Король-Лебедь

Действительно, к чему Рихарду виллы и усадьбы, когда он может жить в лесу, возле прекрасного озера с лебедями. Жить, не думая ни о чем, кроме вечной музыки?!

Сказано – сделано. Для постройки хижины Хундинга была выбрана любимая липа Максимилиана Второго недалеко от лебединых озер. Людвиг самостоятельно перестроил проект, сделав хижину местом, пригодным для жизни.

Хижина была построена в кратчайшие сроки, и вскоре вместе с Вагнером они посетили это удивительное сооружение, выпив мадеры во славу искусства и послушав спрятанных за деревьями флейтистов.

Радости Людвига не было предела.

– Теперь ты, дорогой друг, наконец–то сможешь отрешиться от суеты окружающего мира, от пыли городов, от зависти и интриг.

Это дерево – такое же чистое и совершенное, как моя привязанность к тебе. Я счастлив, что судьба позволила мне узнать тебя, и теперь, когда я уверился в том, что ты истинный романтик… – Людвиг запнулся и налил себе шампанского. – Должен признаться, что в какой–то момент я усомнился в твоей бескорыстности и желании жить, посвятив себя лишь чистому искусству и природе. Жить как дервиш, как лесной колдун или эльф. О, как я завидую тебе, Рихард! Твоему уму, силе, мужеству. Этот дом живой, потому что вековая липа жива, она растет, и вместе с ней будет расти хижина Хундинга или, что я говорю, твоя хижина, Рихард! Позволишь ли ты мне иногда посещать тебя? Смогу ли я время от времени приходить к тебе, чтобы приносить немного шампанского, столь прекрасно скрашивающего одиночество и будящего воображение? Или ты пожелаешь затвориться от всех, оставшись наедине лишь со своим гением? Решать тебе, но…

Людвиг не успел закончить тост, остановленный странным поведением Вагнера, который вместо того чтобы поблагодарить друга за воистину королевский подарок, пожелать осмотреть дом или даже попросить Людвига оставить его в одиночестве, вдруг вскочил и, схватив шляпу, пулей вылетел из хижины. Не останавливаясь, он пересек поляну и прыгнул в привезший друзей экипаж, словно опасался, что тот вдруг исчезнет или превратится в тыкву, подобно карете Золушки. На ходу Вагнер кричал что–то о репетиции, вызове новой примадонны и срочном ужине у министра юстиции, которые он не мог пропустить.

Немного озадаченный и смущенный подобным поведением друга Людвиг провел ночь в хижине Хундинга в полном одиночестве.

Он откровенно не понимал желание друга покинуть столь замечательное место, даже не посидев в тиши и покое, не посвятив ночь медитации или молитве, сладким грезам или творчеству. Да что там – даже не осмотрев как следует подарок короля, который тот готовил с такой любовью и заботой.

Ведь в хижине было все, что могло понравиться взыскательному вкусу Вагнера, была небольшая библиотека с редкими книгами и погребок с любимыми винами и лакомствами композитора. Жесткое ложе, покрытое шкурой медведя, на которой столь приятно было лежать, слушая пение птиц и возню жуков в коре. На стенах висели шкуры животных и обычные охотничьи трофеи, некоторые из которых Людвиг привез из Хохеншвангау. Кроме того, в ветвях липы находилась искусно замаскированная смотровая площадка, откуда ночью можно было любоваться звездами.

Нередко совершающий путешествие в другую страну лишь для того, чтобы посетить какой–нибудь музей или полюбоваться знаменитым видом, Людвиг не понимал, что Вагнер мог попросту испугаться комаров или ночной сырости, от которой у него ломило спину. Что он был обязан каждый день приходить на репетиции и не может по собственному желанию оставить на несколько дней капеллу. Что, наконец, он считал, что шампанское с рейнвейном и с фиалковым эфирным маслом, которое обожал его король, воняет духами, от которых его мутило.

Живущий в мире своих грез и являющийся, по сути, небожителем, так как слишком длительные витания в облаках накладывают на человека определенный отпечаток, Людвиг не мог понять чаяний простых смертных.

Впрочем, эпизод с хижиной ни коим образом не омрачил их отношения с композитором.

Вагнер и антивагнеристы

После того как расстроилась свадьба Людвига и Софии, партия иллюминатов не уставала предлагать королю новых и новых кандидаток в невесты, но он не желал слушать о новой женитьбе, отказывая всем.

Все свое свободное время он отдавал капелле и театру, одновременно воюя за каждый пенни на постановки с королевскими министрами, считающими увлечение Людвига театром чрезмерным и разорительным. Но, как показала история, это были еще только цветочки.

Вагнер был счастлив, оттого, что все его идеи встречались юным королем с неизменным восторгом, а все просьбы немедленно исполнялись. Сам же Людвиг чувствовал себя на гребне счастья, видя, как его «Парсифаль» становится лучше и совершеннее день ото дня.

На Рождество король роздал своим подданным и ближайшему окружению огромное количество подарков. При чем все эти подарки он выбирал лично в дорогих художественных магазинах. Надеясь доставить радость, а не просто следуя формальному ритуалу.

Разобравшись с подарками, король уехал на Рождество в Хохеншвангау, чем не преминули воспользоваться недоброжелатели Вагнера, которых день ото дня становилось все больше и больше.

Дело в том, что за время нахождения в Баварии Вагнер сделался фактическим хозяином придворного театра. Для своих постановок он выписал из Дрездена знаменитого капельмейстера Ханса фон Бюлова и других друзей–музыкантов, каждый из которых теперь получал жалованье из казны и имел свой дом.

После удачной премьеры «Летучего Голландца» король приказал основать в Мюнхене музыкальную школу, директором которой должен был стать сам маэстро Вагнер. В этой школе певцы и певицы должны были готовиться к сценической работе по совершенно новой и невиданной до этого системе. Но и это было еще не все. Король и композитор готовили очередной проект, который должен был утвердить совет.

С самого начала знакомства с творчеством Вагнера Людвиг мечтал подарить композитору театр. Но не обычный театр в современном его понимании, Вагнеровский театр должен был стать подлинным храмом искусств. Для разработки архитектурного плана был приглашен сам Готфрид Семпер, который тут же приступил к работе.

Новый театр должен был быть построен не в пыльном Мюнхене, как это могли вообразить члены королевского совета, а на лоне природы, на возвышенности, как строятся замки и воздвигаются величественные монументы и храмы. Вначале Людвиг хотел насыпать искусственный холм, но потом брат Отто напомнил ему о холме, расположенном на правом берегу Изара.

Проект был встречен в штыки представителями обеих враждующих партий. На этот раз недовольство королем и его любимчиком, как теперь называли Рихарда Вагнера, впервые за долгие годы сплотила иллюминатов и рыцарей Святого Георгия.

Не стоит, однако, думать, будто бы среди державших власть в своих руках политиков не было истинных приверженцев искусства. Просто проект оказался баснословно дорогим. Мало того что на постановки вагнеровских опер король выбрал уже весь полагающийся ему бюджет казны, так еще теперь следовало изыскать где–то 2 568 299 гульденов на расчистку территории, отводящейся под строительство и постройку самого здания. А если добавить сюда улицу и мост, которые вели к театру, то сумма зашкалит за 5 000 000 гульденов.

Это был повод для настоящего конфликта. Проект долго не утверждали. Между тем пресса все чаще стала помещать статьи, обличавшие композитора как растратчика, кутилу и революционера, которого отказывались терпеть при нескольких дворах Европы. И который единственно ради разрушения Баварии был заслан теперь в ставку к не в меру впечатлительному и эмоциональному королю врагами государства.

Иллюминаты занялись прессой, грегорианцы пытались воздействовать на молодого короля через его родственников и ближайшее окружение.

Финансовый отчет по постройке нового театра открыто публиковался во всех печатных изданиях, вызывая полемические выступления. Все кому не лень ругали Вагнера за корыстолюбие и дурное влияние на еще юного и неопытного в таких делах Людвига.

На каждом углу Мюнхена раздавались листовки, в которых черным по белому было написано о том, что казна Баварии пуста. А это значит, что не далек тот день, когда Людвигу придется идти по миру с протянутой рукой, выклянчивая кредиты для своей многострадальной отчизны. Что же при этом ожидает рядовых баварцев? Не что иное, как нищенское существование, в результате которого порядочным отцам семейств придется чистить сапоги приезжим в Баварию иностранцам, в то время как их сыновья будут искать себе службу в иноземных армиях, а дочери – в публичных домах.

То тут, то там вспыхивали организованные и несанкционированные собрания, на которых горожане открыто обсуждали невероятный проект и его последствия. Дошло до того, что приехавшему после короткого отдыха Людвигу было сообщено, что его народ категорически протестует против постройки столь дорогого храма искусств, что в любой момент ситуация может выйти из–под контроля. И тогда неминуемо произойдет народный взрыв.

Людвиг решил игнорировать мнение толпы, и раз казна не могла дать ему необходимой суммы, он обратился с аналогичной просьбой к управляющим личной королевской кассой. Где его также ждал отказ.

Возмущенный до глубины души поведением своих придворных, Людвиг метался в поисках денег. Его глубоко уязвил сам факт, что он – король не может распоряжаться тем, что дано ему по праву, то есть деньгами своей страны. Положение усугублял тот факт, что театр он обещал своему другу и учителю, единственному человеку, которого любил и перед которым не хотел выставить себя обманщиком и завравшимся мальчишкой.

Когда же король попытался призвать свое ближайшее окружение к порядку и заставить их повиноваться, те намекнули ему, что умело направленная энергия толпы может не только запретить постройку дорогостоящего здания, но и разорвать королевского любимчика на мелкие кусочки.

Угроза подействовала, и Людвиг отступил. Но не отступили антивагнеристы, с этого дня молодой король мог ждать только самого худшего. Заговор против Вагнера был настолько очевиден, что король мог следить за развитием событий из бульварных газет.

Вагнера обвиняли в сатанинском влиянии на короля и непомерных тратах.

На какое–то время король и композитор перестали разговаривать на политические темы. А общительный и любящий дружбу, всегда готовый прийти на помощь оказавшимся в немилости у фортуны друзьям, Вагнер теперь наотрез отказывался просить за кого бы то ни было, опасаясь, что самая невинная просьба к королю может сыграть роль спички, поднесенной к пороховой бочке, на которой сидел в последнее время композитор.

Повторялась ситуация с «революцией» 1848 года, в результате которой дед короля Людвиг Первый был вынужден отречься от престола в пользу своего старшего сына Максимилиана Иосифа, так как подстрекаемая иллюминатами общественность тогда обрушилась вдруг на его отношения с госпожой Лолой Монтез.

Тогда король и магистр ордена тоже не думал, что выплывшая на свет божий интрижка может повлечь за собой нечто посерьезнее обычных воплей святош и рождения новых анекдотов о королевской семье. Но потом, потом он горько пожалел о том, что не принял мер в самом начале. Любовь стоила Людвигу Первому короны.

И как оказалось позже, прекрасная Лола – являющаяся одним из лучших агентов иллюминатов, испарилась, едва только с головы ее любовника слетела корона Баварии, и операцию по смене власти в стране можно было считать успешно завершенной. Любопытно, что именно тогда потерявший почти все король вдруг вновь сошелся со своей женой, с которой не жил несколько лет. Бывшая королева приняла своего раскаявшегося мужа с трогательной заботой и лаской.

Людвиг знал об этой истории и не желал ее повторения. Меж тем недоброжелательство вокруг Вагнера усиливалось, так что король явственно видел веревку общественного мнения, сжимавшуюся на шее его друга.

Вагнера обвиняли в том, что он растратчик и мот, похитивший из казны более двух миллионов гульденов. Такая сумма не могла не шокировать прижимистых бюргеров. О Вагнере говорили, что он обожает роскошную обстановку, которой окружает его король с того момента, как «злой гений» пересек границу Баварии.

Один из пожелавших остаться неузнанным журналистов приклеил Вагнеру позорное прозвище «Лолус». Намекая на любовницу Людвига Первого Лолу, из–за которой тот расстался с властью.

Зная о том, что отзывчивый и готовый прийти на помощь попавшим в затруднительное положение друзьям Вагнер выписал в Баварию множество своих приятелей и некогда работавших с ним музыкантов, газеты подняли ор: мол, нищие в своем отечестве бездельники получают дворцы и виллы в Баварии, для которых эта несчастная страна представляется чем–то вроде золотой Эльдорадо.

Тут же публиковались финансовые отчеты о тратах самого Людвига.

И Вагнер, и король были вынуждены защищать себя через прессу. Композитор даже опубликовал подлинный финансовый отчет о полученных им гонорарах за истекшие три года. Тридцать тысяч гульденов в первый год, тридцать шесть тысяч – во второй и сорок четыре тысячи – в третий, но это ничего не дало.

Измученный постоянными нападками на него, Людвиг метался из замка в замок, пытаясь лично убедить министров принять его сторону. В конце концов, то, что планировали они с Вагнером, должно было прославить Баварию, сделав ее совершенно необыкновенным местом. Что же касается Вагнеровского театра, то по самым скромным расчетам он должен был оправдать вложенные деньги не позднее чем через пять лет с момента первой премьеры в нем.

Еще в пору своего правления дед Людвига неоднократно говорил, что его цель сделать Мюнхен местом, не побывав в котором нельзя будет сказать, что был в Германии.

Так же как и дед, Людвиг строил замки и поддерживал на высоком уровне культуру и искусство. Для кого? Неужели только для себя?!

Король и крестьянка

Однажды гуляя в горах, Людвиг не заметил, как начался сильный дождь. Потоки воды низвергались с гор, так что Людвигу пришлось спешиться и, взяв под уздцы коня, повести его по тропинке, то и дело поскальзываясь и падая. Чуть не потеряв коня, ноги которого вдруг заскользили по жидкой грязи, Людвиг уже отчаялся выбраться из этой ловушки, когда перед ним возникла одинокая хижина.

Король тут же прибавил шаг и вскоре уверенно стучался в дверь. В доме послышался шорох, и вскоре на пороге появилась дородная крестьянка, которая тут же пригласила его в дом.

Устроив коня в удобном стойле рядом со старенькой лошадкой, Людвиг прошел в дом, где ему тут же была выдана смена одежды. Хозяйка накрыла на стол.

Дождь лил стеной, а Людвиг слушал рассказы женщины, греясь в лучах ее доброты и словно исходившего от нее тепла и душевности.

Крестьянку звали Эльза, как девушку из «Лоэнгрина», она была вдовой, живущей в этой хижине все лето, пока ее братья работают на лесопилке в лесу.

Эльза была белокурая, с приятным полноватым лицом и большими руками. Она хорошо готовила и любила напевать себе под нос тирольские песенки. Людвиг невольно очаровался ее домашностью и простотой. Казалось, что он уже много лет знал эту женщину и любил ее.

Вдруг он понял, что не желает покидать гостеприимный дом и его очаровательную хозяйку.

Опасаясь нарушить возникшую между ними близость, Людвиг представился Эльзе фермером Гербертом Миллером, живущим недалеко от Шванзее. Как и следовало ожидать, она не слышала о его воображаемой ферме, но зато знала название озера.

Людвиг начал заезжать к Эльзе каждый день, привозя ей подстреленную на охоте дичь, которую она тут же готовила, мурлыча себе под нос или рассказывая своему новому знакомому забавные истории и увиденные прошлой ночью сны. Рядом с Эльзой Людвиг отдыхал душой. Ему нравилось представлять себе, будто он охотник, который возвратился домой к любимой жене. Представилось, что у них есть дети – белокурые пухленькие девочки, похожие на Эльзу, и черноволосые мальчишки, копии Людвига. Вдруг с пугающей откровенностью и остротой он понял, как на самом деле нуждается в настоящей семье, любящей жене и детском гомоне. Он мечтал, посадив перед собой на коня сына, показывать ему пригодные для охоты или строительства места, рассказывать об историях этого края и своей жизни. Хотел смотреть, как будут расти и хорошеть его дочери, становиться настоящими мужчинами сыновья.

Его замки, если бы у короля были дети, могли бы достаться им. Каждому под его характер и темперамент. Он мог бы женить сыновей и выдавать замуж дочерей. Рассылая их портреты во все дворы Европы.

С другой стороны, он не мог жениться на простолюдинке, сделав ее королевой Баварии. Хотя Эльза и подходила ему как нельзя лучше. Не мог не только потому, что против нее сразу же восстали бы все политические партии в стране и собственная семья Людвига. Не мог, потому что Эльза по самому своему определению не могла быть королевой. Она прекрасно пекла пироги и была на месте, а значит, не ей, а именно ему следовало принять решение и остаться с белокурой прелестницей, сделав ее не королевой Эльзой Виттельсбах, но фермершей или женой охотника Миллера – Эльзой Миллер. Так возник план о фиктивной женитьбе.

На самом деле, решив жениться по подложному паспорту, Людвиг ни как не имел в виду чего–нибудь дурного. Он думал, что мог бы править страной, в то время как его жена думала бы, что он отправился на охоту или на приработок в город, и возвращаться к ней всякий раз, когда появится свободное время.

При этом Эльза никогда не догадается, кто он на самом деле, а сам Людвиг не скажет ей этого во имя ее же спокойствия и безопасности.

* * *

Возле домика госпожи Эльзы находилось небольшое горное озеро. Однажды, гуляя возле него со своей дамой, Людвига посетила идея подарить Эльзе лебедя, который будет жить здесь, радуя глаз своей грацией и красотой.

Тут же он устремился в Берг, где специальные слуги выращивали для короля лебедей, и на следующий день явился к госпоже с подарком. Это был день, когда король решился попросить руки Эльзы у ее братьев.

Привезя лебедя, Людвиг поболтал какое–то время с госпожой Эльзой, после чего поехал покататься на коне, поджидая возвращения своих будущих родственников. В его походной сумке лежали сделанные шефом тайной полиции документы на имя фермера Миллера. Настроение было замечательное.

Людвиг издалека приметил возвращавшихся с работы мужчин и понял кто они такие. Поэтому он повернул к дому, желая встретить их вместе с Эльзой, точно они уже являлись одной семьей.

Войдя в дом, Людвиг ощутил необыкновенно приятный запах жареной птицы и, подойдя к суетившейся у стола Эльзе, поцеловал ее.

– Я видел твоих братьев, они шли вдоль ущелья, – сообщил он ей, играя с ее светлыми локонами. – Ты сказала им о том, кто я такой и зачем здесь? – он принял из рук красавицы тарелки и послушно начал расставлять их на столе.

– Сказала. Я попросила их немного искупаться, перед тем как войти в дом, а то испортят нам все удовольствие, – она захихикала. – Я заставила их взять с собой по смене одежды. Все–таки не каждый день сестру сватают, да и не такие мы господа, чтобы каждый день лебедей есть. На то нужен особый повод. Вот как сейчас, – ее лицо расплылось в довольной улыбке. Эльза попыталась обнять Людвига, но тот резко отстранился от нее.

– Лебедя? Ты что же, приготовила лебедя?

– А то кого же, когда ты сам привез с охоты лебедя. В прошлый раз утку, до этого – зайца, а вот сегодня – лебедя. Я, правда, не очень уверена, что у меня получилось, очень уж редкая дичь, но…

Звонкая пощечина заставила ее замолчать. Ударив Эльзу, Людвиг вскрикнул, словно от боли, и выбежал прочь из дома.

Он вскочил в седло и гнал коня, пока тот не начал задыхаться. Тогда Людвиг упал в траву и зарыдал, мутузя руками и ногами землю.

Вернувшись в замок, он отдал приказ сварить в котле Эльзу и ее братьев, а тела скормить собакам.

Ничего не знающий об Эльзе и воспринявший приказ короля как шутку секретарь не передал распоряжения по инстанциям. Так что очередная «невеста» короля так ничего и не узнала ни о том, кем был ее загадочный обожатель, ни отчего он исчез из ее жизни.

Оттон Виттельсбах

Приехавший в Хохеншвангау Отто застал брата в глубочайшей депрессии. Усталый и разобиженный на весь мир король сидел на троне в зале Рыцаря Лебедя и слушал специально привезенный из Мюнхена струнный квартет, который играл для него днем и ночью, так как у короля была бессонница.

– Мне кажется, что я схожу с ума, – вяло улыбнулся Людвиг Отто, протягивая белую ухоженную руку с орденским перстнем. – Признаться, я считаю психиатрию шарлатанством и выкачиванием денег у доверчивых бюргеров, но мне кажется, что у меня паранойя.

– С чего вы взяли? – Отто поискал глазами стул и, не найдя, сел на подоконник, смотря в сад. – Кстати, желаете последний анекдот о герцогине Софии? С месяц назад ее поместили в дом умалишенных в Илленау, говорят, что когда ее увозил доктор, она твердила, будто бы проглотила стеклянную софу. Вот это паранойя.

– Паранойя – это мания преследования, – Людвиг недовольно сморщился, приказ не упоминать о бывшей невесте касался и его брата.

– Кто же преследует вас? – Отто подошел к Людвигу, заботливо беря его руку в свои.

– Мне постоянно кажется, будто бы меня пытаются женить, – Людвиг потупил глаза. – Мне стыдно сознаваться в этом. Но что я могу сделать. Просыпаясь, я нахожу рядом с моей постелью портрет какой–нибудь заморской уродины, другой портрет поджидает меня на рабочем столе в кабинете, третий я нахожу в своем кармане в театре…

Выслушав жалобы брата, Отто на несколько минут залился веселым смехом.

– Не понимаю, почему ты смеешься! – Людвиг встал, громко приказывая прекратить музицирование. Послышался шорох шагов, шелест бумаги и звуки передвигаемых стульев.

– Я смеюсь не над вами, а над вашими министрами, которые действительно так озабочены вашей женитьбой, как будто это дело их чести или жизни. Видите ли, любезный брат, король обязан продолжать династию, должен жениться и наплодить кучу детишек, в то время как вы заняты лишь театром, Вагнером и постройками новых дворцов. Они боятся народного волнения, того, что ваши подданные теряют почву под ногами, когда их король ведет богемный образ жизни и не желает произвести на свет наследника!

– Жениться, потому что это угодно булочникам и разносчикам газет? Жениться без любви, только чтобы произвести на свет еще одно несчастное существо?.. – Людвиг пожал плечами. – Неужели это все, чего они от меня хотят? Все, ради чего я рожден на свет?!

– По крайней мере сделайте вид, будто бы рассматриваете их предложения. В конце концов, можно жениться на женщине, которую вы и не любите, но которая отвечала бы требованиям, предъявляемым обычно к королеве, а втайне завести себе женщину на стороне.

– Жениться, для того чтобы завести себе женщину на стороне! Как это похоже на тебя! Танцовщицы, певички, циркачки…

– Циркачки, танцовщицы – почему бы и нет? Вам нужна женщина уже для того, чтобы прекратились позорящие вас обвинения прессы. Пусть лучше все обсуждают, как вы волочитесь за певичками из оперетки, нежели считают вас женоненавистником.

– Наш дед потерял корону из–за одной из них, – парировал Людвиг.

– Наш дед отрекся от престола не из–за прелестей Лолы, а потому что не желал бороться и встал в позу. Мол, вы говорите мне, что я должен бросить ради короны любимую женщину, а вот я брошу этой самой короной в вас. Глупо. Он вполне мог продолжать встречаться со своей танцовщицей тайно или завести себе другую.

– Я ненавижу такие тайны, – Людвиг побледнел, губы дрожали. – Я не буду любить из чувства долга. Никогда не отрекусь от своей любви. Я не стану использовать женщину, с тем чтобы защитить себя от нападок прессы. Пусть я потеряю корону, но не потеряю себя.

После разговора с братом Оттон был подавлен той пропастью, что образовалась за последние годы между ними. Когда–то они с Людвигом подрались из–за русалки, Отто почти что поверил в реальность существования подводной возлюбленной брата.

Теперь вдруг он ясно осознал, насколько Людвиг с его природной четностью и верой в благородство и идеалы добра не вписывается в окружающий его мир. Насколько он сам неземной, нереальный, случайно заброшенный в этот жестокий, злобный мир. Лживые, подлые законы которого казались ему поистине невыносимыми, а условия не то что счастливой жизни, да и жизни вообще – неисполнимыми.

В тот день он напился, велев шоферу везти его к любовнице, но по дороге вдруг приказал остановиться у храма Святого Георгия и, влетев туда, поставил две свечки: «за здравие» Людвигу и «за упокой» себе. После чего плакал и до утра жалел себя, утешаясь крепкой водкой в обществе без умолку ругающей его за пьянство любовницы.

Виктория Браун

Распрощавшись с братом, Людвиг написал Вагнеру трогательное письмо, в котором благодарил его за счастье дружбы, умоляя не падать духом и не поддаваться на угрозы и лживые обещания. «Не будем сетовать, не будем обращать внимание на измены и вероломство. Чтобы не допустить ничьего влияния на нас, удалимся от внешнего мира».

Единственное, чего хотел измученный постоянным сопротивлением король, было исчезнуть, выключить себя из реальности, забыться, ускользнуть в мир грез, где царствуют любовь и вера, где живут благородные рыцари и их дамы.

Поначалу так хорошо принявший его народ теперь на каждом шагу чинил ему препятствия, газетчики подстраивали козни, а он, монарх, не мог не только оградить от человеческой злобы самого дорогого на свете человека, он был бессилен спасти себя самого.