Помоги проекту - поделись книгой:
Я уже привык к тому, что Сингапур здесь часто величают материком, большой землей, а сначала удивляло — какая там большая! Но для тех, кто живет на островках, Сингапур, конечно же, материк.
Сентоса — самый крупный остров в Сингапурском проливе (сам Сингапур, естественно, в расчет не идет). И, пожалуй, самый известный. По площади он, правда, значительно уступает Убину, лежащему на северо-востоке, в Джохорском проливе (знаменитому своими известняковыми карьерами), и Пулоу Теконгу с прекрасными плантациями дуриана. Впрочем, площадь островов в Сингапуре весьма относительна. Взять хотя бы тот же Пулоу Теконг. На самом деле есть два острова — Пулоу Теконг Бесар и Пулоу Теконг Кечил. Их разделяет сейчас узкий канал, «Сейчас» я написал не зря. Сингапурцы — люди предприимчивые: сегодня — пролив, завтра суша.
Неподалеку от промышленного района Джуронга лежит группа островов. Давно уже они попали в поле зрения Корпорации Джуронга как источник дополнительной площади для развивающейся промышленности. Сначала жребий пал на остров Семулон. Рыбакам острова не повезло.
В те годы жилищная программа еще не выполнялась столь эффективно, как позднее. Долго рыбакам не могли найти постоянного места жительства, перебрасывали с острова на остров, и всюду их настигали подготовительные работы для очередных мощностей Джуронга. И вот наконец рыбаки обрели дом на большой земле. Недавно три островка — (Пулоу Серайя, Пулоу Себурус Луар и Пулоу Себурус Далам) — соединили перешейками, в который раз потеснив море с помощью десяти миллионов кубических метров песка и других материалов. И появился на свет остров площадью в три с половиной раза большей, чем общая площадь всех трех.
Около пятидесяти островков окружают Сингапур, и больше всего их на юге. Есть совсем крошечные — скала, коралловый риф, банка. В пору большой воды они исчезают и над водой едва виднеются мангровые сплетения, как бы напоминая: здесь остров, жив. Большинство островов необитаемы. В разное время люди жили приблизительно на двадцати из них. Судьба каждого тесно связана с Сингапуром. Прежде связи эти были проще, яснее: жители ловили рыбу, собирали кораллы, раковины, выращивали дуриановые деревья и все это везли продавать на большую землю. Теперь участь островов и их обитателей куда сложнее. Новорожденный остров, о котором мы говорили выше, обязан своим появлением на свет нефтехимическому комплексу, первому в Юго-Восточной Азии. Это совместное предприятие, в котором участвуют сингапурское правительство и 28 (!) японских компаний. Восемь лет продолжались переговоры между сингапурской стороной и японской компанией «Сумитомо». Долго компания не хотела рисковать, в конце концов пригласила других разделить риск. Очень уж дорогой проект — миллиард долларов, — а вот будет ли рынок для химических продуктов? Соглашение наконец подписано, но дебаты идут и поныне. Между тем наш остров уже готов играть отведенную ему роль: предоставить свою территорию и глубоководные бухты для нужд нефтехимического гиганта.
Острову Убин готовили иную судьбу. Две его оконечности хотели соединить дамбами с большой землей, в образовавшемся «озере» выкачать морскую воду и заменить ее пресной. Чем не водохранилище, которое внесет свою лепту в пополнение скудных водных запасов Сингапура? Однако проект был признан нереальным. И по-прежнему вдоль его берегов идут сампаны, тонгканы, джонки, возвращаясь с уловом, по-прежнему съезжаются сюда любители подводного плавания. Пока.
Справедливости ради следует сказать, что далеко не всегда острова играют второстепенную роль. Бывает и наоборот. Сингапур — один из крупнейших нефтеперерабатывающих центров мира (как известно, третий после Хьюстона и Роттердама — один миллион баррелей и день!). А ведь большинство мощностей расположены не на большой земле — на островах в Сингапурском проливе.
Природа не наградила Сингапур бескрайними золотыми пляжами. Каждый кусочек побережья используется крайне рационально. Был, правда, трехкилометровый пляж в Чанги, на восточной оконечности острова, — не сравнишь с Капакабаной, но все-таки давал приют тысячам сингапурцев. Но и его пришлось принести в жертву: здесь на площади в 1600 гектаров построен крупнейший в Юго-Восточной Азии аэропорт. А между тем сумасшедший ритм сингапурской жизни («город без сиесты» — назвал его Макки, австралиец, проживший здесь не один десяток лет) настоятельно диктует необходимость хотя бы на время отключиться от рокота бульдозеров и услышать шелковый шелест волны.
Растет поток туристов из разных стран. Они, как правило, останавливаются на два-три дня, и далеко не все хотят увидеть золотые пески. Но репутация есть репутация, к тому же власти подсчитали, что если турист захочет остановиться еще на один день, он скорее всего потребует морские купания. И снова обратились к островам. Были выбраны двенадцать. Осушительные работы увеличили их площадь на 120 гектаров, и вместе с ними люди получили причалы, дорожки, лагуны для купания…
Наверное, самый знаменитый из них — Кусу. Некогда крошечный кусочек земли, по форме напоминающий черепаху. На маленькой головке черепахи — храм в честь То Пе Конга, Почтенного дяди или Благородного старца — так его называют китайцы, некогда переселившиеся сюда из Фуцзяни. Изображение старика можно встретить во многих сингапурских храмах — добродушный. с розовыми щеками и длинной белой бородой. То Пе Конг неизвестен в Китае, но в Сингапуре он весьма популярен. Этот бог стал патроном китайских переселенцев в Южных морях. Одно из главных его достоинств, считают верующие, — способность успокаивать волны.
Один раз в год — случается это в месяц девятой луны по китайскому календарю — на сампанах и тонгканах с развевающимися розовыми, зелеными, желтыми полотнищами плывут сюда почитатели бога с длинной белой бородой. Крошечный кусочек скалы застлан туманом от дыма тлеющих сандаловых палочек. Паломники, главным образом женщины, несут на алтарь богу красные и желтые свечи, фрукты, цветы, шафрановый рис, разрисованные яйца — символ плодородия, потом долго трясут сосуды с бамбуковыми пластинками, на которых обозначены цифры. Упавшая на пол пластинка укажет номер бумажной полоски, где будет начертана судьба. Женщины молят о здоровье, благосостоянии. хороших мужьях, которые будут их поддерживать в жизни и любить (именно в такой последовательности). Они просят Почтенного дядю, чтобы дети были послушными, ну а те, у кого детей нет, переходят узкую песчаную полоску и взбираются на холм. Там они увешивают дерево камушками, если хотят иметь сына, и кусочками ткани или крошечными веерами — если дочь. Впрочем, во время приливов, когда узкая песчаная полоска тонула и голова черепахи разлучалась с панцирем, им приходилось плыть на сампане или добираться вброд.
На холме, который лежит на панцире, находится мусульманская гробница — крамат. Место святое для живущих здесь малайцев. Полотнище у входа: желтая звезда и полумесяц на зеленом фоне. Приторный запах ладана в керамических плошках. Китайские паломники поклоняются и этой святыне (случай, прямо скажем, редчайший!). Они посыпают могилу лепестками и листьями, молятся, а молодожены увешивают гробницу камушками и веерами.
Чья эта гробница? Самые смелые считают, что здесь похоронена дочь пророка Мухаммеда. Но более популярна иная версия. Два аскета, араб Суед Рахман и китаец Ям, приплыли как-то на остров. Хотели прожить там три месяца, размышляя и созерцая. Но уже на третий день Ям не смог побороть голод. Араб посоветовал ему отправиться к сампану, на котором они приплыли, и китаец, к удивлению, обнаружил в нем воду и пищу. Отшельники еще не раз приезжали на остров и умерли там. Но легенда настаивает, что души их обитают на Кусу.
Теперь площадь острова возросла в восемь раз, он уже не напоминает по форме черепаху, и в пору большой воды голова ее не отделяется от панциря.
Бетонные дорожки ведут к храму и холму. Широкая полоса белого песчаного берега с плакучими казуаринами на месте бывшего моря, лагуна для купания, защищенная от сильного течения дамбами. Кусу стал одним из любимых мест отдыха сингапурцев, старых и молодых. Легенды живы. И, как это принято в Сингапуре, каждая имеет бесконечное число вариантов. Вот и Черепаший остров стал, оказывается, таковым потому, что выплыла из глубин огромная черепаха и спасла людей, потерпевших кораблекрушение и потерявших надежду на спасение. А потом черепаха обернулась островом. И плывут паломники на Кусу за надеждой. Но довольно легенд. Ведь мы на Сентосе и о других островах вспомнили кстати…
Есть два пути на Сентосу. Один воздушный — по канатной дороге над проливом (я много раз любовался веселой картиной плывущих вагончиков, которые казались разноцветными мыльными пузырями). Мы встретились с Хоганом, работником Управления порта, у основания серой башни, где была одна из станций канатной дороги, но красные и голубые вагончики еще не проснулись, и мы, к радости сампанщика, сухого старика в пробковом шлеме, какие здесь еще носят сампанщики да рикши, отправились путем традиционным — морским.
И вот медленно идем извилистой тропинкой наверх среди стройных кокосовых пальм и густых деревьев нанка, которые заезжие гости часто называют хлебными, хотя растения эти разные, разве что дальние родственники, не больше. Сладкие плоды с оранжевой мякотью были аккуратно укрыты от птиц серыми мешками из-под цемента. Девушка в цветастой малайской одежде саронг-кебайе шла навстречу, грациозно неся на плече корзинку с зеленью. Серая обезьянка обожгла нас своим пронзительным, печальным взглядом, выглянув с верхушки пальмы. Она уже начала рабочий день — сбор урожая кокосовых орехов — и отвлеклась, увидев незнакомцев. Хозяин, сухой старик, погрозил было обезьянке, но, заметив нас, расцвел в улыбке. Мягко И красиво коснулся груди и лба, приветствуя гостей: «Салям!»
Рядом дом на сваях с табличкой «Мухаммед Нор, Блаканг Мати, 14». Первые слова — имя хозяина, но почему Блаканг Мати? — вопросительно смотрю на Хогана.
— Так раньше назывался остров Сентоса. Блаканг Мати в переводе с малайского значит «за порогом смерти». Не правда ли, звучит зловеще? — задумчиво произнес Хоган, и его шафрановое лицо как-то вдруг вытянулось.
Блаканг Мати — так стали называть этот остров, вероятно, еще на заре XVII века мореходы, которые на собственном опыте познали, как опасно плыть по узкому проходу между Сингапуром и Сентосой, тем самым путем, которым мы только что плыли. Не дай бог, утихнет попутный ветер, повиснут паруса, и тогда из укрытия появятся пираты на маленьких юрких лодках. Прощай, груз! Нередко пираты расправлялись и с экипажем. Скелеты, найденные во время раскопок на острове, — тому свидетельство. Да, дурной славой пользовался остров, и суда старались избегать этой опасной дороги, предпочитая Джохорский пролив, омывающий Сингапур с севера, или южный путь — проливом между Сингапуром и островами Риау. Пираты наводили страх не только на мореходов, но и на жителей побережья, которые старались ставить хижины не на берегу моря, а подальше вверх по реке, а самые осторожные даже кур не держали: вдруг запоет на заре петух и услышат пираты его голос.
Местная пресса несколько лет назад бурно обсуждала проблему современных пиратов, которые время от времени все еще тревожат сингапурцев. Газеты писали о том, что в водах, близких к Сингапуру, — в Южно-Китайском море и Индийском океане — участились случаи нападения пиратов на сингапурских рыбаков, возвращавшихся с традиционных мест лова в открытом море. В результате количество дальних рейсов уменьшилось, а ведь у сингапурских берегов рыбы осталось немного. Это вызвало нехватку рыбы на рынке и подорожание ее на десять процентов. Пресса отмечала, что, если так будет продолжаться, возможен и дальнейший рост цен.
Очевидцы сообщали, что в водах орудуют Шесть или семь быстроходных канонерок, хорошо вооруженных, с небольшой, но квалифицированной командой на борту. Тихоходные рыбацкие суда не в состоянии избежать опасной встречи — и улов переходит к пиратам. А тех, кто пытается убежать, пираты жестоко наказывают, Любопытно, что рыбаки стараются не сообщать об этих встречах, боясь мести.
Сингапурская газета «Нью нейшн», поддерживая просьбу профсоюза рыбаков, призывала увеличить число патрульных рейсов в опасных водах. Одновременно рыбакам советовали выходить в море группами или даже целой флотилией. Но любопытно, что к этим призывам рыбаки отнеслись скептически: у каждого свои излюбленные места лова и свое расписание, да и не хотели они делиться частью улова с конкурентом.
Комментаторы отмечали, что лучшее средство борьбы с пиратским разбоем — модернизация рыболовного флота, оснащение его большими и быстроходными судами с радарами и электронным оборудованием, которые в состоянии заранее обнаружить пиратов.
— Хотите, я вам покажу место, где особенно ощущаешь историю острова?
Плотный, небольшого роста, с выражением иронии на лице, Хоган, весь — движение. К тому же он сегодня в шортах, а я не раз замечал, что стоит человеку надеть шорты, он тотчас становится необычайно деятельным. Только поспевай за ним.
Тропинка делает еще несколько петель, где-то азартно кричит петух (вот что значит нет пиратов!), раздаются сухие звуки ротангового мяча, потом остановка под темно-зеленой глянцевой кроной мангового дерева — столик, несколько ветхих стульчиков, чашечка душистого копи-о — так по-малайски называется черный кофе; если скажете просто «копи» — вам дадут кофе с молоком.
— А знаете, я сознательно повел вас длинной дорогой. Ведь Сентоса, которую мы сейчас видели, уходит. Жителей скоро переселят на материк, Мухаммед Нор будет жить в многоэтажном доме. И долго еще ему будет чудиться мерный накат волны.
За чашечкой копи-о Хоган вспоминает другие острова, иных людей, и снова заходит разговор о суете и покое.
— Есть в портовом хозяйстве пять маяков. Один — в Сингапуре, знаменитый Фуллертонский маяк, четыре других — на островах. Обслуживают их 20 человек. По четыре человека на каждый. Месяц бригада дежурит на одном маяке, потом три дня отдыха — и новый маяк. После завершения цикла — месяц отдыха — и снова один маяк, другой, третий. Каждые два часа — связь по радио с Сингапуром, остальное время — обычные заботы, чтение, телевизор, рыбалка, некоторые увлеклись ковроткачеством. Тишина, звуки моря… Впрочем, трудно говорить о тихой работе смотрителя маяка в столь неспокойных водах. Два года назад на маяке Раффлза ночью загорелся проходивший мимо танкер, команда бросилась в воду, а судно стало дрейфовать прямо на маяк. К счастью, танкер сел на риф и не взорвался.
Одиночество, казалось, должно угнетать, а между тем как огорчился смотритель маяка Хаджи Салим бин Абдулла, когда узнал, что на маяке Раффлза начинают сооружать помещения для иммиграционных властей, лоцманов, таможню.
Форт Силосо. Гулкие подземные туннели, переходы, бункера, стены форта кремовато-зеленых маскировочных цветов — и пушки, пушки, теперь уже музейные. По винтовой лестнице поднимаемся на смотровую площадку. Ветер гонит морскую зыбь. Вдали виднеются шапки островов, искрятся на солнце нефтяные баки на острове Буком.
— Вы знаете, — Хоган как-то особенно ироничен, — вот все, что смогли сделать эти пушки в годы второй мировой войны: уничтожили баки на острове Буком, чтобы не достались японцам. Стоило только ради этого сооружать форт?
В восьмидесятых годах прошлого века Блаканг Мати, занимающий командное положение в Сингапурском проливе, был превращен англичанами в крепость. Здесь находился главный штаб береговой артиллерии. Орудия, спрятанные в тени казуаринов, смотрели в сторону моря. «Если враг нападет, то только с моря» — так считали английские военные стратеги.
Офицеры военно-морской академии в Гринвиче во всех деталях разрабатывали план перехода английского флота в Сингапур з случае нападения на этот «аванпост британского могущества на Востоке». А в неприступности Сингапура имперские политики не сомневались. Когда началась вторая мировая война, англичане продолжали укреплять сингапурский форт, исходя из того, что с суши острову ничего не грозит — там, на севере, на сотни километров тянулись непроходимые джунгли. Поэтому северное побережье не имело постоянных береговых укреплений. Артиллеристы готовили пушки для отражения атак японских вооруженных сил с моря.
Однако история рассудила иначе. Японская армия под командованием Ямаситы, выиграв малайскую кампанию, 15 февраля 1942 года овладела Сингапуром с суши. Пушки острова Блаканг Мати, направленные в сторону моря, молчали. За два дня до капитуляции крепость на острове была подвергнута бомбардировке. Многие батареи уничтожены, погибли артиллеристы. Японцы имели отличные карты как Блаканг Мати, так и Сингапура. Перед самой войной в Сингапуре ходила шутка: «В японских парикмахерских на Стэмфорд-роуд вам может сделать массаж лейтенант японских имперских военно-морских сил, по крайней мере лейтенант…» Кстати, они были прекрасными парикмахерами. Черчилль назвал падение Сингапура «самой гибельной и самой большой капитуляцией в английской истории».
После победы над Японией Блаканг Мати какое-то время еще оставался в распоряжении английского гарнизона. Но потом начался вывод войск из Сингапура, и еще до того, как радиостанция английских войск последний раз исполнила гимн «Правь, Британия, морями», гарнизон покинул Блаканг Мати.
Правительство республики решило превратить островок в туристический центр и место отдыха сингапурцев.
В начале семидесятых годов Управление по туризму объявило конкурс на новое название острова. Так Блаканг Мати стал Сентосой.
На малайском «сентоса» значит «мир», «спокойствие», «умиротворенность». Само это название словно приглашает посетителя забыть суету города, окунуться в тишину и покой.
— А мне нет покоя, пора заглянуть в музей.
Хоган работал над экспозицией истории порта, которая должна была стать частью морокого музея, одной из главных достопримечательностей Сентосы. Наш разговор все время возвращался к этой теме. Много лет он служит в Управлении порта, и ему есть что порассказать.
Вспоминал Хоган и времена колониальные. В те годы расовая обособленность была свойственна сингапурскому обществу. Бригады рабочих в порту формировались по сугубо клановому, местническому принципу. Порой бригада грузчиков состояла из уроженцев одного уезда, даже деревни, они так и жили вместе, с другими мало общались. Китайцы, малайцы, индийцы в одной бригаде не работали. Да и внутри каждой расы было деление по этническому принципу. Тамилы, выходцы из индийского штата Мадрас, трудились в одной бригаде, малаяли — из соседнего индийского штата Керала — в другой. Китайцы с острова Хайнань и из Кантона тоже в одну бригаду не объединялись. У каждого рабочего была карточка: желтая, красная, синяя, в зависимости от того, к какой общине он принадлежал. Увидите желтую карточку, — значит, не путайте: я кантонец, фуцзяньцу здесь делать нечего. Цвет карточки — цвет общины, он закреплял разобщенность людей.
— Теперь иные времена, — задумчиво говорит Хоган и вдруг многозначительно улыбается. — Наверное, это не скромно, но я считаю себя идеальным сингапурцем. Посмотрите на мою родословную. Сингапурская история семьи Хоганов относится к тому дню, когда один из моих предков, инженер-строитель по профессии, прибыл с сэром Раффлзом в эти края из Бенкулена. Он был ирландец. Женился, кажется, на индианке. Есть в моей крови частица Малайи, Индии, Франции, Германии, Японии. Ну а себя я считаю евразиатом. Нас немного, мы вместе с европейцами и другим меньшинствами входим в те два процента, которые в статистическом справочнике обозначены словом «другие». Но в наши дни число смешанных браков растет, люди постепенно преодолевают пережитки этнической замкнутости, и нас, евразиатов, становится больше…
Тогда музей еще не был открыт, но многие экспонаты уже заняли свои места. На зеленой поляне перед зданием музея мы увидели гарпун, подаренный сингапурскому порту экипажем «Восхитительного» из китобойной флотилии «Советская Россия», — один из самых первых экспонатов.
Хоган хотел, чтобы экспозиция включала все типы судов и лодок, больших и малых, которые когда-либо заходили в сингапурский порт. Некоторые из них — малайские праху, арабские доу, китайские джонки, естественно «живые», в натуральную величину, другие пусть будут представлены моделями (это тоже недешево обойдется, нужно постоянно следить за вентиляцией и влажностью). Плавучие доки, лесовозы, ледоколы — будут лишь на фотографиях.
Теперь в музее пять разделов: океанография, история порта, местные традиционные суда, суда торговые и… пиратские, есть даже «пиратская бухта» — дань прошлым временам.
Когда возвращались с Хоганом из музея, остров преобразился. Было много людей. Индийские сари всех расцветок, малайские саронг-кебайи, шелковые кофты старых китаянок, красные и белые тюрбаны сикхов, макси, мини… Мы переглянулись. Все та же тема суеты и покоя.
Спустя два года я вновь попал на Сентосу, на этот раз отправился в синем вагончике канатной дороги над проливом, судами, лодками. Решил ощутить новую мелодию Сентосы.
Извилистыми дорожками, то скрываясь среди деревьев, то выныривая на простор, залитый солнцем, мчался по острову зеленый открытый автобус. Кондуктор, задорная девушка в голубом платье, объявляла остановки. «Кораллариум» (красочная коллекция кораллов, раковин и рыб тропических морей. Экспозиции рассказывают о жизненном цикле кораллов, об эволюции морских позвоночных. В аквариумы постоянно поступает морская вода вместе с планктоном). И вспомнилось… Работа по сооружению трубопровода для поступления морской воды была временно приостановлена, так как рабочие обнаружили на дне скелет, за ним другой, третий. Всего четырнадцать! На острове появилась полиция. Пираты? Вряд ли — был ответ экспертов. Скорее всего просто утонули. Так эта тайна и не раскрыта до сих пор.
«Лагуна для купания» (специальные сетки и «ширмы» предохраняют купающихся от акул). «Палата Капитуляции» (восковые фигуры английского лорда Маунтбеттена, японского генерала Итагаки и других действующих лиц второй мировой войны воскрешают события тех лет). «Крокодиловая ферма», «Олений парк», «Гольф-клуб», «Трек для катания на роликовых коньках». Бесконечные аттракционы, развлечения… Я еду мимо, мне просто хочется почувствовать этот бег зеленого автобуса и уйти от шумного потока экскурсантов.
«Оранжерея», — объявляет кондуктор, и я выхожу. К счастью, один. Вижу поле — да, поле — бугенвиллей, розовых, пурпурных, алых, сиреневых. В маленьком домике среди цветов и черепичных горшков, которые сами по себе внушают мысль о покое, блаженно спит тамил, то ли сторож, то ли экскурсовод. Я не хочу прерывать его сон, знаю: сейчас вынырнет на простор зеленый автобус и появится очередная группа экскурсантов, а пока тишина и легкий посвист лимонных птичек.
Из автобуса выходит группа юношей и девушек в пестрых шляпах, на майках написано: «Любовь всегда победит», «Крылья драконов в небе…», «Берегитесь блондинок!», «Я рожден, чтобы выиграть!» Из транзистора несется: «Дождь все падает и падает на мою голову…»
Тамил открыл глаза…
«Возьми облако и лети…»
(Встречи с художником Ко Суй Хо)
Приглушенные краски предзакатных минут в тихом переулке, что спрятался от шумной магистрали, где-то на юго-западе Сингапура. Щемящая музыка, доносившаяся откуда-то сверху — то ли из оранжевого окна соседнего дома, то ли из кафе «Пегас» на углу. «Я перекину себя, словно мост через тревожные воды…»
Это был даже не переулок, а тупичок, хоть и назывался он громко: «Александра-авеню». Старый башмачник пристроился на крошечном плетеном стульчике под сенью огромного баньяна, воздушные гибкие корни которого создавали то ощущение вечности, которое, конечно же, должны внушать эти корни, особенно если который год подряд под деревом постукивает своим молоточком башмачник. Часть нижних этажей занимали склады с массивными металлическими решетками и непременной вывеской «Lucky store» («Удачного хранения»). Напротив прачечной Синг-Синг стояли щиты, и на них сушились ткани всех оттенков и переливов. Вывеска фирмы братьев Ли, занимающейся продажей недвижимости. И десятки других бесконечных вывесок фирм, компаний, мастерских. Словом, все было на своих местах в этом тупичке, казалось ничем не отличавшимся от тысяч других. Но наше внимание привлекла белая кирпичная стена не совсем обычной конфигурации, смело разрушавшей традиционную скуку нижних этажей. На стене — ярко-желтая эмблема с греческой буквой «альфа», под ней надпись: «Альфа-галерея».
У входа встречала гостей девушка в оливковом платье. Ее застенчивая улыбка — приглашение в дом. Серебряный перезвон колокольчика возвестил о нашем приходе, и мы очутились в залитой ярким светом комнате. На стенах висели холсты, которые создавали ощущение синего вечера где-нибудь в Чанги, на морском берегу. Пожалуй, больше всего мир на холстах напоминал подводное царство или небесные выси. В нем, этом синем мире, дули ветры, вы чувствовали их холод и слышали их музыку. Гремели громы. Вода переливалась всеми оттенками, словно обрызганная радугой. И еще там были облака, густые, мягкие, чистые. Такие живые, они, казалось, разговаривали с вами, приглашали: «Возьми облако и лети…»
Когда прошло оцепенение первых минут и глаз стал привыкать к небесному, синему, лунному, оказалось, что мир этот населяют трогательные существа с круглыми лицами. Вы как будто встречали их где-то, быть может в сновидении, или они были навеяны сказками, что так любили вы когда-то, но потом с годами сказки забылись и теперь вдруг вернулись. То были добрые существа, с ними хотелось подружиться, они трогали своей искренностью, миролюбием, порой беззащитностью (случалось, они попадали в беду и взывали о помощи, обращая взоры к луне или вскидывая руки над водой). Казалось, мудрость излучали эти существа. Они словно были добрыми гномами. Скоро мир на холстах художника стал и нашим миром. Будто новые друзья вошли в жизнь. Впрочем, почему новые? Наверное, это вернулись старые друзья, приблизившие счастливую невозвратимую пору детства. И когда звоночек возвестил о нашем уходе, желание вновь окунуться в этот мир стало неизбежным.
Так я познакомился с художником Ко Суй Хо, вернее, с миром, созданным его кистью. Самого художника на той выставке не было. Сказали, что он уехал в Бангкок и когда вернется — неизвестно. И вообще Ко Суй Хо — непоседа. То он работает в малайских горах Камерон, то едет в Пинанг, а теперь в Таиланде. С того дня я стал искать все, что связано с Ко Суй Хо в газетах, журналах, каталогах. Были встречи, случайные и не случайные, беседы с хорошо знающими его людьми.
Постепенно вырисовывался образ человек незаурядного, тонкого, и мир, который как-то вдруг вошел в мою жизнь, — «прямо в душу глянул взор ребенка» — становился все шире, интереснее, просвечивал новыми красками.
Ко Суй Хо родился в маленьком городке в малайзийском штате Кедах, неподалеку от границы с Таиландом, среди пышной дикой природы. Сам он впоследствии назвал себя мальчиком из кампонга. Отец, выходец из Южного Китая, занимался портняжным делом и, как все отцы на свете, желал сыну работы получше, позначительнее, что ли. Сам художник с долей иронии назовет это так: «работа под опахалом». Опахало воспринималось как некий символ, ступенька на социальной лестнице.
С ранних лет Ко Суй Хо рисовал, но все-таки его первой страстью была литература. Привязанность эту он сохранил, и, хотя художник со временем взял верх, «литературный ход» в его картинах нет-нет да и проглянет, даже в названиях картин: «Болотная девушка», «Лягушачья шалость», «Летящее ку-ку», «Опьяневшее божество»… Закончив среднюю школу в Пинанге, который он искренне полюбил, особенно его людей, мягких и доброжелательных, Ко Суй Хо переехал в родной Кедах и стал учителем в начальной школе. Но учительствовал недолго. Очень скоро понял: не для него работа. И отправился Суй Хо в Сингапур — испытать судьбу в большом городе. Здесь он устроился рабочим на стройку. Вечерами после работы рисовал, встречался с молодыми художниками, такими же, как он, энергичными, ищущими.
Конец пятидесятых годов. Переходная пора в судьбе бывшей английской колонии. Классический колониализм был уже на исходе. Появилось правительство внутреннего самоуправления, правда с еще ограниченной самостоятельностью, но народ продолжал решительную борьбу за право быть самим собой. В ту переходную пору в Сингапуре бурно расцвело искусство, особенно живопись. То была вспышка, яркая, как пламенеющее дерево «пожар леса», щедро обсыпанное огненными цветами. Как дерево это с широкой вольной кроной — непременная часть сингапурского ландшафта, — так и живопись молодых становилась неотъемлемой частью меняющегося сингапурского общества. Сингапур начинался как порт, центр реэкспортной торговли, всемирный рынок, большая перевалочная база. И общество здесь складывалось сугубо коммерческое. Британские власти не помышляли об ином. И вот на исходе колониализма — вспышка…
Ко Суй Хо понял свой путь: живопись. В 1959 году он был принят в Наньянскую академию изящных искусств. Здесь под руководством опытных наставников он учился писать маслом, рисовать углем, постигал трудное искусство самовыражения в цвете, искусство «организовать холст». Тогда же формировалось творческое кредо Суй Хо. Художник беспрерывно искал себя, развивал внутреннее видение. Впоследствии он так комментировал свои композиции, называемые некоторыми критиками дерзкими, эксцентричными, своенравными: «Мои картины — это память, воспоминания о детстве, местах, где я жил, мальчик из кампонга. Я люблю облака, потому что они бесконечны, они были тысячу лет назад и будут нетронутыми еще через тысячу лет».
Многие картины Ко Суй Хо — это встреча с природой — с лесом, каучуковыми плантациями, заболоченными мангровыми зарослями. «Двое у озера», «Игра воды», «Свадьба под деревьями», «Сиеста у голубых холмов». Искренность их подкупает, захватывает. Его друг рассказал мне о том, как мальчиком Суй Хо вечерами убегал к речной заводи. Этот эпизод детства воспринимался так же зримо, как и мир на холстах, нарисованных кистью, воображением, памятью… Вот мальчик бредет по иоде среди трав и камышей, пока вода не достигнет подбородка. И среди рыб, снующих вокруг, птиц, пролетающих в вышине, долго-долго стоит, «глядя задумчиво в небо широкое». «Поймите этот порыв мальчика, и вы почувствуете искусство Ко Суй Хо», — писал Остин Коатс, специалист по современной живописи азиатских стран.
Вот картина «Верховой ветер». Девушка на вершине холма, облака вокруг. Ветер в ее волосах. В руке — цветок. Это плюмерия, пять белых лепестков с желтым запеченным солнцем в середине. Вы хотите протянуть руку, взять этот цветок, чтобы вдохнуть его густую медовую сладость, но ветер уносит его от вас. Холодный верховой ветер.
Другая картина — «Сумерки». Синие горы. Оранжевое солнце садится, где-то внизу окна, озаренные последними лучами уходящего солнца, и существа (да, это они, те самые добрые, трогательные существа!), пролетающие в синеве.
Вое это не просто память о холмах и ветре его детства. Это выражение сокровенного желания людей подняться в небо, не только лететь вместе с ветром, но и стать самим ветром. Удивительное осознание себя частью мироздания. И все это предстает перед вами искренне, ненавязчиво. Тонкий, деликатный намек на то, о чем вы, кажется, и сами давно думали.
С того дня, как впервые картины Ко Суй Хо, успешно окончившего Наньянскую академию изящных искусств, экспонировались на выставке в Сингапурской национальной библиотеке, художник участвовал во многих выставках и салонах Сингапура, Куала-Лумпура, Пинанга, Бангкока, Токио, Дели, Лондона, Сиднея, Рио-де-Жанейро. Десятки выставок, индивидуальных и совместных. Пришел успех, но осталась завидная скромность. «Я чувствую, что еще многому должен научиться, мое искусство требует совершенствования» — так оценил Ко Суй Хо сегодняшний этап своего творчества.
И вот наконец встреча с самим художником. Новая выставка Ко Суй Хо. Все та же «Альфа-галерея». Небольшая комната, ставшая благодаря энтузиазму нескольких сингапурских художников и архитекторов Домом искусства. Здесь экспонировались работы выдающегося художника Индии Джамини Роя, холсты крестьян с Бали, словно настоянные на солнце, синеве и зелени этого индонезийского острова, картины сингапурских живописцев.
В Сингапуре работают художники разных школ и направлений. Некоторые из них верны традиционному искусству — живописи на китайском шелке или малайском батике. Последняя техника в свое время была очень популярна в Сингапуре. Один из мэтров этой школы, Сиа Ким Жу, как-то сказал: «Я не был удовлетворен тем материалом, с которого начал, маслом и акварелью. Местные сюжеты требовали иного подхода. Хотелось материала, который я почувствовал бы истинно своим. Так я пришел к батику — традиционной малайской технике, состоящей в том, что те части ткани, которые не должны быть покрыты краской, закрываются расплавленным пчелиным воском». Теперь многие считают эту некогда очень популярную школу живописи легковесной: слишком много работ на потребу туристскому вкусу. Однако есть и серьезные последователи Сиа Ким Жу — Джафар Латиф, Саид Саркаси и другие. Они ищут новые мотивы, новый подход к традиционному материалу.
Довольно много художников (чаще всего они получили образование на Западе) работают, подражая разным направлениям западной живописи. Иные пытаются найти синтез, совместить Запад и Восток, а иные убеждены, что разговоры о Западе и Востоке во многом искусственны: дескать, есть живопись хорошая и плохая.
Существует большая группа так называемых воскресных художников. Их излюбленные места набережные рек, тихие, уютные переулки старых кварталов. Они пытаются передать акварелью неповторимое очарование тропиков, мимолетное впечатление, неожиданность смены настроения.
Набережная реки Сингапур всегда привлекала художников разных направлений. Многие хотят выразить дух этой реки, не знающей покоя. Именно здесь начинался когда-то знаменитый порт. Это потом ему стало тесно, но и поныне идут по реке сампаны, лихтеры, лодчонки, тянут свои бесконечные грузы баржи.
И еще художников тревожит тема наступления урбанизма — бетонных и стальных пятидесятиэтажных коробок — на берега реки, застроенные рядами двухэтажных пакгаузов. Выделяется в этой группе молодой Ленг Жун Вонг, который создал целую серию акварелей, запечатлевших старый и новый Сингапур.
Немало художников увлекаются «пасторальными» сюжетами. Таков, например, Ли Ман Фонг. Вот словно выплывает из тумана мальчик, сидящий на буйволе и играющий на флейте. На другой картине вы видите деревню на острове Бали, пронизанную мягким светом раннего утра.
Интересна группа художников, избравших своей эмблемой греческую букву «альфа». Это разные по манере живописцы, но с единым творческим кредо, в основе которого протест против догм, непрерывные поиски себя, стремление к внутреннему, философскому ви́дению. Вот Энтони Пун с его серией волн, голубых, синих, желтых, коричневых. Мир красок. Бесконечные оттенки и сочетания. Вечный поток цвета, который никогда не иссякнет. У Томаса Ёу — свой путь. Он пытается «повенчать» дерзкие цвета современной западной живописи с традиционной «вертикальной» манерой рисунка старых китайских мастеров.
Не всегда такая тонкая живопись вписывалась в деловую атмосферу вечно спешащих, шаркающих и стучащих звуков. Так случилось, когда художники «Альфы» организовали выставку на улице Шэнтон-уэй. В длинных коридорах гулял кондиционированный ветер. Банковский город небоскребов, официозный и холодный, не принял «Альфу». Слишком торопливо смотрели полотна служащие балков и страховых контор. А ведь выставка вселяла душу в этот холодный мир урбанизма, звала к единству человека и природы.
Разные мысли навевают воспоминания о художниках, вернисажах, холстах…
Все тот же серебряный перезвон колокольчика. На пороге — сам хозяин. Голубая куртка. Внимательный взгляд. Мягкая застенчивость. Мы одни в комнате, наедине с этим синим миром.
— С чего начинается моя живопись? С внутреннего равновесия. Когда оно есть, посторонние раздражители на меня не действуют. Я их просто не замечаю, живу в мире, который рождается на холсте. Если есть равновесие внутри, могу писать где угодно. Зачем большая студия? Нужен холст и несколько квадратных метров пространства. Главное — знать, что пишешь.
Это звучало как внутренний голос, раздумья вслух, разговор с самим собой. Порой казалось, что художник и не замечает нас. Но это только казалось так. Он был умным собеседником. Говорил о детстве, странствиях, наблюдениях ярко, красочно и, когда не хватало слов, обращался к миру на холстах, его миру. В мягкой речи Суй Хо была доброжелательность, которой светились и его холсты.
Невольно вспомнились прочитанные где-то слова художника: «Моя живопись — это память, воспоминания о детстве». И я сказал ему об этом с надеждой услышать объяснение.
— Детство неисчерпаемо, — ответил Суй Хо и замолчал.
Я понял, что больше говорить на эту тему ему не хотелось. Помните, у Льва Толстого: «От пятилетнего ребенка до меня — только шаг. От новорожденного до пятилетнего — страшное расстояние».
Это была выставка работ последних десяти лет. Многое знакомо, но немало написано за последний год, в том числе и в бангкокской студии, куда художник уехал тогда, так и не дождавшись конца своей первой выставки в «Альфа-галерее». Облакам и воде художник остался верен. Больше стало работ лунных, космических — «Близнецы и луна», «Встреча в космосе». Словно расширились границы природы.
Но вот картина иная — «Попутчики». Он и она, бредущие неуверенно, не знающие, что впереди. Это случайные, вынужденные попутчики. Может быть, будут вместе, может — нет.
— Так же порой детей фотографируют (да и взрослых), — комментирует художник, — они случайно оказались вместе, вот их быстро собрали, раз-два-три — снимок готов, а они, может, больше и не увидятся.
Рядом с «Попутчиками» — «Девочка и ящерица». Девочка держит в руках геккона (в этих краях он известен под названием чичак). Без этой маленькой розоватой ящерицы невозможно представить вечер в сингапурском доме. Когда становится так тихо, что, кажется, все звуки уснули до утра, слышится вдруг скрипучая отрывистая мелодия: «чак, чак, чи, чак»… И маленькие существа начинают свои настенные игры. То они ловят друг друга, смешно виляя хвостиками, то стремительным броском настигают муху, то вдруг замирают, грациозно откинув хвост, и смотрят на вас большими печальными глазами с поволокой.
Поделиться книгой: