв человеческий облик.

– Отлично, я с удовольствием вас друг другу представлю, – Людвиг хлопнул брата по плечу, невольно отмечая, что тот пополнел и выглядит несколько мешковато.

– Не стоит беспокоиться, нас уже представил друг другу Рихард. Он только что был здесь. Должно быть, заметил в королевской ложе движение и решил, что это вы. Он узнал меня, потому что видел при дворе, а я его из газетных публикаций. В общем, мы познакомились. Кстати, познакомься: госпожа Виктория Браун, – он галантно поклонился одетой в черное даме, взгляд которой до этого заставил короля смутиться. – Госпожа Виктория служила два года назад на Дрезденском театре, после чего была приглашена в частную труппу господина Густава Миллера, что у летнего королевского парка. Сегодня она прослушивалась господином Вагнером и была принята в труппу капеллы. Слышал бы ты ее голос. Она будет дублершей госпожи Шнорр.

Людвиг поклонился, целуя поданную ему ручку под тонкой черной с серебром перчаткой. Пальчики были холодными.

Актриса вздрогнула, ее ресницы метнулись вверх и сразу же вниз, так что глаза сверкнули лишь на мгновение, заставив короля потерять дар речи. Они так и стояли молча, глядя друг на друга, точно пораженные ударом молнии.

В конце концов, Виктория взяла себя в руки первая, густо покраснев и низко опустив лицо, представила Людвигу свою подругу. Но тот не разобрал имени. Посидев немного в зале и послушав пение новой звезды, они решили прогуляться по фойе, при этом Людвиг подал руку Виктории.

– Когда я слушаю оперы господина Вагнера, мне кажется, что я улетаю туда, в далекий, но отчего–то родной мне мир. Еще девочкой я часто видела во сне, будто я живу в старом рыцарском замке, вокруг меня идет обыденная, повседневная жизнь старой Франции, Англии или Германии. В тех снах у меня другое имя, другая одежда. Но я остаюсь собой. Сейчас, когда маэстро пригласил меня в капеллу. О, счастье! Мне кажется, что моя мечта сбывается, и теперь я смогу не только видеть мир своей радости во сне, но и в реальной жизни пребывать в нем. Вы понимаете меня, Ваше величество? – Виктория обратила на Людвига свои прекрасные глаза царицы фей, и он вновь затрепетал под ее взглядом, ощущая прикосновение ее крохотной ручки, слушая нежный, мелодичный голос.

Конечно же она была оттуда – была девой прекрасных снов, величественной хозяйкой какого–то замка. Королевой и ведьмой. Людвиг смотрел на нее во все глаза, видя под современной одеждой существо, сотканное из божественной королевской материи.

– Иногда я чувствую себя, как, должно быть, чувствовал себя несчастный Зигфрид, опоенный волшебным зельем колдунов. Помните, когда он забыл, кто он и откуда. Ему сказали, что он влюблен в прекрасную Гутруну из замка Гибихунгов, и он поверил в это, согласившись привести в уплату за колдунью Гутруну свою собственную жену Брунгильду. Мне кажется, что он был как с повязкой на глазах, то есть он чувствовал, что что–то не так, но не мог ничего изменить. Иногда я вижу людей, которые были со мной в тех снах, но они не узнают меня, и я с трудом могу припомнить их подлинные имена. Как это печально – потерять память и не иметь возможности вернуть ее. Знать, что связана с тем или иным человеком, но эта связь невидима и не доказуема. Как тяжело жить…

* * *

Они встречались два, три раза в неделю, постоянно писали друг другу. С каждым днем Людвиг убеждался в том, что Виктория – женщина его мечты, та единственная, предназначенная для него.

Проклятие русалки

В это время рядом с Людвигом снова возник друг его детства – сын второго конюха замка Хохеншвангау Альберт. Король принял его очень благосклонно. Так что смущенный поначалу Альберт постепенно оттаивал, даже пробуя шутить и вспоминать их детские проказы. Король был благодарен ему за то, что Альбертом можно было не командовать.

Ему не нужны были приказы, он не нуждался в должности при дворе, не клянчил себе жалованье или пособие.

Однажды вспоминая лебединые озера их детства, Альберт рассказал Людвигу легенду о проклятии русалки, которая сразу же запала в душу впечатлительному королю. Тем более что до этого он не раз слышал, как рыбаки у озера говорили, будто бы в тумане они часто слышат плеск весла проклятого юноши.

Тогда Людвиг так и не узнал, кто такой был этот юноша и за что его прокляли. Рыбаки, к которым он приставал с этим вопросом, говорили о русалке из озера, которая и наложила проклятие. Но не хотели объяснять более подробно из–за опасения навлечь то же проклятие на себя или своих близких.

Теперь, спустя более десяти лет, король получил возможность прикоснуться к озерной тайне.

– Было это так, – откашлявшись и скрестив на груди руки, начал Альберт. – Однажды один молодой и очень красивый рыбак плыл по Шванзее на своей лодке. Вдруг он услышал, как кто–то зовет его на помощь, и вскоре увидел запутавшуюся в сетях девушку.

Он тут же налег на весла. Оказавшись над ней, он схватил девушку за руки и почти уже втащил ее в лодку, когда обнаружил, что у нее вместо ног рыбий хвост.

– Рыбий хвост! – вскрикнул Людвиг.

– Ну да – настоящий рыбий хвост. Спасенная им девушка оказалась коварной русалкой, вознамерившейся погубить его, – подтвердил Альберт. – Тогда рыбак бросил русалку обратно в воду и, сев на весла, попытался уплыть прочь. Но ничего не получалось. Лодка не желала двигаться ни вперед, ни назад.

– За то, что ты отказал мне в помощи, – сказала юноше русалка, поправляя свои вечно мокрые волосы, – я проклинаю тебя на все времена. Ты вечно останешься в этой лодке и никогда не причалишь к берегу! Никогда тебе не увидеть лица родных и друзей. Плавай же вечно по этому озеру! Отныне и навсегда ты останешься пленником Шванзее! И в плен этот будут попадать все те, кто, забыв о милосердии и благородстве, оставят человека, попавшего в беду. Слушай же меня, Шванзее. Я, русалка, дарю тебе всех тех, кто откажется помочь попавшей в беду деве, – последние слова она прокричала, уворачиваясь от брошенного в нее весла.

С того времени юноша так и плавает в своей лодочке по озеру, не зная, где берег. Озеро не выпускает того, кто стал его пленником.

– Пленник Шванзее… – король был поражен до глубины души.

– Смотрите, Ваше величество, Шванзее – не простое озеро, оно уже знает о проклятии и ждет, когда история повторится.

– Не дай бог стать пленником озера! – Людвиг в волнении перекрестился. – Не дай бог!

Расставшись с Альбертом, Людвиг отправился в свой зимний сад, где несколько часов проплавал на лебяжьей лодке, слушая арии из любимых опер в исполнении актеров придворного театра.

На следующий день он встретился с прекрасной Викторией, которой Вагнер дал три выходных, на время пока рабочие сцены устанавливают сложные декорации. Странное дело, когда король в своей коляске подъехал к дому, в котором жила госпожа Браун, ему показалось, будто бы оттуда быстро вышел молодой человек, поразительно похожий на Альберта.

Людвиг был обескуражен, но потом решил, что Виктория и Альберт вряд ли могут быть знакомы, а значит, ему показалось.

Решив, что три дня – это достаточно удобное время, для того чтобы съездить в Хохеншвангау, они тут же сели в кабриолет и тронулись в путь.

Прекрасный замок покорил впечатлительную актрису, что несказанно польстило Людвигу. Гуляя возле Шванзее, Виктория упросила короля покатать ее на лодке.

В голове Людвига все еще звучал страшный рассказ Альберта, он еще слышал плеск одинокого весла и содрогался от мысли, что и его может постигнуть страшное проклятие русалки, ведь на месте юного рыбака мог оказаться и он.

Увлекая короля к озеру, прекрасная Виктория вдохновенно читала ему свою роль, умоляя Людвига быть первым ее зрителем и строгим судьей, ведь кому как не ему знать, что понравится Вагнеру.

Наконец Людвиг окончательно закрыл глаза на свои страхи, и они забрались в лодку. Какое–то время Людвиг греб от берега, то и дело поглядывая на свою прекрасную спутницу, потом на мгновение его внимание привлекло что–то на берегу. Когда же король вновь посмотрел на Викторию, она преобразилась. Дорогая черепашья заколка, стягивающая до этого ее волосы, теперь лежала на скамье, выпущенные на свободу черные волосы доставали почти до пояса, прикрывая грудь, на голове дамы красовался роскошный убор из белых лилий.

Людвиг вскрикнул, выпуская из рук весла. В какой–то момент ему показалось, будто бы в его лодке сидит именно та, некогда проклявшая рыбака русалка.

В тот же момент Виктория поднялась и резко прыгнула на борт лодки, так что лодку мотнуло, и она перевернулась. Король и его дама оказались в воде.

Людвиг пошел было ко дну, но тут же забился и выплыл. Кашляя и отплевываясь, он огляделся, и тут же в метре от него из–под воды появилась все еще увенчанная озерными цветами голова Виктории.

– Людвиг! Что же вы! Помогите мне! – орала она, задыхаясь и уходя на дно.

– Будь ты проклята, чертова наемница! – Людвиг поплыл к берегу, больше не оборачиваясь и не обращая внимания на то, что делала и как кляла его дама.

* * *

Только через несколько месяцев, воспользовавшись своей агентурой в ордене, Людвигу удалось установить последовательность произошедших с ним событиях. Оказалось, что Альберт и Виктория Браун были посвященными Минервами иллюминатами.

И если Виктории было поручено околдовать Людвига, заставив его влюбиться в нее, в задачу Альберта входило, рассказав королю про проклятие русалки, заставить его поверить в эту историю. Для того чтобы на озере он невольно оказался в объятиях дамы.

А там, либо они погибли бы вместе, либо Людвиг окончательно влюбился бы в нее, добровольно приняв агента иллюминатов в свое ближайшее окружение.

Прощание с Вагнером

Время шло, и 10 июня 1865 года состоялось премьера «Тристана и Изольды». Опера поражала своей новизной и высочайшей техникой исполнения. Оформление спектакля было настолько изумительным, что о нем не могли сказать ничего дурного даже ярые антивагнеристы.

В тот день зал разделился на два враждующих между собой лагеря. Иллюминаты, которые начали свистеть, едва только поднялся занавес и зазвучала увертюра, и поклонники творчества Вагнера, которые рукоплескали после каждой удачной партии. И те и другие почти что в одинаковой мере мешали спектаклю, который закончился полной овацией.

Король был в восторге! На следующий день газеты писали об успехе Вагнера и Людвига, щедрость которого помогла создать на сцене атмосферу истинного чуда. Еще черед две недели Народный мюнхенский театр был обклеен афишами, приглашающими посмотреть пародию на «Тристана и Изольду».

Стараниями иллюминатов билеты на это представление продавались за гроши, а также в порядке спонсорской помощи выдавались во всех школах и гимназиях, так что вскоре зрителей, увидевших пасквиль, стало значительно больше по сравнению с теми, кто видел истинную вагнеровскую оперу.

25 августа 1865, то есть в день своего рождения, на Шванзее в Хохеншвангау Людвиг поставил феерию Лоэнгрина, пригласив на главную роль своего юного родственника князя Пауля Турн–Таксис, который в костюме рыцаря Лебедя плыл на лодочке по настоящему озеру, исполняя одну из заглавных арий оперы. Вагнер был в восторге, а вместе с ним радовался удаче король.

В этот день горы, деревья, озеро и конечно же прекрасный замок – все сделалось декорациями спектакля Людвига. В конце представления все еще одетый в театральный костюм князь преклонил колено перед королем, признавшись, что пожертвовал своим титулом, данной ему богом властью и состоянием, дабы служить музыкальному гению Вагнера.

Тут же под восторженные вопли вагнеровской труппы он был торжественно принят в театр простым актером.

Осенью Людвиг и князь Таксис отправились в путешествие по Швейцарии.

Воспользовавшись отсутствием короля, руководство секты иллюминатов приняло решение нанести последний, решительный удар по Вагнеру.

В Мюнхене произошла подстроенная иллюминатами демонстрация кучки молодых людей, выступавших с транспарантами, на которых было написано: «Долой Вагнера!» и «Долой Людвига!». Они шли по направлению к театру, разбивая по дороге витрины в магазинах, срывая афиши и ломая скамейки. Вмешавшаяся в дело полиция предложила всем немедленно разойтись по домам, но это только подогрело демонстрантов. Начавшаяся стычка длилась около десяти минут, после чего несколько человек были арестованы, остальные же благополучно сбежали.

Инцидент не представлял собой никакой реальной опасности, но министр полиции тут же отбил телеграмму Людвигу, что не в состоянии обеспечить безопасность находящегося в Баварии Вагнера. В конце телеграммы он сообщил, что подаст в отставку, если только композитор немедленно не покинет Мюнхен.

Несмотря на то что никаких антивагнеровских манифестаций больше не повторилось и демонстрация осталась единственным неприятным инцидентом, пресса представила все так, словно Бавария находится на пороге революции или даже гражданской войны, вызванной недовольством широких масс.

На вокзале Людвига встречал усиленный эскорт полиции. Армейские силы были введены в Мюнхен в ожидании готовящихся беспорядков. Так что вдоль всей дороги к мюнхенскому дворцу Людвиг видел стоявших с оружием в руках военных. Прямо посреди улиц были установлены шлагбаумы, где проверялись документы. Патрули расхаживали по городу, выискивая пьяных или подозрительных лиц и задерживая их для выяснения личности. Полицейские власти готовились ввести в Мюнхене комендантский час.

В королевском дворце толкались сбитые с толку и взволнованные родственники Людвига.

– Мой мальчик! – королева–мать бросилась на шею сыну, едва только тот вошел в приемный зал, где должен был состояться семейный совет. – Я думала, что уже не увижу тебя живым! Этот человек – этот злой гений погубил тебя, и теперь твой народ готов растерзать вас обоих! О, в чем мы провинились перед Господом?!

Совещание длилось около часа, при закрытых дверях, за которые не были допущены ни члены правительства, ни прислуга с напитками и угощениями, как это было принято на обычных заседаниях совета.

Когда распахнулись двери, ожидавшие решение короля министры увидели бледного и расстроенного, но все же державшегося с благородством и свойственным ему изяществом Людвига.

Отыскав глазами министра полиции, с деланным безразличием король сообщил ему, что в самое ближайшее время Рихард Вагнер оставит Мюнхен. «Я хочу показать моему дорогому народу, – сказал он, – что его доверие и любовь я ставлю превыше всего».

После чего, ни с кем не попрощавшись, он удалился в свои покои, где плакал несколько часов подряд, закрывая голову подушкой, чтобы никто не слышал его рыданий и не стал невольным свидетелем безысходного горя.

Потеряв сначала любовь, а затем единственного друга и учителя, Людвиг не мог уже без раздражения смотреть в лица своих подданных. Вновь светило солнце, пели птицы, в кофейнях собирались поэты, устраивались вечеринки, лотереи, заседали различные общества и клубы.

В театрах шли спектакли. Все было как всегда, только в Баварии больше не было Вагнера, без которого жизнь короля теряла свой смысл.

Глядя на беззаботно развлекавшихся и довольных собой людей, Людвиг боролся с искушением крикнуть в их пустые лица, что это из–за них Бавария утратила великого гения, способного обогатить эти серые жизни, помочь им прозреть, почувствовать цель жизни.

Но он не делал этого, понимая, что снова будет не понят. Как не понят сейчас в своем горе и одиночестве. Много раз он думал о князе Пауле Турн–Таксисе, который сумел разорвать свои цепи, для того чтобы служить прекрасному.

Людвиг завидовал князю и одновременно с тем не понимал его. Как может человек, которому самой судьбой указано управлять другими людьми, настолько забыться, чтобы бросить все на алтарь собственного тщеславия и амбиций. Нет, Людвиг не мог поступить так же. Будучи уверенным в богоизбранности, он не смел оставить своего поста, пока судьбе не будет угодно сменить его на троне и в жизни.

Иногда эта ноша казалась ему неподъемно тяжелой. Иногда он был готов бросить все на младшего брата и убраться из Баварии на поиски своего счастья.

Надеясь избавиться от мучившей его хандры, Людвиг убедил себя, что когда–нибудь, возможно, ему удастся вернуть Вагнера в Мюнхен. В ожидании друга он начал строительство замка в средневековом стиле, все стены которого должны были быть расписаны картинами из Зигфрида и Тристана, Парсифаля и Лоэнгрина.

Король снова возился с чертежами, выписывал к себе прославленных мастеров, так что со стороны могло показаться, что Его величество вполне оправился после нанесенного ему удара. На самом же деле он жестоко страдал.

Принужденный заниматься государственными делами, Людвиг сумел заставить себя приходить на советы, но велел изготовить для себя непрозрачный экран, отгородившись таким образом от заставивших его выслать Вагнера из Баварии министров. Он физически уже не мог видеть эти довольные собой, сытые бюргерские рожи, каждая из которых смеялась ему в след, строя гримасы.

Он не желал дышать одним воздухом с чиновниками, мешавшими ему делать то, что он должен был делать на этой земле, которые шли против его святой миссии, а значит, и против воли создавшего его именно таким творца. Уже за одно это следовало повесить весь совет, но Людвиг всего лишь лишил врагов возможности лицезреть Его величество.

Печальный и напряженный он садился в свое кресло и смотрел в цвета разведенного в воде молока экран, за которым угадывались лишь слабые тени ненавистных ему людей. Он отвечал на вопросы, делал необходимые распоряжения, спорил. После чего уходил, оставляя вместо себя пустое кресло и запах изысканных духов.

Так король мстил своим подданным за свое разбитое сердце.

Дама Эсклармонда

Во время обедов, на которых король по традиции должен был присутствовать, Людвиг ничего не ел, помня поговорку, что в доме врага горек хлеб. Здесь он не мог уже спрятаться за экраном, за которым можно было вообразить, что находишься на совете круглого стола во времена короля Артура или отвечаешь на вопросы инквизиции вместе с Жанной Девой.

Во время званых обедов экран заменяли огромные вазы с цветами, которые отделяли короля от его подданных. Людвиг предпочитал смотреть в чистые лица цветов, нежели в лица людей.

Особое раздражение вызывали женщины, которые, несмотря на нежелание короля видеть их, упорно лезли к нему в надежде завоевать руины его сердца.

Сразу же после разрыва с герцогиней Софией Людвиг перебрался в Хохеншвангау, изгнав оттуда всех без исключения женщин. Так как опасался еще раз подпасть под их колдовское очарование.

Однажды гуляя по парку замка и читая вслух Шиллера, Людвиг приметил сидевшую на скамейке под кустом шиповника даму, которая по невероятной прихоти судьбы оказалась настолько похожей на предавшую его Софию, что поначалу король задохнулся от переполнившей его ненависти. Он хотел уже резко развернуться и убраться в замок, пока бывшая невеста не попыталась навязать ему свое общество, но вовремя заметил свою ошибку.

Женщина, которую он увидел в парке, была женой его секретаря господина фон Пфистермайстера. Вернувшись в замок, Людвиг осведомился, где живет секретарь, и узнал, что его дом находится буквально в миле от замка. Следовательно, она могла гулять там по собственному желанию, а не быть подосланной проклятыми иллюминатами, как это уже произошло с Викторией.

Разобравшись что к чему и решив не возбуждать дела, Людвиг послал за фон Пфистермайстером, который немедленно явился к своему королю.

«Я видел лицо вашей жены», – сообщил Людвиг ничего не понимавшему секретарю.

Тот переминался с ноги на ногу, не зная, что ответить на это.

«Я видел лицо вашей жены!» – чуть было не закричал король.

Испуганный секретарь решил не раздражать лишний раз монарха, заверив его, что такое больше не повторится.

Спустя неделю он рассказал эту историю в мюнхенском кабачке «Белокрылая сорока», снискав славу замечательного рассказчика и славного парня.

Один оказавшийся там же журналист начал подпаивать незадачливого секретаря, вытягивая из него другие подробности жизни баварского короля.