Помоги проекту - поделись книгой:
Первоначальный замысел был скромным. В начале шестидесятых годов власти искали способ разгрузить восточное побережье от непрерывно растущего потока машин. Подсчитали, что, вместо того чтобы идти традиционным путем — расширить дорогу, лучше потеснить море, что даст дополнительную площадь и для других целей. И вот в районе с отметкой «8¾ мили» по Ист-Коуст-роуд нарастили берег, осушив море, и заняли таким образом у него 16 гектаров. Эксперимент оказался успешным. И тогда решили предъявить морю «счет» посолиднее.
Началось наступление — долгое и упорное. По многокилометровому конвейеру с низких холмов Чанги двигалась срезанная экскаваторами бурая земля. Иногда эту землю перегружали с конвейеров на баржи и везли к месту назначения, потом долго утюжили катками. На отвоеванной площади строили жилые кварталы, школы, коммерческие центры, пляжи, парки. На новой земле, в новых домах уже живут люди, переселившиеся из старых домов на сваях, рыбацких хижин. На месте срезанных холмов появилось водохранилище — пополнились запасы драгоценной пресной воды. На бывшем морском дне растут деревья, пока маленькие, не успевшие пустить глубокие корни: плакучие казуарины, сладкие плюмерии, миндальные деревья, королевские пальмы. Появился здесь большой фруктовый сад, где со временем будет расти 20 видов местных деревьев — дуриан, рамбутан, мангостан, манго, авокадо, чику, помело (самый большой из цитрусовых), маболо («вельветовые яблоки»), чьи розовые плоды напоминают персик. Старожилы ворчат, что многие молодые сингапурцы не могут отличить маболо от мангостана, поэтому и возникла идея разбить сад — пусть новое поколение не забывает, как выглядят фрукты тропиков. У садовников много проблем. Ведь характеры у деревьев разные. Одно дело — неприхотливая папайя: и плоды дает быстро — через 10 месяцев, и сажать ее можно ближе к морю, другое дело — дуриан, который плодоносит лет через двенадцать и требует более сухой почвы.
Шло время. Своего сырья уже не хватало. Сингапурцы закупили миллионы тонн прекрасного светло-желтого песка у своего соседа, благо индонезийские острова рядом. Так что площадь острова увеличивается и с помощью экспорта. Появилась магистраль, которая связывает восточное побережье с западным, и большая ее часть построена на месте бывшего моря. Напротив Шэнтон-вэя, делового банковского центра, возникает Марина-сити, еще один город-спутник. Когда работы будут завершены (по планам — в середине восьмидесятых годов), площадь центральной прибрежной зоны увеличится розно вдвое. Так что Мерлайон, существо, стоящее на постаменте неподалеку от устья реки Сингапур, скоро будет видеть не только привычные корабли на рейде, но и огни города.
И еще один проект. «Разрушают, вырывают с корнем, сравнивают, расчищают — вот что круглые сутки делают тракторы, бульдозеры, другие машины там, где совсем недавно было самое любимое место отдыха сингапурцев. Ушли в прошлое милые дни забав и солнца.
Больше нет на карте малайского поселения Айер-Чемурох, дома для выздоравливающих, принадлежавшего детскому обществу Сингапура, дома Красного Креста для детей-инвалидов, школы Телок-Паку. На их месте — руины, пыль, грязь.
Но этот захватывающий дух сценарий — лишь прелюдия к футуристическому проекту. Для армии экспертов, инженеров, рабочих не остается времени для тоски. Они участвуют в гонке…» Эти строки принадлежат репортеру местной газеты Сони Япу. Так возникал новый аэропорт в Чанги, рядом с местечком Матаикан. Непросто создается новый Сингапур, и в динамичном поиске пространства люди теряют не только трущобы, но и прекрасные песчаные побережья, оазисы тишины.
Как видите, журналист, писавший по заданию редакции деловой репортаж о создании аэропорта, сумел почувствовать и передать эту противоречивую атмосферу. Не всегда сингапурцы сдерживают эмоции, как думают иные.
В 1981 году Международный аэропорт в Чанги начал действовать. Вторая полоса возникла целиком на месте моря.
Проект изменения восточного побережья далеко не единственный план увеличения площади острова за счет моря. Внушительно выглядят работы на западе: там появляются новые земли промышленного района Джуронг и портовых доков. На севере, в Сембаванге, где прежде была английская военно-морская база, наращивают берег для будущих судостроительных и судоремонтных предприятий.
36 квадратных километров земли море уже «подарило» Сингапуру, а что 6 процентов всей его площади. Лет через семь-восемь появится еще 20 квадратных километров земли, не временной, образующейся при малой воде, а постоянной. Придется вносить поправку в географические справочники — площадь Сингапура непрерывно растет. Море вызвало к жизни Сингапур и теперь уходит, чтобы дать ему новое жизненное пространство.
— Давно живете здесь, Ясин?
Добрые глаза его теплеют, когда он погружается в воспоминания.
— Больше года. Переехали из старого дома на сваях. Он стоит на дороге в аэропорт Пайя-Лебар. Там жили несколько поколений нашей семьи. Первым поселился мой прадед. Низкий дом, в окно заглядывают ветви сиреневых бугенвиллей, бросают тень кокосовые пальмы. Там я родился и вырос. Но к новому дому, как ни странно, привык быстро. Может быть, потому что близко море. Моя специальность — навигационная картография.
Ясин работает в картографическом отделе Управления порта. Это служба занята составлением расписания приливов и отливов, движения ветров, разработкой подробных карт вод, омывающих Сингапур. Безопасность мореплавания, улучшение условий судоходства в Сингапурском и Малаккском проливах — а на этих тесных морских дорогах никогда не бывает скучно — ради этого работают Ясин и его коллеги.
Вот дом, в котором живет Ясин, взгляните на его красочные балконы. Словно многорасовое сингапурское общество в разрезе: ярко-желтое изображение бога мудрости Ганеши на двери — здесь живут приверженцы индуизма: приторный запах ароматических палочек, маленький красный семейный алтарик с иероглифами — китайская семья; зеленая табличка с арабской вязью изречений из Корана — это мусульмане, скорее всего малайцы. Квартиры рядом, а еще недавно их обитатели жили порознь: в китайском городе, индийском квартале, малайском кампонге.
Когда сэр Раффлз планировал развитие Сингапура, он безукоризненно следовал имперской политике «разделяй и властвуй». Карта 1828 года подтверждает это. К северу от Стэмфордского канала (нынешний район Брас-басах) жили европейцы. На восток — арабское поселение. Сейчас здесь Араб-стрит. Еще дальше на восток кампонг, который предназначен для бугов. На запад от того места, где жили европейцы, административный и коммерческий центр (теперь Паданг, Сити-холл). Через реку жили чулия — индийцы-мусульмане с Коромандельского берега. На юго-запад — китайские кварталы. Южнее — малайский кампонг. Старая карта зафиксировала лишь первые штрихи расселения жителей Сингапура. Потом приезжали новые иммигранты, и люди селились только по расовому признаку. Свои ехали к своим. Более того, китайцы, например, стали подразделяться по диалектам. Гуандунцы жили в районе Крета-айер, фуцзяньцы — на Чайна-стрит и т. п.
Иммигранты в Сингапуре поселялись временно в дешевых одно- и двухэтажных домах, однако порой эти временные жилища становились постоянными. Добавили еще один этаж, пристроили каморку — глядишь, дом, рассчитанный на одну семью, вмещает десять. В колониальную пору семья занимала часть террасы, несколько семей делили иногда перегородками комнату, довольствуясь крошечным пространством; жили даже в дотах, оставшихся после второй мировой войны. Но и такой дом для этих людей был якорем; в Сингапур привела их невыносимая бедность на родине, однако якорь обрастал «ракушками», требовал чистки. Положение стало катастрофическим, особенно когда после войны население резко возросло.
А что же хозяева? Английские колонизаторы и не помышляли о создании элементарных жилищных условий для местных жителей. Функция Сингапура — торговля, а она шла успешно, единственное сырье — рабочая сила, и с ней было все в порядке. Так считали англичане. Между тем местный колониальный жилищный комитет свидетельствовал: в 1947 году 72 процента населения (940 тысяч) жили в центре на трех квадратных милях: 300 тысяч обитало в сердце города на тысяче акров. И прискорбный вывод того же комитета: «Сингапур страдает от болезни, имя которой — гигантомания. Создан хаотический мегаполис в результате беспланового роста. Поколения живут и вырастают в условиях катастрофических для здоровья и морали». Таково было наследство, которое получило правительство независимого Сингапура. Началось интенсивное строительство дешевых стандартных многоэтажных блочных домов. Появились округа (их еще называют соседствами), в которых постепенно строили магазины, рынки, школы, клиники, стадионы, общественные центры. Во многих соседствах возникали предприятия легкой промышленности. 15–20 процентов рабочей силы приходится теперь на жилые округа. Там, где три или более соседств расположены рядом, образуется городской центр, вокруг которого группируются универмаги, кинотеатры, банки, библиотеки. Массовая программа расселения создала элементарные условия жизни для многих людей. В подобных домах живет сейчас более половины населения Сингапура. И процент этот растет. К 1986 году, по официальным прогнозам, три четверти населения будет жить в современных домах.
В результате жилищной программы удалось до какой-то степени снять напряжение в сити. Занимая всего один процент площади, он давал работу тридцати процентам людей!
— Как живется на этажах? — спрашиваю Ясина.
— Далеко не все привыкают так быстро, как я. Нередко жильцы привозят в новый дом свой старый семейный промысел, старый уклад. Как-то соседи стали замечать на шестах, встроенных в один из балконов, слишком много белья. Скоро все выяснилось: жильцы устроили в квартире прачечную. И мои родители грустят по старому месту. Вспоминают, как после заката собирались под сенью кокосовой пальмы и вели долгие задушевные беседы — под кваканье лягушек и треск цикад. Вот и сейчас родители ушли к старым друзьям. Пригласили на традиционную малайскую свадьбу. Это редкость в новых районах. А сестренке здесь нравится больше: «Никто не мешает делать уроки…», а там каждый хотел общаться…
Кстати, насчет общения. Его, конечно, недостает в новых районах. Об этом говорят жители, пишет пресса. Опрос, проведенный властями среди населения многоэтажных домов, выявил такую закономерность: только семь процентов детей до 12 лет играют во дворе. Большинство приковано к квартирам. И еще любопытная цифра. 90 процентов опрошенных предпочитают жить не выше десятого этажа. А ведь практически во всех соседствах очень многие дома выше двадцати этажей. Живущие на одном этаже почти не знают друг друга.
— Едут в лифте, — огорченно говорил Ясин, — молчат. Чтобы не смотреть на соседа, разглядывают свои Ногти.
И вот сообщение прессы: «Шестилетняя девочка упала в канал — это случилось в жилом округе Макферсон. Толпа молча наблюдала, как хромой двенадцатилетний брат девочки пытался ее спасти. Он звал на помощь, но никто не прыгнул в мутные воды». Что это? Равнодушие?
Социологи отмечают рост преступности за последнее время. Особенно среди молодежи. И прежде всего в новых, только что возникших районах. Многие комментаторы склонны считать одной из причин этого явления быстрый распад традиционной семьи в условиях урбанизации. Этим они также объясняют и увеличение числа самоубийств, и значительное распространение наркомании среди молодежи.
В Сингапуре ищут разные способы борьбы с наркоманией. Так, в округе Марин-парэйд, том самом, что виден из окна квартиры Ясина, группа жителей совместно с местным отделением полиции организовали комитеты жильцов для разъяснения вреда наркомании. Депутат парламента от этого избирательного округа заинтересовался идеей, решил перехватить инициативу у полиции и возглавил движение за создание комитетов жильцов. Акция была успешной, и теперь комитеты организовывают по всей республике. Сфера их деятельности безгранична: беседы, концерты, спортивные состязания, кампании борьбы за чистоту. В их задачи входит и борьба с хулиганством, насилием и воровством в лифтах.
За короткий срок в Сингапуре произошло великое (по масштабам острова!) переселение людей. 80 процентов сингапурцев, живущих на четверти территории, можно смело квалифицировать как полностью урбанизированных. В данном случае маленькие размеры острова — преимущество. Сингапур, к счастью, лишен тех проблем, которые заботят его соседей: феодальных пережитков и аграрного перенаселения.
Незнакомцы, люди разных рас, привычек оказались вдруг вместе. Они не могут оставаться незнакомцами, иначе не будет общества, нации. Нужно преодолевать расовые барьеры
В предзакатные часы на площадке перед домом, где живет Ясин, собираются юные обитатели и азартно играют в плетеный ротанговый мяч. Это сепак-рага (сепак — пинать, рага — корзина), малайский футбол. В отличие от классического футбола здесь не нужно забивать голы. Традиционный смысл игры — как можно дольше не дать мячу упасть на землю. Можно касаться его любой частью тела, кроме рук (в этом сходство с футболом). Две команды по шесть-восемь человек располагаются по кругу. Игрок не может касаться мяча больше трех раз подряд. Побеждает та команда, которая продержит мяч в воздухе дольше противника или нанесет большее число ударов.
Те, за кем я наблюдал, играли в модернизированную игру, более популярную в наши дни, — сепак рага джаринг. Две команды по три игрока разделены сеткой (джаринг). Правила игры очень напоминают волейбольные, в том числе и счет: игра до пятнадцати очков.
Традиционную игру жителей малайских кампонгов здесь, в новом районе, полюбили и выходцы из Пенджаба («Посмотрите на этого сикха в малиновом тюрбане! Он лучший игрок в нашей округе», — комментирует Ясин), и китайцы, и тамилы.
Индийская традиция украшать себя гирляндами из жасмина и роз по торжественным случаям находит приверженцев и среди неиндийцев. Правда, гирлянды плетут чаще из орхидей — это уже сингапурская поправка. Китайский обычай дарить на традиционный Новый год по лунному календарю красные пакетики с деньгами детям и одиноким родственникам постепенно начинают заимствовать представители других общин. Растет число смешанных браков. И хотя в обществе еще не изжиты центробежные тенденции, первые признаки преодоления общинной обособленности ощущаются здесь, в новых кварталах.
— А знаете, почему в сепак-рага так любят играть перед закатом? — спрашивает Ясин. — Ротанговый мяч символизирует солнце. И вот люди не хотят, чтобы оно уходило…
Рядом с домом, в котором живет Ясин, по новому, только что проложенному шоссе со звучным именем Бедок-хайвэй шли грузовики, бетономешалки с непрерывно вращающимися барабанами; по конвейеру, то пропадая под мостом, то снова появляясь на горизонте, двигалась бурая земля туда, где только что было море.
А с моря дул ветер, он приносил с собой крепкий запах рыбы и водорослей, радостное ощущение прохлады… Стояла пора летних муссонов.
Зов Шармы
И окунаться в неизвестность,
И прятать в ней свои шаги…
Наверное, все-таки во всем виноваты эти липучие строки: «В знойный день жди любых неожиданностей…»
Накануне был долгожданный вечер в уютной голубой аудитории Национального музея. Поэты читали стихи о детстве, когда «молодой месяц казался колыбелью, а полная луна напоминала доброе лицо бабушки», о музыке этого непостижимого оркестра керончонга, «подобной бурной реке, которую не перейдешь вброд», о рикше, что «медленно катит свои печали по улице в тщетном ожидании пассажира», о рыбаках, что чинят старые сети под тяжелыми лучами солнца, а «рыба все дальше уходит вместе с морем, постепенно уступающим берегу»…
Стихи были разные, но почему-то из многих других запомнились именно эти, не отпускают, стучат в висках: «В знойный день жди любых неожиданностей…»
Артур Яп, строгий педант, никак не внушал мысли о неожиданном, неизвестном. Я был знаком с его графикой: геометрические композиции, линии, квадраты.
Человек в урбанистическом пространстве, в тисках современного города. Такой же представлялась его поэзия — логически стройные, выверенные фразы. И вдруг эти строки…
Раннее воскресное утро, еще хранившее в себе остатки ночной прохлады, застало меня на рынке Каданг-кербоу в районе Серангун, на юго-востоке Сингапура. Был канун дипавали, праздника, может быть, самого любимого индийцами. Почему дипавали? Дипа — это маленькие плошки из обожженной глины, которые наполняют кокосовым маслом и зажигают в честь жены Вишну — Лакшми — богини счастья. Вали — ряды, вереница. Вереница огней — вот что такое дипавали. По поверью, Лакшми возвращается на землю только на один день, чтобы принять благодарение. В этот день дома индусов уже несколько тысячелетий — светятся. На стенах, верандах, террасах, крышах — всюду огни. Теперь электрическими лампочками заменили глиняные дипа, и уже нет того густого облака дыма, которое поднималось над городом в полночь, когда гасли огни. Но каждый уважающий себя индус всегда зажигает хотя бы один масляный светильник, чтобы не нарушать традицию. В этот день все должно быть чистым, как никогда. В знак особого расположения к богине Лакшми истые индусы, перед тем как принять ванну, смазывают голову специальным маслом. Полное очищение.
Пол расписывают орнаментом из цветной пудры. В укромном месте стоят глиняные фигурки Лакшми и Ганеши. Сначала следует подношение Ганеше — рис, сладости, орехи, бетель, сахарные игрушки. Получив его согласие, одаривают Лакшми. Как только заканчивается ритуал, весь дом вспыхивает — зажигают дипа, свечи, электрические лампочки. Ожерелье огней — это и есть Серангун-роуд в день дипавали. Все двери и окна распахнуты — пусть Лакшми знает, что ее ждут, она желанна, пусть не проходит мимо. Родственники, друзья, знакомые заходят в гости друг к другу отдать должное убранству и угощениям.
Религиозные истоки этого праздника с годами стерлись в памяти людей, да и легенд слишком много. Одни считают, что этот праздник посвящен Раме, седьмому воплощению Вишны, другие убеждены, что дипавали символизирует победу Кришны над свирепым, безнравственным и сильным царем Наракасурой. Он имел гарем, в котором было 16 тысяч наложниц, даже дочери богов не могли спастись от этого демона. Поэтому великой радостью для всех была победа Кришны. Такую историю рассказал мне индиец Раджагопал, с которым я встретился в доме моего друга, где в этот вечер огней собрались люди разных рас и народностей, что давно стало сингапурской традицией. Пусть не только индусы приобщатся к дивапали! «А ведь мое имя имеет самое прямое отношение к этому празднику, — заметил Раджагопал. — В переводе оно значит „предводитель пастухов“ или „царственный пастух“. Если увидите на старой индийской миниатюре молодого пастуха, который играет на флейте и на звуки ее бегут коровы с расширенными ноздрями и вздыбленными хвостами, это и есть Кришна, победивший злого демона». Раджагопал — одно из самых популярных индийских имен в Сингапуре (раджа — царь) — Раджалингам, Раджаманикам, Раджасингам, Натараджан, Саундарадж, или просто Радж.
Итак, рынок Каданг-кербоу. Раннее утро, канун дипавали.
«Давление высокое, пульс учащенный» — такой диагноз давно уже поставили Сингапуру те, кто почувствовал его ритм. Каждый миг город проживает слишком быстро, трудно понять его стиль, еще труднее ощутить себя частью этого мира и сохранить его в памяти. Поэтому я так любил предзакатные минуты, когда солнце теряло свой блеск, а в воздухе разливалась благоуханная и густая синева. Потому любил и предрассветную пору. Редкие мгновения тишины, когда можно остановить время, когда город был самим собой и мог предъявить незнакомцу свои черты.
Старая китаянка, высохшая, как лепестки бессмертника, опрыскивала цветы — орхидеи, гвоздики, хризантемы, «клешни омара» (есть такие красные цветы с глянцевыми темно-зелеными листьями и бледно-розовым кокетливым султанчиком). Скрипнула тележка — это старый индиец везет на свое место в глубь рынка разноцветные ткани; разложит он товар, сядет на крошечную скамейку и будет читать газету, бросая неуловимые взоры на проходящих (может, покупатели?). Веселый малаец, мурлыкая песенку, ловко орудовал парангом. Рядом с ним росла гора очищенных кокосовых орехов.
Не переставал удивляться: сколько же дарит людям кокосовая пальма! Вот она растет на побережьях, вцепившись миллионами корней в землю. Вот взметнула свою крону в саду или у дороги. Впрочем, у дорог пальм почти не осталось, слишком много мотоциклистов носится по сингапурским магистралям, и, хотя все они в шлемах, кокосовый орех, упавший на голову, не сулит ничего хорошего. Потому уступают пальмы место уличным электрическим фонарям; говорят, их уже 60 тысяч в Сингапуре. Если и сажают пальмы вблизи дорог, то скорее королевские, они ниже, да и плодов у них нет. Встречаются здесь и пальмы путешественников, напоминающие распахнутый веер, отчего, по-видимому, их часто путают с веерными пальмами, хотя деревья эти относятся
Хотя и меньше стало в Сингапуре кокосовых пальм, но весь образ жизни по-прежнему с ними связан.
Каждое утро в саду соседнего дома раздавались сухие звуки «кокосовой» метлы — являлся садовник в неизменной зеленой фетровой шляпе и с сигаретой во рту. «Меня не покидает ощущение, что здешняя погода — это несостоявшаяся осень», — сказал как-то мой друг, довольно долго проживший в Сингапуре. На редкость верный образ. Но бывает и так: подведет северо-восточный муссон, уйдет немного раньше — и воцарится осень. Каналы пересохли, сухо, ветрено. В такие дни «кокосовая» метла садовника едва справляется с багряными и золотыми листьями. Сделана она из прожилок листьев кокосовой пальмы. Короткие прожилки могут служить палочками для эскимо, из тех, что подлиннее, делают временную клетку для птиц или для кур, когда их везут на базар.
Ну а сами листья? Сверните их в плотный ролик — получится музыкальный инструмент наподобие рожка, любимая игрушка детей в кампонгах. Там же, в деревне, пучок сухих листьев ночью служит прекрасным факелом. Утверждают, что это самый безопасный светильник.
Если вас пригласили в малайский дом, то, наверное, угостят блюдом отак-отак (фаршированной рыбой в остром соусе, завернутой в свежие листья кокосовой пальмы; когда все это варится, листья сообщают рыбе тонкий аромат). Чем же погасить пожар во рту, вспыхнувший от приправ и специй? Хозяйка с улыбкой вручает вам пиалу с саговой кашей, погруженной в кокосовое молоко и коричневую сахарную патоку, Удивительное блюдо — вроде тянучки, что в детстве готовила мама.
Коричневый кокосовый сахар называется «гула-малакка» («малаккский сахар»). Это сок, полученный в момент цветения пальмы, который долго варят.
В жаркий день сок молодого ореха прекрасно утоляет жажду. Резким ударом паранга продавец срезает верхушку, опускает в отверстие соломинку. Затем орех рассекают на две половинки, и вы едите сочное белое «мясо», напоминающее желе. Из оболочки кокосового ореха получают волокна, идущие на веревки и циновки. Когда закрываются ставни лавок и складов, люди в белых дхоти (кусок полотна, обмотанный вокруг бедер) устраиваются спать на циновках из кокосового волокна. Из скорлупы кокосового ореха получается отличный древесный уголь, на котором жарят сатэ. Скорлупу кокосового ореха используют в качестве ковша или кружки. Прежде была такая мера — чупак — половинка кокосового ореха. Как верны строки:
Смотрю на малайца, который артистично сортирует кокосовые орехи и, мнится мне, следит за тем, чтобы не упустить тот самый, редкий, без ростков. Малайцы называют его «келапа-бута» — «слепой кокос». Он содержит внутри мягкий белый камушек, которому приписывают магические свойства. Было время, когда его ценили выше драгоценных камней. Его носили как талисман на теле, в кольцах, в оружии. Смотрю на парня, а в памяти возникают звуки…
Бьют барабаны, жалобно завывают флейты, охрипшие голоса скандируют: «Вэль-вэль!» («Победа!») И вот уже в который раз слышится треск разбиваемого кокосового ореха. Здесь, на Серангуне, в храме Перумаль, посвященном Вишну (Перумаль — одно из имен Вишну. «Перум» — «большой», «великий», «аль» — «персона», «человек»), начинается путь бичевания длиной в несколько километров. Но вначале утром во дворе храма на избранных фанатиков, которые постились целый месяц — только одно вегетарианское блюдо в день, — под священным деревом боа надевают металлические каркасы — кавади. Протыкают тело острыми металлическими спицами, но так, чтобы не пролить ни капли крови. Кавади декорируют цветами, гирляндами, фруктами, павлиньими перьями. Именно на павлине путешествовал бог Субраманиам. А это день, когда по велению Шивы Субраманиам (у него много иных имен — Муруган, Велан, Кумаран, Шанмуган, Кандан и другие) побеждает силы зла, добро и доблесть торжествуют, и вот благодарные индусы несут кавади, пронзают свои тела серебряными крючками с нанизанными на них маленькими лимончиками — символом чистоты. Одни фанатики сменяют других, и поздним вечером звучит финальный аккорд тайпусама в храме Четиар на Танк-роуд, воздвигнутом в честь Субраманиама. Появляется бронзовая статуя Субраманиама на серебряной колеснице. Ее сопровождает торжественная процессия под звуки музыки в дыму благовоний. И снова среди других звуков слышится треск разбиваемого ореха. Таков венец тайпусама. Случается это в месяц тай (конец января — начало февраля), когда полная луна встречается с самой яркой звездой Пусам. Потому и назван праздник — тайпусам.
А однажды звуки разбиваемых кокосовых орехов в храме Перумаль прозвучали совсем по другому случаю. Красочная свадебная процессия — мужчины в белых пиджаках и дхоти, женщины в ярких сари — остановилась у входа. Жениха сопровождали шаферы — холостяки из родни будущей жены — и три матроны с подносами. На одном — фрукты, на другом — малиновое сари и золотая цепочка, на третьем — три очищенных кокосовых ореха. У входа в храм один из шаферов нанес желтую куркумовую пасту на лоб жениха. Затем священник повязал шнурком его палец. И жених стал участником брачной церемонии.
Появляется невеста, скрытая от посторонних глаз вуалью, в сопровождении родственницы жениха. Суженые садятся на низкие скамеечки перед священным огнем. Тогда и раздался треск первого кокосового ореха. Его разбил родственник жениха. Священник повязал шнурком палец невесты, — и она теперь участница церемонии, вот он вручил ей цветы арековой пальмы и фрукты. Мгновение — и она передает их жениху. А это значит, что отныне она переходит в новую семью. И тогда разбили второй кокосовый орех.
Жених вручает невесте малиновое сари. Она удаляется, чтобы через несколько минут предстать в новом наряде, а пока гостей угощают шафрановым рисом. Приближается самый торжественный момент. Вернулась невеста, падает вуаль и золотая цепочка, подарок жениха, уже обвивает смуглую шею. Молодые обмениваются гирляндами из цветов жасмина. В этот миг слышен треск третьего расколотого ореха.
Может быть, я еще долго простоял бы около малайца и, кто знает, стал бы свидетелем того, как он, счастливец, найдет свой слепой орех с магическим камнем, но легковейный ветерок донес до меня пряное дыхание. В нескольких шагах я увидел тамила в желтой батиковой рубашке. Гибкими, артистичными движениями пальцев он размешивал специи. Подносил оранжевую массу к носу, вдыхал завораживающий аромат, слегка покачивал головой, то ли с сомнением, то ли с удовольствием, и вновь продолжал манипуляции.
— Кари, мадрасский вариант, — бодро сказал тамил. В щелкающих звуках его голоса, в загадочной улыбке был призыв прикоснуться к тайне.
Вы думаете, кари — это жгучая острота? Может быть. Но это еще не все. Кари — это бесконечность. Кто-то сравнил хороший кари с шуткой. Пряной, острой, порой умеренной, но всегда уместной. Эта непостижимая индийская приправа состоит из множества специй, само упоминание о которых воскрешает в памяти прочитанные в детстве книжки о колониальной торговле пряностями, средневековых докторах из Салерно, восклицавших: «Разве может умереть человек, вырастивший шалфей в своем саду?!». Эти врачеватели были убеждены, что шалфей улучшает память и обеспечивает долголетие. В средние века люди грезили пряностями, ренту и налоги платили порой перцем, за фунт имбиря можно было купить овцу. Лондонским портовым грузчикам зашивали карманы, чтобы не было у них соблазна похитить вожделенные специи.
Индийский кари известен уже несколько тысячелетий. Само слово «кари» на тамильском значит «соус». У каждого свой вкус. Но, как правило, североиндийский кари суше, южноиндийский — более жидкий, прежде всего из-за добавления кокосового молока. Правда, и здесь могут быть зарианты. Так, например, в штате Керала, где кокосовых пальм куда больше, чем в Мадрасе, в кари добавляют много кокосового молока.
В Мадрасе его частенько заменяют луком.
Дилетанты думают, что если есть специи — чили, красный стручковый перец, пришедший в эти края из Латинской Америки (само слово «чили» — ацтекское), куркумовый корень, кардамон, мускатный орех, черный перец, корица, тамаринд, шафран, тмин, то, стоит их смешать, получится порошок кари. Просвещенные люди знают, что нет двух одинаковых кари. Даже цвет разный — янтарный и буйно-красный, оранжевый и желтый. Одно дело кари для рыбы и совсем другое — для курицы.
Тамил был приветлив, разговорчив. Он перечислил все составные части своего мадрасского кари. Сообщил, кроме всего прочего, и лечебные свойства специй. Кардамон, например, обладает антисептическим действием, имбирь — ветрогонным, куркума незаменима против укусов пиявок, а листья тамаринда, оказывается, способствуют чистоте голоса, и поэтому их жуют певцы перед концертом. А вот местный кари, его называют малайским, иной. Здесь используют корень голубого имбиря, лимонное сорго, малайский орех буа-керас.
Тамил был откровенен, но до той самой черты, где кончалось гостеприимство и начинались профессиональные секреты. Таков Сингапур. Вы можете годами пить чай в маленькой чайной, и хозяин давно уже вместо обычного стакана с поклоном подносит вам роскошную чашку, расписанную драконами. Но если дорогой гость спросит о рецепте чая, ответ будет скупым и прохладным: все дело в дозе, сэр. Тамил не был исключением.
— Все дело в дозе, сэр, — обнажил он ослепительные зубы, и его влажные глаза на миг стали лукавыми, — все дело в дозе… Впрочем, зайдите в вегетарианский ресторан «Комала Вилас», здесь за углом. Они покупают мой кари. Там вы попробуете овощи на банановом листе, но только обязательно ешьте руками. Сначала вы вдыхаете аромат кари, потом слышите мягкий шелест бананового листа, потом запоминаете взглядом, осязаете пальцами, ртом, языком — ничего постороннего не должно быть. Тогда вы почувствуете вкус, ощутите гармонию.
Он так и сказал «гармонию» и продолжал свое колдовство.
Рынок уже расцветал, ошеломляя бурей красок, запахов — кислых, сладких, острых, — как и подобает ошеломлять уважающему себя восточному базару, тем более что расположен он в районе, который здесь зовут Маленькой Индией.
Долгие годы люди, приезжавшие в Сингапур в поисках капризной удачи, смотрели на него как на временное пристанище. Все чувства их были там, за горизонтом, в странах, где они родились. Только бы скопить немного денег, послать родным, потом вернуться на родину, а если не вернуться, то думать о ней как о самом желанном. Теперь времена другие. Большинство жителей республики родились в Сингапуре, и молодое поколение все чаще называет себя сингапурцами.
Нация только складывается из пестрого смешения языков, обычаев, традиций, мироощущений. Плавильный котел — это один из ярлыков, которым наградили Сингапур.
Сплавление разных культур — процесс долгий. И многие считают, что, может быть, искусственный. Пусть будет многоголосым хор — вот и звучит в разных уголках острова то одна, то другая мелодия громче других.
На Серангуне ведущая мелодия — индийская, хотя и здесь отчетливо слышны другие напевы. Есть такая сингапурская шутка. Как быстрее всего попасть в Индию из Сингапура? Морем — путь долгий. Самолетом — до Дели не больше шести часов. И все-таки есть самый короткий путь — пешком до Серангун-роуд.
Побродите по этой улице, смешайтесь с толпой, окунитесь в путаницу переулков, которые убегают вглубь и вновь выныривают на главную улицу, и вы услышите эту мелодию. Ошеломит смешение сладкого запаха розовой воды и жара горячего топленого буйволиного масла, терпких сандаловых благовоний и приторного ладана. Дуновение ветра — и возбуждающе пахнуло камфорой — это какой-то истый индус зажигает перед бронзовой фигуркой Ганеши, стоящего на маленьком домашнем алтаре, кристаллики камфоры вместе с ароматическими палочками. Ганеша вездесущ. Он всюду, где многолюдное торжество. Божество с туловищем человека и головой слона — сын Шивы и Парвати, повелитель ганов, служителей Шивы. Б сознании индуса это мудрый бог. Приступая к любому делу, его, покровителя добрых начинаний, зовут в помощники. Говорят, с особой симпатией он относится к путешественникам и купцам. И потому нередко Ганеша — даритель — несет в хоботе кошель с золотом.
Индусы привезли сюда пантеон своих богов. Вишну, Шива, Индра, Ганеша хорошо освоились на сингапурской земле, как некогда бразильская гевея прижилась на чужой для нее красной латеритной почве.
Большинство индийцев исповедует здесь индуизм шиваитского толка. Вот почему храмы, посвященные Шиве, его жене и детям, куда многочисленнее, нежели те, которые воздвигнуты в честь Вишну и его воплощений. Среди тамилов, выходцев из Южной Индии (а они составляют 63 процента местного индийского населения), распространен культ Шивы. Вишну более популярен на севере Индии. Сингапур вносит свои поправки в классику. Легенда гласит: когда Парвати сказала Ганеше, что пришла ему пора жениться, он ответил, что хочет жену, похожую на нее. Парвати посоветовала сыну ждать у скрещения двух дорог, где больше шансов встретить свою избранницу. И потому храмы в честь Ганеши по традиции сооружают у перекрестков, но сингапурские архитекторы не всегда следуют традиции, и возникают храмы, зажатые между зданиями. Все тот же земельный голод.
Почему в дни тайпусама поток фанатиков зарождается в храме Перумаль? Ведь Вишну не имеет отношения к главному виновнику торжеств — Субраманиаму. Оказывается, (некогда под священным деревом боа стояла статуя Ганеши, старшего брата Субраманиама. А кроме того, был в этом храме человек, с которым никто не мог сравниться в искусстве надевания кавади на тела фанатиков.
Текут по Серангун-роуд потоки людей. И звучит в этом потоке какая-то своя неторопливая мелодия, отличная от суетливой нервозной музыки припортовых районов с их бесконечными менялами и зазывалами.
Здесь чаще, чем где-либо, можно встретить мужчин в белых дхоти и женщин в сари всех возможных и невозможных оттенкоз и переливов. Словно взмах павлиньих крыльев! Мелькнет тюрбан сикха, малиновый, бежевый, белый. Если повезет, вы встретите в толпе ортодоксального приверженца джайнизма. Рот его закрыт повязкой: вдруг влетит насекомое, а согласно этому религиозно-этическому учению, любое живое существо, растения и даже камни обладают душой, и нельзя им нанести вред. Строга заповедь ахимса: не есть мяса, не причинять ущерба растениям и потому избегать клубней и плодов, содержащих много семян, не есть того, что простояло ночь — вдруг в пищу проникло какое-нибудь летающее или ползающее существо?
Здесь зубы красны от бетеля, а руки желты от кари, без которого не обходится ни один обед индийца.
В лавках, спрятавшихся в нишах домов, продаются шелк, такой тонкий, что кажется нереальным, муслин, батик, кашмирские шали, светильники из бронзы, серебряные ножные браслеты, звук которых напоминает звон кусочков льда в чанах с апельсиновой водой, когда торговец везет их на тележке.
Вот на углу сидит на крошечной плетеной табуретке седой старик в сандалиях на каучуковом ходу. По-доброму блестят темные глаза. Перед ним деревянная скамейка, на ней пластиковые ящики с поджаренными засахаренными орехами — арахис, кешью, миндаль. Старик полон достоинства, не ловит покупателей и, когда их нет, времени даром не теряет. Из старых журналов делает маленькие кулечки, в которые насыпает орехи. Эта традиционная профессия продавцов орехов тоже пришла в Сингапур из Индии. Там их зовут «кадалей», что на тамильском означает «арахис», хотя продают они и пирожки со специями.
В Сингапуре старики торгуют только орехами, их именуют «качанг-путэ» — в дословном переводе с малайского «белые орехи».
Текут потоки людей по Серангун-роуд. Кто они? Представители дравидийской этнолингвистической семьи — телугу, малаяли, но больше тамилы — звучит булькающая речь. Встречаются и североиндийцы — гуджаратцы, синдхи, бенгальцы, хиндустанцы. Их тут куда больше, чем в соседней Малайзии.
Поделиться книгой: