Помоги проекту - поделись книгой:
На седьмую ночь король желал видеть Анастасию в золотом платье. В ту ночь она оказалась в будуаре Короля–Солнце. Божественный Людовик смотрел на нее, прикрывая лицо оперенной золотой маской из балета об отце богов. В эту ночь торс короля был обнажен, на нем сияла лишь дорогая тяжелая цепь с амулетом. В седьмую ночь кресло Анастасии стояло вплотную к ложу, постельное белье на котором напоминало расплавленное золото.
Золотой соловей пел свои песни в клетке на окне, а под потолком красовалась люстра с веселыми ангелочками. Анастасия взяла книгу, с удивлением обнаружив, что на этот раз перед ней не Шиллер, а Шекспир. Закладка лежала на пьесе «Сон в летнюю ночь». Она начала читать, постепенно входя в роль.
Нежный, сладостный голос примадонны заставил короля погрузиться в водоворот прекрасных снов. Анна поднялась и начала декламировать по памяти, ходя по комнате и заламывая руки.
В момент признания в любви она встала на колени и, опершись рукой о золотое ложе, хотела уже произнести проникновенный текст, как вдруг Людвиг закричал, словно кто–то ранил его призрачной стрелой.
За дверью загремели шаги, и в спальню на крик короля тут же сбежалась стража.
– Я требую, чтобы это… эту… – лицо короля побагровело, руки тряслись. – Я приказываю, чтобы вы немедленно выгнали эту даму из моей спальни, из моего замка и из моей страны! В двадцать четыре часа она обязана пересечь границу Баварии и под страхом смерти никогда не возвращаться обратно!
Не дав примадонне и слово молвить в свою защиту, ее выволокли из спальни короля. В спешном порядке был выправлен заграничный паспорт и подорожные. На следующий день под личным присмотром самого начальника полиции Мюнхена она пересекла границу Баварии, чтобы исчезнуть из страны навсегда.
Напрасно руководители обеих партий умоляли Людвига изменить его решение и вернуть всеобщую любимицу Мюнхену. Напрасны были укоры деда и мольбы тайно влюбленного в прекрасную даму брата. На этот раз Людвиг остался непреклонен. Мало этого. После того как Анастасия Вельмонд своим нечаянным прикосновением к королевскому ложу «осквернила» его, вслед за примадонной из замков Людвига были изгнаны все живущие и работающие там женщины.
Принцесса Гизела
Жена принца Луитпольда[28], фея волшебных снов, дикая, необузданная, таинственная и непредсказуемая Гизела явилась однажды в не терпящий женщин Хохеншвангау, чтобы покорить разбитое сердце своего короля.
Зная о нежелании последнего видеть подле себя женщин и одновременно с тем прекрасно понимая, что только новая любовь способна спасти от медленного увядания сердце обманутого жениха и несостоявшегося любовника, Гизела решилась на штурм.
Собираясь на это, как сказали бы предки, почетное и смелое дело, принцесса Гизела облачилась в великолепную вишневого цвета амазонку. Ее черные волосы были лишь слегка схвачены заколкой на затылке, приподнимая верхние локоны, в то время как основной поток черных, будто смола, волос доставал почти до седла огромного каурого жеребца. На голове принцессы была изящная шляпка с прозрачным газовым шарфом. На ее ручках красовались бордовые в тон амазонке перчатки, пальчики сжимали черный арапник. На боку ее поблескивал серебряный рог, висевший некогда в коллекции отца и доставшийся неистовой Гизеле по наследству.
Экипировавшись таким изумительным образом и найдя себя совершенством, Гизела прыгнула в седло и поскакала в сторону Хохеншвангау. Когда до ворот замка оставалось не более ста метров, Гизела пришпорила каурого, и они влетели в распахнутые ворота, переполошив слуг и охрану.
Оказавшись посреди двора, принцесса вскинула серебряный рог и трубила в него, пока на зов не явился сам король.
– Ваше величество! На правах, данных мне солнцем и ветром, озерами и горами всей прекрасной Баварии, – неожиданно серьезно воскликнула принцесса, – я повелеваю вам жить!
Прелестное личико Гизелы при этом раскраснелось, веселые карие глазки метали молнии.
Растроганный Людвиг вышел к ней и хотел было придержать стремя, чтобы прекрасная дама, и к тому же жена его дяди, могла спешиться и пройти в замок. Но Гизела прекрасно понимала, что это может расстроить ее планы.
Поэтому вместо того, чтобы принять помощь короля, она хлестнула его по руке арапником.
– Я не слезу с коня и не позволю вам или вашим слугам помешать мне в священной миссии! – воскликнула она, заставляя коня подняться на дыбы. – Я, принцесса Гизела, спрашиваю вас, мой король, клянетесь ли вы жить, дыша полной грудью. Или намерены умереть, – черные брови принцессы при этом сдвинулись к переносице, а прекрасные глаза метали молнии.
Правда, самой Гизеле уже хотелось рассмеяться и броситься в объятия стоявшего перед ней красавчика, но инстинктивно она чувствовала близость победы, и не собиралась отступать.
– Жизнь или смерть! Выбирайте, мой король, и я исполню любое ваше желание!
Но Людвиг и сам уже был готов сдаться прекрасной амазонке, отважившейся ради него на столь смелый и необдуманный шаг.
– Жизнь! Прекрасная Гизела, – выдохнул король.
– Жизнь! – воскликнула Гизела, и тут же силы оставили ее и очаровательная всадница обмякла в седле, сползая в объятия Людвига.
– Жизнь и любовь. Жизнь и все что я люблю! – король бережно прижал к груди, казалось, невесомое тельце Гизелы и понес ее в замок. – Жизнь в высшем смысле этого слова. Жизнь – это любовь, а любовь – это сама жизнь!
С того дня они встречались все лето, пока Гизела жила в замке Поссегхофен. Чтобы не привлекать внимания и не давать повода для слухов, они уезжали далеко в горы, где лишь птицы, деревья и облака наблюдали их безмятежные, радостные встречи.
Гизела не была счастлива в браке, рано выданная замуж, она так и не сумела полюбить своего бесхарактерного мужа. Правда, она сразу же поняла, что Луитпольд – это именно тот человек, который ей и нужен. Так, являясь формально женой принца, она могла быть свободной, точно горный ветер, занимаясь всем, что ей заблагорассудится.
В дружбе с королем Гизела неожиданно для себя отыскала свою вторую половинку. Людвиг любил то же, что любила Гизела. Они оба были образованы и начитаны, любили музыку Вагнера, прекрасно разбирались в истории и народных легендах. Вместе они часто смотрели на воды озер или быстрых горных рек, представляя, будто уплывают в неведомые дали.
При этом Гизела была еще более неистовой, нежели ее друг. Однажды вообразив себя дамой средневековой Франции, она заставляла короля служить ей так, как должен был служить рыцарь и трубадур. При этом Гизела была строга и требовательна.
Ради милой своей дамы король был вынужден ночи напролет петь под ее окном или складывать стихи в честь ее черных волос или маленькой ножки.
Однажды прислав свой портрет Людвигу, Гизела потребовала, чтобы тот прикрепил его к верхней ветке ивы, которая была видна с крепостной стены Поссенгофена. Под портретом Людвиг должен был установить свечи и всю ночь следить за тем, чтобы ветер не загасил священного огня.
Желая превысить наложенную на него повинность, король приказал разукрасить лампочками всю иву, так что она сверкала, точно райское дерево, отражаясь в зеркальной воде озера.
Гизела была в восторге! Ее рыцарь был послушным и кротким, словно белый волшебный единорог, прирученный невинной девой, о которых Гизеле рассказывала нянька.
Однажды на встречу с божественной Гизелой Людвиг принес две модели парусников, привезенных накануне из Гамбурга. Людвиг заказал парусники еще месяц назад, когда они только–только начали сходиться с Гизелой.
На паруснике поменьше мастер написал имя «Гизела», на большом – «Людвиг». Людвиг и Гизела прекрасно смотрелись вместе на зеркальной глади озера.
Взявшись за руки, король и принцесса долго наблюдали за ними.
– Кончается лето, – тихо прошептала Гизела, прижавшись щекой к груди Людвига. – Кончается наше лето, любимый, – последнее слово она произнесла со страхом и трепетной надеждой.
– Ничего не кончается, – Людвиг нежно обнял за плечи принцессу. В этот момент ему показалось, что она исчезает.
– Муж хочет, чтобы мы вернулись в Мюнхен, потом, возможно, он повезет меня к родственникам, как мы делаем это каждый август. Ты напишешь мне?
Огорченный внезапным отъездом любимой, Людвиг только и мог, что кивнуть головой в знак своей покорности.
– Напиши письмо, как будто от имени парусника «Людвиг» паруснику «Гизела», – принцесса развеселилась новой идеей. Теперь ее глаза блестели от радости и охватившего ее восторга. – Напиши мне три признания в любви: одно в возвышенном стиле, принятом при дворе Людовика Четырнадцатого, – пусть оба парусника будут частью французского флота. Второе – в романтическом, как больше всего нравится вам и вашему любимому Вагнеру. И третье, нежное и трепетное, – от имени парусника, служащего в наше время, я хочу, чтобы оно было до неприличия сентиментальным, как это сейчас входит в моду.
Три письма
По прибытии в Мюнхен Гизела получила доставленный ей со специальным курьером букет и письмо, написанное в стиле, принятом при дворе Короля–Солнца, выгравированное золотом на белой мраморной подставке, сверху которой красовался золотой парусник «Гизела».
Вот оно:
Не было никакого сомнения в том, что король написал это письмо самостоятельно, не прибегая к помощи оплачиваемого литератора, что было не удивительно, так как Людвиг прекрасно владел пером и был осведомлен обо всех тонкостях заданного стиля.
Второе письмо застало Гизелу в доме ее тетки, где они с мужем и свитой остановились на три дня по дороге в Берлин. Это письмо было свернуто в трубочку и лежало в футляре от подзорной трубы, на котором была сделана гравировка в виде переплетенных между собой букв «Л» и «Г» и картинки входящего в гавань корабля.
Когда принцесса вытаскивала письмо из футляра, на ладонь ей скатился перстень с бриллиантом в виде слезы. Развернув дрожащими ручками письмо, она прочла следующее:
Принцесса спрятала оба письма в ореховую шкатулку. Не было ничего удивительного в том, что король, прозванный королем–романтиком, справился с этим несложным заданием. Впереди же было последнее, действительно трудное дело. Письмо в сентиментальном тоне, который только что входил в моду и который Людвиг не знал и откровенно не признавал, считая излишне приземленным и слезливо пошлым.
Здесь Гизела могла ожидать любого сюрприза, и сюрприз не заставил себя ждать.
Третье письмо от короля она получила написанное на розовой бумаге и перевязанное голубой ленточкой. Окаем письма был аккуратнейшим образом обведен в небесного цвета рамочку с незабудками и анютиными глазками по краям.
Гизела отложила письмо и прошлась по комнате. Справедливости ради следовало согласиться, что и форма, и содержание письма были именно такими, какие она велела Людвигу написать. Но… что–то было не так, от чего–то принцессе хотелось убежать куда подальше или плакать, как маленькой девочке.
И причиной здесь было не то, что последнее письмо короля было написано от имени немощного и уже идущего на слом корабля. Рано или поздно все будут старыми и немощными. Дело было в другом. Вдруг Гизела ощутила с пугающей откровенностью, что Людвиг совершенен. Совершенен настолько, насколько она даже не могла подумать.
Она всегда знала, что король умен и весьма одарен, но теперь, после того как он с легкостью справился с данным ею в шутку заданием, Гизела поняла, что не сможет быть рядом со своим любимым именно из–за той чудовищной дистанции, которая была между ними. Дистанции небожителя и простой и недалекой женщины.
Вдруг она поняла, что даже если она поставит своей целью превзойти Людвига в какой–нибудь науке или искусстве и положит на это все свои силы, деньги и, наконец, время, то даже когда она достигнет высот, король сумеет превзойти ее еще в чем–то, о чем она пока еще не догадывалась.
Людвиг был непостижим и недостижим. Гизела сжала кулаки и, опустившись на колени посреди комнаты, заплакала.
«Как страшно и безрадостно любить того, к кому даже нельзя приблизиться, – думала она, утирая слезы батистовым платком, – наверное, так же как нельзя все время смотреть в ясное лицо солнца».
Возможно, другая на месте Гизелы должна была бы радоваться гениальности своего избранника, понимая, что при всех его достоинствах он избрал именно ее. Гизела же во всем стремилась к совершенству и не могла позволить себе быть подле Людвига, не будучи достойной его.
Их роман постепенно перешел в стадию эпистолярных сношений. Не желающая упускать инициативы отношений Гизела слала королю новые задания и загадки, которые он должен был разгадать. Людвиг был во всем послушен ей. Время от времени тоскуя по ушедшему лету, он присылал Гизеле букеты или отправлял под ее балкон кого–нибудь из актерской братии, чтобы они от имени короля прочли ей восторженный монолог или пропели серенаду.
В тот же год принцесса организовала и возглавила женскую феминистическую организацию, средства на содержания которой щедро спонсировал Людвиг. Он же помог женскому движению провести несколько законов, способствующих трудоустройству женщин и их профессиональному обучению.
С прелестной Гизелой Людвиг встречался только в присутствии свидетелей по официальным поводам.
Известно, что письма принцессы и короля, долгие годы считавшиеся утерянными, всплыли в последние годы жизни Людвига. Вопреки запрету принцессы Гизелы, они были предъявлены медицинской комиссии во главе с профессором фон Гудденом[29] как прямое свидетельство безумия несчастного короля, возомнившего себя парусником.
Впрочем, благодаря той же Гизеле этот «анекдот» не вышел за пределы медицинских протоколов и не стал достоянием газетчиков.
Хижина Хундинга
В центре хижины Хундинга стояло огромное дерево, так что не было понятно, толи дерево выросло в земляном полу, то ли кто–нибудь из предков Хундинга пристроил свое жилище к старому дереву. Огромное дупло служило семье буфетом, ветви поддерживали утлую крышу, вылезшие из–под земли могучие корни были превращены в скамьи и ложе.
Людвиг сам принимал участие в проектировании хижины на сцене и теперь смотрел на нее из темноты кулис, куда спрятался, услышав голоса и шаги. Меньше всего на свете король желал сейчас встретиться с кем–нибудь из своих подданных, с очередными просителями, непризнанными гениями или, упаси боже, с журналистами. Последнее время эта порода людей вызывала в нем живейшее раздражение.
Последнее время в прессе все чаще появлялись низкопробные фельетоны, которые содержали в себе нелепые догадки по поводу разрыва Людвига с его невестой. И однажды сам король прочел в одной из столичных газет интервью с Софией, которая сообщала прессе, что он – Людвиг якобы страдает галлюцинациями: королю показалось нечто такое, чего не было на самом деле. Какое «такое» привиделось королю, оставалось додумывать публике. Однажды в замке Поссенгофен у Людвига Второго, короля Баварии, помутилось в рассудке, после чего все, кого он до этого любил, стали ему не милы. Из–за галлюцинации, а не из–за чего другого, и произошел роковой разрыв, в то время как сама София была непричастна к случившемуся и на момент приступа у короля вообще отсутствовала в замке.
Не веря собственным глазам, Людвиг послал брата в Поссенгофен, с тем чтобы тот устно предупредил герцогиню о том, что не в ее интересах выступать с заявлениями в прессе. Так как в лучшем случае она прослывет шлюхой и не сможет уже выйти замуж. В худшем же подобно некогда знаменитой в Мюнхене Анастасии Вельмонд будет к чертовой матери выслана из страны без права когда–либо вновь пересечь ее границы.
Услышав о подобной перспективе, София закусила губку и замолчала, да так крепко, что о ней вот уже несколько месяцев не было ни слуху, ни духу.
Людвиг вздохнул и, присев на корточки, посмотрел вверх на искусственные листья дерева, отсюда они выглядели как настоящие. Слабый прожектор освещал их сбоку, отчего они становились почти прозрачными.
Король хотел уже скользнуть в темноту, превратившись в горного духа, который может беспрепятственно путешествовать по всем закуткам театра, не будучи замеченным никем, как вдруг он явственно услышал голос Вагнера, с которым собирался встретиться после репетиции.
Судя по шелесту шелка и умильному тону, с которым Рихард вел разговор, рядом с Вагнером были дамы. Театральное эхо немного дробило слова, делая их непонятными, что придавало ситуации особенную таинственность и красоту.
Людвиг закрыл глаза, слушая некоторое время призрачные голоса и пытаясь догадаться о предмете разговора, пока смысл не дошел до него. Точнее сказать, как раз в этот момент компания Вагнера вышла на саму сцену, оказавшись в хижине.
– Милые дамы, – теперь Людвиг явственно различил рядом с Рихардом двух незнакомых ему женщин и прикусил язык, это могло быть надолго. – Милые дамы, позвольте же теперь провести вас в святая святых нашей истории, – Вагнер галантно поклонился и изящно показал рукой в сторону занимавшего центр сцены дерева. – Однажды во время страшной грозы в дверь этой забытой богом и людьми хижины постучали. Сидевшая за прялкой женщина вздрогнула и поднялась, когда дверь распахнулась и в блеске молний перед ней предстал незнакомец.
– О, мой бог! – с деланным ужасом заломила руки одна из слушательниц. – Маэстро Вагнер, если вы будете так же красочно рассказывать и дальше, мне придется прибегнуть к пузырьку с солью, так как я боюсь, что лишусь сознания.
– Если мой рассказ настолько пугает вас, я немедленно замолчу, дабы не беспокоить вас столь сильно, – Вагнер улыбнулся, и дамы тотчас уверили его в том, что, как бы рассказ не был страшен, они не простят себе, если не дослушают его. После чего композитор продолжил. – На пороге стоял раненный, измученный и безоружный воин, который от усталости и изнеможения падает к ногам женщины, умоляя, чтобы та позволила ему перевести дух в ее хижине.
В ожидании мужа она перебинтовывает раны незнакомца и кормит его. Тот называет себя Вевельтом – Скорбным, потому что жизнь его полна печалей и разочарований.
С самого детства, милые дамы, он жил со своей семьей в лесу, где они перебивались охотой. Однажды когда он и отец были на охоте, кто–то спалил их дом, убил мать и забрал в плен сестру.
Отец и сын стали жить вдвоем, охотясь и нанимаясь воинами и охранниками к богатым сеньорам, но и это было недолгим. Отец погиб в бою, и юноше не оставалось ничего иного, как покинуть лес и явиться к людям. Но и там он не нашел счастья. Его избегали, не любили, боялись.
Однажды девушка из деревни, где поселился Вевельт, попросила его помощи, так как ее братья решили выдать ее замуж без любви. Повинуясь благородному порыву, он вступился за нее, но родственники невесты не пожелали говорить с ним. Завязался бой. Вевельт убил.
Девушка прокляла его за это, оплакивая своих братьев. Сама она погибла от рук своих же родственников, посчитавших ее основной причиной ссоры и смерти братьев.
В этот момент в хижину входит хозяин Хундинг, который слышит конец истории, и приходит в ярость.
Оказывается, убитые юноши были из рода Хундинга. Теперь он желает отомстить раненому воину. Он требует, чтобы жена заперла юношу в отдельной комнате, чтобы на рассвете сойтись с ним в честном поединке.
Зиглинда заранее оплакивает юношу, к которому чувствует непонятную ей тягу. Ночью она подсыпает сонный порошок в питье мужа, а сама прокрадывается к гостю, и…
– О, пожалуйста, без подробностей. Все знают, какой вы шалун, – дама закрыла лицо веером, другая засмеялась, отворачиваясь от Вагнера.
В своем укрытии Людвиг сплюнул, мало того что ему приходится прятаться здесь, так еще и выслушивать грязные домыслы. Но почему нельзя принять как факт, что движимая чувством любви и сострадания дама идет среди ночи к воину, для того чтобы вдохновить его на подвиг, помочь или просто продолжить разговор?! Почему непременно все нужно опошлить, изгадить, измарать?
– Движимая догадками Зиглинда пробирается к незнакомцу и умоляет открыть ей свое настоящее имя. Тот признается, что на самом деле его зовут Зигфрид. Зиглинда бросается в объятия своему вновь обретенному брату. Ведь это именно ее похитили разбойники, когда она еще была ребенком.
Теперь она понимает, что обязана спасти брата, и показывает ему заколдованный меч, застрявший в дереве, предназначенный для истинного героя. Зиглинда убеждена, что только Зигфрид может вытащить из ясеня меч. И только этот меч спасет его от Хундинга.
Зигфрид берется за меч, и тот поддается ему с легкостью.
Утром Зигфрид и Хундинг готовятся к сражению. Верховный бог Вотан посылает свою дочь валькирию Брунгильду, с тем чтобы она сражалась на стороне Зигфрида. Но тут появляется разгневанная жена Вотана. Ей стало известно, что Вотан изменял ей, приняв земное обличие и женившись на обычной женщине, которая подарила ему двух близнецов – Зигфрида и Зиглинду.
Обман раскрыт, и Вотан вынужден отступить и позволить Хундингу убить его сына.
Кто–то дотронулся до плеча Людвига, вернув его, таким образом, на грешную землю. Король порывисто встал, перед ним немного уставший стоял Рихард. Женщины куда–то подевались, в отдалении слышались приглушенные разговоры работников сцены.
– Почему вы здесь? – полушепотом поинтересовался Вагнер. – Признаться, я чуть было не пропустил вас, – он придирчиво оглядел Людвига. – Вы хорошо себя чувствуете?
– Да. Вполне, – Людвиг тряхнул головой, пытаясь отогнать от себя сонное состояние. Странно, он не мог сказать, спал ли он и видел сон о Зигфриде, перенесся ли каким–то непостижимым образом в мир своей мечты, или сном являлись женщины, с которыми беседовал Вагнер.
– Я тоже люблю хижину Хундинга. Мне кажется, это самые красивые декорации во всем спектакле, – Вагнер победно оглядел могучие, точно настоящие ветви дерева. – Не кажется ли вам, благородный друг, что было бы замечательно жить в такой хижине, слушая, как птицы поют в ветвях дерева, а под корой струятся свежие соки? Как журчат ручьи и какой–нибудь короед тихо шебаршится… черт возьми! Я бы хотел быть дервишем и жить в лесу, подальше от этой толпы, интриг, от зависти и вражды. Ночью мы могли бы наблюдать крупные звезды, глядя в черное небо. Днем… – он махнул рукой. – Мечты, мечты… Послушайте меня, Людвиг, вы один на всем белом свете, кто может понять меня. Вы – истинный мечтатель и романтик, вы и только вы!.. – Вагнер кивнул на прощанье королю головой и исчез в темноте кулис.
Какое–то время Людвиг стоял один, растроганный, воодушевленный, счастливый.
Хижина Хундинга – настоящая хижина Хундинга, сделанная один в один с хижины на сцене. Вот проект, достойный королевского участия. Дом Вагнера – дом дружбы, романтики и искусства.
Поделиться книгой: