Помоги проекту - поделись книгой:
— Вы знаете, — говорит Суй Хо, — китайцы, живущие в этих широтах, жители Южных морей, называют чичаков «биху» — настенными тиграми.
А ведь это действительно тигр для мошек, населяющих стены дома. Я говорю художнику, что, наверное, не случайно он пишет то, что очень хорошо чувствует и знает. Это его небо, его река, его ветер, его друзья, бредущие облачной ночью, его чичак…
— Да, — задумчиво говорит Ко Суй Хо, — главное, знать, что пишешь, и быть в творческой форме. Вот видите, — он мягко улыбается и как-то виновато разводит руками, — опять я проповедую внутреннее равновесие… Для меня без него нет творческого настроя.
Мой друг рассказал однажды о том, как принес он свою рукопись Александру Твардовскому. Что-то не удовлетворяло в ней автора, была эта рукопись какая-то ершистая, напыщенная, неуравновешенная. Чего-то в ней не хватало.
— Спокойствия, когда писали, — сказал Твардовский. — Вы должны быть абсолютно спокойны, когда садитесь писать. Ваши волнения читателя не интересуют. Будьте спокойны, и тогда сумеете передать то волнение, которое овладело вами и побудило написать о пережитом.
Внутреннее равновесие. Спокойствие. Разве не об одном и том же говорили Твардовский и Ко Суй Хо?
Людей в галерее становилось все больше, и отвлекать художника уже было неловко. Пришла пора расставаться.
— Если вам интересно, побывайте в доме моего друга, архитектора Лима, У него самая большая коллекция моих картин, и сейчас там тоже выставка. Поедете вдоль моря и, когда увидите круглый синий пластиковый столб с отметкой «10 км» (не старый каменный, а пластиковый!), въезжайте в ворота.
О пластиковом столбе художник сказал с неприязнью. Ему по душе камень, скалы, море, облака… На картинах его вы не найдете ни одной вещи «сработанной». Но нет, это не вызов современному миру машин и синтетики. Это призыв к человеку индустриальной эпохи не забывать о том, что он часть мироздания.
Пасир Панджанг — по-малайски «длинные пески». Дом номер 291, сразу за синим пластиковым столбом с отметкой «10 км». Огромная пальма, словно опахало, бросает щедрую тень на дом. Во дворике выложенная ракушками дорожка и пурпурные цветы, напоминающие стручки красного перца, — это «коралловое дерево».
Картины на стенах «Альфа-галереи» все-таки казались чудом. Здесь все воспринималось реальнее, но от этого не переставало быть чудом. Дом открыт ветру, его можно пройти насквозь и выйти в другой дворик, а дальше — море. Когда-то оно было рядом, у порога. Теперь, отдаленное наращенным ярко-коричневым берегом, таяло в мареве. Вдали в бликах солнца трепещет черный парус. Здесь, на холсте, дети солнца купаются в его лучах. В доме среди картин летал голубь. Он словно хотел присоединиться к птицам на холсте. Может, к той, что на коленях у девушки с картины «Девушка-гибискус». Есть такой цветок — красный, ажурный. Малайцы называют его «бунга райя» (цветок радости). В соседней Малайзии, а также на Фиджи, и Гавайях он считается национальным цветком. В тропиках весьма популярен. Сорванный, он все еще цветет, даже без воды, увядает лишь к ночи вместе с ушедшим днем.
После недавнего знакомства с художником мир на его холстах казался совсем близким, живым. Однако пришла пора расставаться. Появилась девушка, деловая и озабоченная. Она ходила между картинами, методично и профессионально приклеивала к ним надписи: «Болотная девушка», «Ку-ку, Луна»…
Холсты переезжали в Пинанг, к другим людям. Там в картинной галерее уже висели афиши о предстоящей выставке Ко. А голубь, словно предчувствуя расставание, беспокойно летал — то вылетит во дворик, то опять залетит в дом. Может быть, и он решил отправиться в Пинанг?
Художник должен был вот-вот уехать «далеко и надолго».
— Меня все больше и больше интересуют две вещи — линия и круг, — сказал он, когда мы прощались в «Альфа-галерее». — Ведь с этого все начиналось. И первобытная живопись. А вот прочтет ли зритель мое послание?.. Чтобы послание дошло до сердца зрителя. Наверное, в этом и есть назначение художника.
Прошел год. Ко Суй Хо побывал в США, где работал в иной сфере — графике. И снова выставка в «Альфа-галерее». Человек и окружающая среда — этой теме Ко остался верен. Но исчезли трогательные существа, навеянные памятью о детстве, не стало ярких красок. Острые линии. Квадраты. Черные, серые тона. Иная среда — иные средства выражения. Человек в урбанистическом пространстве.
Профессионально художник был доволен поездкой: попробовал себя в графике. Но многое разочаровало в том мире «мальчика из кампонга».
— Очень немногословны люди, вечно спешат, сказать слово — это уже событие. А если говорят, то как-то слишком прямо, мало глубины, скрытого смысла.
— Вернетесь к своим облакам, Суй Хо? — спросил я художника.
Он ничего не ответил, пошел в соседнюю комнату и принес полотно. Оно очень напоминало те, прежние.
— Вот только что написал в горах Малайзии, снова возвратились образы детства. Но как буду работать дальше, не знаю. Человек развивается по спирали. Идет вверх, но оглядывается на пройденный виток. Однако смотрит на него уже другими глазами, ведь сам-то он изменился.
Нет, он не похож на мэтра, все еще ищет себя…
Сезон дуриана
Сначала старик примеривался, приспосабливал колючий дуриан на ладони, осторожно, неторопливо, ведь шипы дуриана такие злые; затем поднес его к носу, долго нюхал, потом стал прислушиваться, словно это не фрукт, а раковина и хотел он услышать пение туманного моря. Наконец решительно сказал: «Этот». Вокруг лотка, на котором лежали оливкового и желтоватого цвета продолговатые фрукты с острыми грубыми шипами в ярком свете висящей лампы, стояли покупатели. Никто не торопил старика: покупка дуриана — дело серьезное…
Пожалуй, нет на свете другого фрукта, который родил бы столько легенд, историй и был столь противоречив, как дуриан. В своем отношении к дуриану люди четко делятся на две категории — те, кто его любит и те, кто его ненавидит. Третьего не дано. Спросите сингапурца: «Вам нравится дуриан?» И если он принадлежит к первой категории счастливцев, ответ будет молниеносным: «Я люблю дуриан». Заметьте, люблю. Глагол «нравится» не годится.
Покупатели все прибывали — пешком, на велосипедах, мотоциклах, мотороллерах, визжали тормоза машин. Продавцы знали, где расположить свой базар: рядом с шоссе, соединяющим аэропорт с центром. И те, кто возвращался из аэропорта, неминуемо тормозили на огонек.
Когда приходит сезон, в разных концах острова возникают дуриановые базары, одни тихие, скромные, как этот, другие шумные, с размахом. Вот, например, площадь у мечети Ходжа Фатима, одной из самых старых в Сингапуре. Она ничем особенным не примечательна. Но в эти дни совершенно преображается. Появляются временные деревянные конструкции с натянутыми зелеными тентами — крытый рынок. Пустынный по утрам, после полудня он оживает, начинает дышать, кричать, жужжать, как всякий восточный базар. Но не ищите на нем пестроты и разнообразия.
Здесь продается один, только один товар: дуриан. Воздух настоян на крепком мускусном запахе дуриана, наполнен криками торговцев. «Эй, подходи, мой дуриан самый сладкий»… Звучат отрывистые цифры: «75 центов — кати, 70 центов — кати…» Этот рынок также и аукцион. Оптовый покупатель загружает кузов своего маленького грузовичка и потом торгует в розницу. Продают дуриан на вес, и заметьте, не на старые имперские унции и не на новые метрические килограммы. Дуриан хранит верность местной мере — кати (1 кати — чуть больше 600 граммов). Так велит традиция.
Еще до того как вы заметите у дороги яркий свет лампы, вы почувствуете всепроникающий, дурманящий запах. Тропический воздух густ и вязок. Порой кажется, его можно резать ножом. Как масло. И он устойчиво хранит все запахи: любой ночной рынок — словно отрезанные ломти кислого, горького, сладкого… Здесь этот запах, не сладкий и не кислый, но какой-то бурный, отталкивающий тех, кто его не приемлет, зовущий, притягивающий почитателей, довлел над всеми иными.
Специалисты говорят: индикатор спелости дуриана — запах. Если плод пахнет «зелено», он еще не созрел, запах должен быть насыщенным, но не слишком резким, в этом случае дуриан уже перезрел. У каждого покупателя своя система выбора. Он исходит из размера, цвета, веса, формы, даже строения шипов плода. Есть поклонники изогнутых фруктов, больших, средних, маленьких, но большинство сходится на том, что «хороший дуриан должен быть легче, чем он выглядит». Слишком тяжелый фрукт может оказаться недозревшим. Вкусы у покупателей очень разные, и продавцы не волнуются: хорошая выручка обеспечена. Существует много сортов дуриана. Самый лучший дуриан-тембага — с жирной темно-желтой мякотью, продолговатый дуриан-бетул, дуриан-сангкар — круглый. Самый мелкий — мата-кетам (глаза краба). Слово «дуриан» происходит от малайского «дури» — «шип».
Дуриан принадлежит к тому же семейству, что и сейба, а также знаменитый африканский баобаб. Стройное высокое дерево (около 40 метров) с почти горизонтальными ветками, с которых свисают плоды. Устройство их таково, что, упав на землю порой с головокружительной высоты, они редко разбиваются. Но берегите голову — боже упаси стоять под дуриановым деревом в пору созревания! Рабочие на плантациях в сезон урожая живут в специальных хижинах и надевают защитные шлемы. Техника безопасности здесь, как на стройке. Падает созревший дуриан, как правило, ночью, и собирать фрукты надо сразу же, распределяя их по сортам. На заре приходят грузовики и увозят корзины с дурианом. Медлить нельзя. После падения в мякоти происходят химические изменения, и есть плод надо как можно быстрее. Открывать дуриан до продажи также не рекомендуется: мякоть на воздухе быстро киснет.
В этом исключительность дуриана. Хранению он не подлежит. Пробовали держать дуриан в банках — эксперимент провалился: ферментация протекала так быстро, что банку разрывало. Есть такой ботанический термин — «капсула». Это о дуриане. Вот и выходит, что настоящий дуриан остается достоянием жителей Юго-Восточной Азии — Малайзии, Бирмы, Таиланда, Сингапура, Индонезии — тех стран, где он растет.
Рассказывают, что в былые времена короли Бирмы, которые любили именно таиландский дуриан, подбирали сильных и быстрых бегунов, чтобы доставить лакомство эстафетой из Таиланда в Бирму.
Мнения о том, какой дуриан лучше, разделились. Большинство любят фрукты из малайзийского штата Перак и таиландские. Даяки королем дуриана считают редкий сорт с ярко-оранжевой мякотью.
В наши дни «дуриановый» товарообмен между странами весьма затруднителен.
И все-таки… Несколько лет назад озадаченные сингапурцы обратились в редакцию газеты «Нью нейшн» с просьбой провести одно расследование. Торговцы на нескольких рынках утверждали, что продают таиландский дуриан, прибывший на борту самолета из Бангкока. И цена его была, конечно, куда выше! «Как это могло случиться? — вопрошали читатели. — Ведь всем известно, что авиакомпании не разрешают провозить этот пикантный груз с сильным запахом. Неужели торговцы надували?»
Редакция обратилась в одну авиакомпанию, другую, третью — всюду запрет. Однако нашлась-таки компания, самолеты которой брали на борт дуриан, но с условием: товар должен быть оптовым и находиться в грузовом отсеке, а фрукты должны быть чуть-чуть недозревшими (с точки зрения знатока, это, конечно, нарушение правил игры): в этом случае запах не такой стойкий.
Когда приходит пора дуриана, освещению этой темы в прессе отдаются самые видные места. Ведь дуриан — не просто фрукт. Это образ жизни, страсть, бизнес и мало ли еще что. Газеты публикуют цены, сообщают о прибытии новых партий колючего груза из Малайзии (кстати, часто самые нетерпеливые сингапурцы сами едут через дамбу, разделяющую страны, чтобы купить товар прямо на плантации). Корреспонденты ведут репортажи с дуриановых плантаций. Порок они носят детективный привкус. Ведь воры не дремлют, особенно когда идет дождь. Рассчитывая на лень плантационных рабочих, грабители совершают набеги… Помню и такое сообщение. Неожиданно упавший плод сильно поранил плечо репортера — с дурианом шутки плохи. Но первая помощь была ему оказана моментально. В журналах и на полосах воскресных газет публикуются эссе о дуриане. Были и легенды, с ним связанные, пословицы и поговорки. («Продай саронг — купи дуриан», «Словно дуриан упал» — так говорят, если выпала неожиданная удача.) Поэты посвящают ему стихи.
Продавец вопросительно посмотрел на старика и по движению его бровей понял: открыть! Взмах паранга — и показалась кремовато-желтая густая мякоть…
В записях Абдуллы бин Абдулкадира Мунши, первого малайского просветителя и переводчика, говорится о том, как пришел к сэру Раффлзу торговец и предложил шесть дурианов. И стоило основателю Сингапура почувствовать запах фруктов, как он опрометью помчался прочь — не вынес.
А вот история, случившаяся в наши дни. Однажды жильцы отеля стали жаловаться хозяину на плохой запах в номерах. Хозяин прислал механика, полагая, что неисправна система кондиционирования. Но та оказалась в порядке. Тогда стали проверять комнаты одну за другой, пока не обнаружили причину — в одном из номеров некто самозабвенно ел дуриан. Кондиционер вобрал в себя его запах, и он распространился по всему отелю. Жители отеля были спасены, но возмущению сладкоежки, которого оторвали от любимого занятия, не было конца. Говорят, с тех пор у входа в отель появилась выразительная надпись на английском, малайском и китайском языках, в изысканной манере убеждавшая жильцов не вносить дуриан в отель, дабы не причинять неудобства другим. Представьте, как трудно было решиться на такую надпись хозяину — страстному любителю дуриана. Но бизнес есть бизнес.
«Вкус небес и запах ада — вот он каков, наш дьявольский дуриан», — говорят о нем местные жители.
Впрочем, один знакомый журналист рассказывал, что, если в пору дуриана донесется до него этот пьянящий запах из соседнего дома, статью можно откладывать в сторону: он должен последовать примеру соседа и мчаться на рынок за дурианом. Шофер такси уверял меня, что запах для него важнее вкуса. А каков вкус?
«Смешайте немного кукурузной муки, испорченного сыра, мякоть персика, орех (фундук), добавьте чуточку ананаса, ложку старого сухого хереса, густых сливок, мякоть абрикоса, немного чеснока, и это даст вам приблизительное представление о вкусе дуриана», — писал известный натуралист А. В. Валлас.
По консистенции мякоть дуриана удивительно напоминает сибирские пельмени, до того как их положили на мороз. Таков дуриан — немыслимая комбинация…
Несколько лет назад ехал я в поезде Москва — Сочи на юг, к морю. В купе — молодой ленинградский инженер и учитель из Абхазии. Говорили о разном, но больше о дальних странах. Узнав, что я работаю в Сингапуре, учитель из Абхазии стал дотошно расспрашивать о мельчайших подробностях местного быта. Как-то незаметно коснулись дуриана. Инженер оживился и с загадочной улыбкой спросил:
— Каков он на вкус?
Лучше, чем Валлас, не скажешь, решил я и процитировал: «Смешайте немного…»
Парень хитро посмотрел на меня и… словно бросил козырную карту:
— А знаете, я ведь приготовил этот состав. Не сразу, конечно. Персики есть, ананасов нет. Все-таки удалось наконец.
Вернувшись из отпуска в Сингапур, я рассказал об этом случае любителю дуриана.
— Думаю, парень вполне заслужил право быть членом нашего клуба, пусть заочно. Такой энтузиазм! — сказал он. — Я почему-то уверен, что ленинградский инженер обязательно приедет в Сингапур. Хорошо бы — в сезон дуриана.
Между тем старик отошел в сторону, сел на корточки около дренажной канавы, до краев заполненной только что прошедшим муссонным дождем, достал мякоть из «раковины» и стал медленно есть. В этот момент остальной мир — придорожная суета, звуки голосов продавцов и покупателей, треск раскрываемых фруктов — уже не существовал для него. Он был наедине с дурианом…
До сих пор мы говорили о том, какое блаженство испытывают любители дуриана, оставаясь один на один с этим магическим фруктом. Но чаще дуриан едят в хорошей компании. В странах Юго-Восточной Азии существуют даже клубы любителей дуриана. Когда наступает сезон, члены этих клубов собираются на торжественную трапезу. Зачастую скупают урожай прямо на корню — за несколько месяцев до сбора.
Склонность к дуриану имеют многие звери: слоны, тигры, тапиры, кабаны, носороги, буйволы, обезьяны. Из домашних животных больше других их любят сиамские кошки. Есть свидетельства ученых, что летучие лисицы не только обожают фрукт, но и участвуют в его расселении, разнося семена по джунглям. Многим животным большого труда стоит открыть дуриан. Бывает, правда, что кожура упавшего плода трескается. Если же нет, что делать тогда? Слоны проглатывают его целиком.
Старик съел мякоть, аккуратно завернул косточки, затем налил воды в «раковину» дуриана, выпил, вымыл пальцы, еще хранившие запах фруктов, и тихо улыбнулся.
— Хороший дуриан?
— Да. Первый в этом сезоне, — ответил старик и медленно побрел по дороге…
Сезон дуриана бывает два раза в году — в июне — июле, когда дуют юго-западные муссоны, и ноябре — декабре, когда приходит пора северо-восточных муссонов, приносящих больше влаги. Иногда время между урожаями немного сжимается, и тогда за два года бывает пять дуриановых сезонов, и хотя привычный цикл несколько нарушается, но это только радует почитателей.
Ну а чем можно утешиться в межсезонье? К вашим услугам знаменитый дуриановый кекс в форме сосисок в красной упаковке, дуриановое мороженое, джем; некоторые добавляют в мякоть соль и креветочную пасту, иные предпочитают дуриан с сахаром — слегка поджаренный или прокипяченный, зерна тоже варят и пекут. Однако ничто, конечно, не сравнится с первым свежим дурианом нового сезона, только что купленным с лотка!
Дуриан дает силу — так говорят в народе. А ученые подтверждают: 100 граммов мякоти содержат в себе 150 калорий, что равно чашке риса. А количество протеина в нем — 2,5 процента (в яблоках, к примеру, 0,3) — одно из самых высоких среди фруктов.
Местные жители считают этот фрукт жарким, энергетическим. Чтобы затушить пожар, рекомендуют мангостан, другой плод этих широт.
Если дуриан называют королем фруктов, то мангостан здесь возвели в ранг королевы. На лотках они чаще всего рядом. Мангостан, конечно, уступает дуриану в загадочности, и легенд о нем не складывают, но знатоки называют его «самым изысканным в мире фруктом». По-моему, по вкусу мангостан немного напоминает нашу клубнику. Впрочем, вот как описывает его Андрей Николаевич Краснов, один из крупнейших натуралистов конца XIX — начала XX века: «Представьте себе ягоду черники, не вполне зрелую, когда она черно-малиновая, увеличьте ее до размеров яблока, и вы получите мангостан. Но это плод твердый. Если вы разрежете ножом этот плод, то под малинового цвета упругой, как кожа, и толстой оболочкой вы увидите пять снежно-белых долек, как зубки на малиновых губах». Добавлю только свидетельство местных жителей: «Мангостан никогда не врет». Посмотрите на плод — несколько жестких отростков венчают верхушку кожуры. Их количество соответствует числу долек внутри плода. Краснову попался мангостан с пятью дольками. Бывает и больше.
В свете лампы мелькали оливковые и желтоватые фрукты, слышался треск раскрываемых «раковин», торговля продолжалась. Завтра утром снова придут грузовики с тяжелыми корзинами. Каждый день в сезон из Малайзии в Сингапур прибывает 125 тысяч плодов дуриана, 8 миллионов в год. Почти по 4 штуки на каждого жителя. Не считая своих плодов, но их немного.
Рынок утихал, все ниже становилась гора фруктов, приглушеннее мелькал огонек висящей лампы. Но бурный, пьянящий запах все еще наполнял воздух.
Шел сезон дуриана.
Помните, у Гончарова…
Легенда гласит: ночью это дерево рождает дождь и будто бы дождь этот не что иное, как «сок цикад». Вечером листья дерева закрываются, задерживая влагу, и потом она медленно просачивается. Особенно буйно шумят падающие капли после прошедшей грозы. У дерева много названий: «обезьянье стадо», «саман», но чаще его именуют «дождевым». Они старые, эти деревья на склонах холма Форт-Кэннинг, как и холм — исторически самое старое место в Сингапуре.
В малайских хрониках он зовется Букит Ларанган (Запретный холм). Это было якобы место, где жили первые правители Сингапура, стояли их белоснежные дворцы. Предания так объясняют красный цвет земли холма: в XIV веке здесь было кровопролитное сражение, войска империи Маджапахит штурмовали Сингапур, бывший тогда под властью династии Шривиджая. Подробности этого нашествия почти неизвестны. Была таинственная неразборчивая надпись на огромном камне, найденном в устье реки Сингапур. Надпись ждала своего Шампольона, да так и не дождалась. По приказу одного английского инженера в сороковых годах прошлого столетия камень был взорван — во «имя прогресса»; мешал, дескать, строительству бунгало для британского чиновника. Абдулла бин Абдулкадир Мунши, сопровождавший сэра Раффлза в его путешествии из Малакки в Сингапур, возмущенно писал: «Не разрушай того, что создать не сможешь».
Когда сэр Раффлз в 1819 году в поисках порта высадился в устье реки Сингапур, он обнаружил на холме остатки укреплений, рвов, крепостных валов, которые ясно говорили, что поселение в свое время было не маленьким.
Из многих захоронений первых правителей Сингапура осталось только одно. На каменном пьедестале — надгробие, повторяющее форму человеческого тела; оно накрыто покрывалом, всегда усыпанным лепестками и травами. Над ним — плотный желтый полог. Одни историки считают, что это мавзолей Султана Искандар Шаха, последнего правителя Сингапура времен Шривиджаи. Другие уверены, что он благополучно бежал во время упомянутой осады холма, перебрался в Малакку, там скончался и был похоронен. Возможно, говорят третьи, это погребение основателя Сингапура Санг Нилы Утамы, принца из Палембанга. Ведь и легенда утверждает, что он похоронен на Запретном холме.
Вы медленно идете по склону, Тропа плавно повторяет все его изгибы. Вы слышите птичий хор — им приютно здесь, птицам; о том, что о них заботятся, напоминают хотя бы громкие щиты: «Штраф 1000 долларов за убийство птицы или разрушенное гнездо!» Вы вдыхаете запах свежескошенной травы и в просветах огромных баньянов, которые, кажется, и не деревья, а рощи целые — такие они мохнатые, видите Сингапур. Каждый раз иной. История проходит перед глазами. Сколько дождей и бурь просочили сквозь листву старые деревья в Форт-Кэннинг, пока не взвился ввысь красно-белый флаг независимого Сингапура.
Шпили соборов, минареты мечетей, фисташковый купол викторианского «Сити-Холла», белый обелиск погибшим во вторую мировую войну. Поползли вверх коробки, круглые, квадратные, прямоугольные — 30, 40, 50 этажей… Это строятся здания банков, компаний. Красные черепичные крыши старых китайских кварталов, река, забитая сампанами, джонками, баржами, катерами… Еще один просвет — и другой Сингапур: длинная желтая полоса песка — на протяжении многих километров осущаюn море и наращивают берег. Скоро здесь будут кварталы домов, причалы, парки. Меняется рельеф острова, увеличивается его площадь. Вот в том самом месте, где сейчас как раз под нами льется поток машин по улице Хай-стрит и, кажется, вольется в море — так близко оно, — на заре прошлого века были болота, крокодилы, малярийные комары…
На одном из изгибов холма рядом с шоссе — серые готические ворота в розовых подтеках. За ними начинается старое христианское кладбище. Кирпичные обшарпанные стены с порой едва заметными табличками, напоминающими о тех суровых временах, когда эпидемии и штормовое море нещадно губили людей… Мэри Эн, невеста купца; Вильям Ли, 27-летний миссионер, который так и не доплыл до Борнео — места своего назначения; Томас Кокс, лейтенант артиллерии, место службы — Мадрас. Разные ветры заносили людей на сингапурский перекресток…
Среди памятников — ажурный мраморный крест на постаменте. На нем надпись: «Корпуса флотских штурманов поручик Владимир Астафьев. Умер в Сингапуре 23 октября 1890 года». На русском и английском языках. Какая судьба занесла Астафьева в Сингапур?
Белая стрелка показывает вниз: «Сингапурский национальный архив». Здесь на одном из склонов холма, словно вписываясь в него, стоит старое приземистое здание, отделенное от людского гула и шелеста шин оградой, густо увитой кустарником с поэтическим названием «вуаль невесты».
— Вы ищете все, что связано с поручиком Астафьевым? — Лили Тан мягко улыбается. — Признаться, я сначала не поверила, что на кладбище Форт-Кэннинг может быть это надгробие. Ведь захоронения здесь прекратились в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году. Но потом все выяснилось.
И, понимая, что уже достаточно озадачила меня, Лили Тан стала рассказывать:
— Поручик Астафьев был похоронен на другом кладбище в районе Букит Тимах, знаете круговую дорожную развязку Ньютон Серкус? Так вот, там сейчас парк, а до тысяча девятьсот семьдесят первого года было христианское кладбище. Его пришлось снести. Что делать — мало земли в Сингапуре. Захоронения перенесли на другие кладбища, а памятники, имеющие историческую и художественную ценность, установили здесь, в Форт-Кэннинг. Среди них и надгробие на могиле Астафьева.
Лили Тан раскрывает большую старую книгу в кожаном переплете. Пожелтевшие от времени листки, разлинованные красными чернилами. Готические фиолетовые буквы. Андерсен, Агар, А. Пуан, Албукерк, Андраде… Фамилия Астафьева замыкает список фамилий на «А».
Потом мы смотрели микрофильмы. Переписка колониальных властей с Лондоном относительно захода эскадры цесаревича Николая Александровича, плывшего в Японию. Но все это происходило в 1891 году — уже после смерти Астафьева.
И вот в номере «Стрейтс таймс» от 24 октября 1890 года в разделе хроники среди сообщений о движении почтовых судов из Сингапура в Европу, условиях помещения рекламы и так далее находим сообщение о похоронах Владимира Астафьева. Хоронили русского моряка со всеми морскими почестями. Гроб был задрапирован тканью цвета российского флага. В церемонии принимали участие российский консул, экипаж английского крейсера «Порпоиз», офицеры и оркестр 58-го английского пехотного полка и другие офицеры армии и флота.
Немного мы знаем о жизни русского морского офицера, волею судьбы оказавшегося в Сингапуре. Известно, что он был членом экипажа русского крейсера «Адмирал Нахимов». Это было одно из тех судов Тихоокеанской эскадры, которые должны были присоединиться к эскадре цесаревича, состоявшей из трех фрегатов: «Память Азова», «Владимир Мономах» и «Адмирал Корнилов». В 1890 году готовилось большое путешествие членов царской семьи на Восток — в Египет, Индию, на Цейлон (Шри Ланка), в Таиланд, Сингапур, Японию и другие страны. И поручик Астафьев направлялся на зафрахтованном английском судне к Тихоокеанской эскадре по месту службы, однако в пути он заболел тропической лихорадкой и был списан на берег в Сингапуре. Болезнь протекала тяжело. Пролежав два месяца в Дженерал-госпитале, Астафьев умер. По иронии судьбы случилось это как раз в те минуты, когда экстренный поезд, увозивший наследника-цесаревича в Триест, отошел от станции Сиверской. Из Триеста и начиналось это долгое морское путешествие.
В Сингапур фрегаты цесаревича прибыли 18 февраля 1891 года. На рейде эскадру ждали броненосный крейсер «Адмирал Нахимов» и две канонерские лодки. Встреча была торжественной. Пристань Клиффорд-пирс разукрасили, через цепной Кавенах-мост вдоль эспланады развесили флаги, и, когда паровой катер наследника отчалил от «Азова», пушки Форт-Кэннинг приветствовали гостей салютом.
Московские архивы сохранили документы, связанные с пребыванием Владимира Астафьева в Сингапуре, трогательные письма вдовы Ларисы Николаевны, жившей в Новгороде, на Большой Михайловской улице. Лариса Николаевна спрашивала обо всех подробностях, о последних минутах жизни мужа. Сохранились ответы генерального консула Артемия Марковича Выводцева. В одном из них он подробно описывает, как выглядит памятник — ажурный крест из каррарского мрамора. По инициативе российского консула в Сингапуре во флоте был произведен сбор средств на сооружение памятника русскому моряку.
Все это мне удалось узнать несколько позднее, а пока, поблагодарив Лили Тан за информацию и гостеприимство, я вышел из здания архива и пошел по склонам холма, петляя по тропинкам. И снова в просветах могучих деревьев мне открывался Сингапур — каждый раз иной.
Совсем рядом в низине стоит дом. Решетчатые ставни, балконы; зеленые ветви пробили стену, увили балкон и тянутся дальше, переплетая карниз, давая благостную тень обитателям дома. И кажется, время остановилось в этих стенах, в этих растениях. А что удержит время в больших коробках, приходящих на смену этому дому? Может быть, металлические приспособления для сушки белья, встроенные в балконы? В них вставляют бамбуковые шесты, на которые вешают белье. Почему-то они так шокируют заезжих гостей. А ведь все это словно продолжает тропическую традицию жизни на улице.
Поделиться книгой: