Помоги проекту - поделись книгой:
Бывают мгновения, когда вам кажется, что все здесь не просто индийцы — все приверженцы индуизма. Но не торопитесь с выводами. Если у вас хороший слух, вы услышите и другие звуки. Гортанная песня муэдзина зовет мусульман к молитве, звоночек буддийского жреца приглашает верующих в храм. Сингапур — это сумма контрастов, которые словно смешались в густом, вязком воздухе. Он, кажется, соткан из намеков. Неуловимость ему свойственна. Помню, как однажды в крошечной кофейне на Серангуне в час полуденного зноя, когда звонкие процессии в праздник тайпусам сменяли друг друга, я безуспешно расспрашивал хозяина о деталях этого праздника. Ответы были односложны. Куда больше знаний он обнаружил о только что отшумевшем хари райя пуаса — празднике окончания мусульманского поста. Он и оказался мусульманином-малаяли. Предки его приехали в Сингапур из Малабара, и их называют здесь мопла. Имя его — Шах-Джахан — напоминает одну из страниц истории Индии, когда правили ею Великие Моголы. Так звали падишаха, приказавшего построить в честь любимой супруги Мумтаз мавзолей Тадж-Махал — восьмое чудо света.
Когда в предзакатные минуты покоя багряным глянцем вспыхивают окна, на смену бурным ритмам джазов приходят протяжные звуки раковины, согретой дыханием играющего. Эти записанные на пленку мелодии напоминают слушателю о самом древнем инструменте, которым индусы встречают и провожают солнце. Жалобные стоны ситара, классического струнного щипкового инструмента, сменяются виртуозными ритмами барабана мриданга. Бесконечные импровизации. Музыка ночи — так назвал ее Рабиндранат Тагор.
В «Комала Вилас» я не попал — «в знойный день жди любых неожиданностей».
Вышел на улицу — словно окунулся в неизвестность.
Знаете, что такое тропический зной? Отвесное солнце, небесная звенящая лазурь. Томление жаркого воздуха. Древние греческие философы называли тропический пояс «опаленным» и на картах писали: «область необитаемая вследствие чрезмерного жара». И хотя позднее предрассудок этот был развеян, люди узнали, что понятия «тропический» и «жаркий» не всегда совпадают, в полуденные часы вспоминаешь греков.
Текут потоки людей. Очертания теряются. В мареве люди растекаются по переулкам и снова возникают. А может быть, это уже другие? Вот то самое оранжевое сари, тот самый белый саронг, тот самый темно-синий сонгкок. Но куда же это все исчезло? Пот застилает глаза, воздух струится, и все эти сари, саронги, сонгкоки двигаются от центрифуги, выжимающей зеленый сок сахарного тростника, к тележке, где продается сарабат-сусу — имбирный напиток с молоком: в знойный день нет ничего лучше.
Подхваченный потоком, я медленно брел по горбатым улочкам и переулкам, время от времени бросая взгляд на их названия. Хинду — это понятно, вполне в стиле Серангуна. Но почему Китченер, Марна, Сомма? Кому пришло в голову воскрешать в памяти лица и события первой мировой войны, в которой Сингапур не участвовал? Так я вышел на улицу Петэна (уж не тот ли маршал, который сдал Францию Гитлеру?). Но это уже события второй мировой войны. В ней Сингапур участвовал вынужденно и в результате на три с половиной года перестал быть Сингапуром. Оккупировавшие его японцы дали стране имя Сёнан (Просветленный юг). Так почему все-таки Петэн? Вижу даосский храм. Благостно пахнет свечами. Тихо струится синий дымок ароматических палочек. На алтаре традиционные приношения — яблоки, мандарины, апельсины. Храм обещает прохладу и неожиданность. Я готов войти под его своды, как вдруг…
Эти звуки возникли именно вдруг. Их не было. Только зной и шарканье сандалий обрызганных солнцем людей.
И вдруг на негромкой ноте возник звук. Он рвался куда-то, то ли плакал, то ли смеялся. Скорее плакал. Потом сменился хриплым клекотом и пресекся. Еще мгновение — и взорвалась пронзительная трель. Подхватила оборвавшуюся мелодию. Зазвенел многоголосый хор. И снова тишина. Потом отдельные трели, словно журчал ручей.
Завернул за угол и оказался на зеленой поляне. Ажурное дерево «пожар леса» роняет яркие цветы. И они падают, падают… Красный медленный дождь. Везде клетки с птицами. Одни на металлических крюках подвешены к ветвям, другие стоят на траве.
Люди смотрят с балконов, прогуливаются среди клеток; вечно спешащие мотоциклисты, гроза сингапурских пешеходов, вынырнув из переулка, гасят скорость. Голосов людей почти не слышно. Только обрывки неспешной беседы в шелесте падающих лепестков. Все настроены на тишину, такую драгоценную в этом городе (по данным Гонконгского университета, Сингапур занимает второе место в мире по шуму, уступая лишь Гонконгу). Тут было царство птиц.
Еще одна из сингапурских загадок: тропики, почти экватор, а птиц мало. В саду дома, где мы жили, пела по утрам золотая иволга. Изысканно утонченное пение, напоминающее звуки флейты. Шуршали листвой какие-то другие невидимые птицы… Птичий парк раскинулся на склоне холма, среди промышленных предприятий, где собраны птицы со всего света, даже перуанские пингвины живут в кондиционированной обители и дают потомство. Но все-таки это скорее аттракцион. Куда делись птицы?
Сингапур — классический пример всестороннего вмешательства человека в природу. Земельная жажда. Как ее утолить? Рубили джунгли — возникали плантации перца. Срывали холмы, засыпали ими болота — появлялись промышленные предприятия. Мангровые заросли уступали портовым причалам. Исчезают болота — пропадают болотные птицы. Тяжело птицам, питающимся падалью. Сингапур, известный своей чистотой, не для них. Яванский воробей, привыкший воровать пищу там, где она плохо лежит, после того как стало появляться больше современных домов (да и в старых традиционных жилищах стали бережнее хранить пищу), практически исчез. А скворцы приспособились. Своими острыми длинными клювами достают пищу из щелей домов. Некоторые птицы пытаются адаптироваться к новым условиям. Один ученый уверял, что скоро должна появиться в предместьях синица, жившая в манграх. Просто изменит свои привычки. Малиновка, черно-белая птица с громким свистом, в свое время приспособилась к жизни в кампонгах и на фермах, но те стали исчезать. И адаптация обернулась для малиновки трагедией, а ведь птица эта так близка к человеку.
Ученые считают: Сингапуру вообще не повезло с птицами. В данном случае роль перекрестка не в его пользу. Главные пути миграции птиц в этом районе идут вдоль восточного и западного побережья Малаккского полуострова, минуя Сингапур. В шестидесятых годах провели такое обследование. В большом, удачно расположенном сингапурском саду полтора года наблюдали за пернатыми. Обнаружили 48 видов, из них только 30 местные породы и регулярные визитеры. В куда меньшем по площади саду Ибадана (Нигерия) было зарегистрировано 102 вида, из них 73 — постоянные жители. Как видите, Африка птицам милее. Правительство республики предпринимает решительные меры по спасению окружающей среды в Сингапуре. Перспектива каменных джунглей никак не устраивает. Сингапурцу могут снизить подоходный налог, если авторитетная комиссия установит, что деревья в его саду хорошо видны со стороны дороги, а изгородь не мешает прохожим любоваться садом. Сингапур — одно из немногих мест на земле, где человек может быть строго наказан за то, что повредит дерево. Нельзя цементировать почву в радиусе двух метров от верхней части корня. Иначе дерево задохнется без воды и воздуха.
И все-таки деревья рубят.
«Я дерево. В центре города Завтра меня срубят. Город растет. Я старею. Непросто быть деревом в динамичном городе…» — говорится в одной современной поэме.
День посадки деревьев в ноябре стал национальной кампанией. В этот день появляются 50 тысяч саженцев на сингапурской земле. И среди них особенно любимые птицами джамбу-лаут с широкими листьями, дающими хорошую тень, и тембусу, статное симметричное дерево с могучей кроной и ароматными кремовыми цветами. Пернатые возвращаются. Но долог их путь. И потому скорбные ноты тоски по птицам все еще звучат в прозе, поэзии, живописи.
«Сезон без птиц» — так назвал свое полотно Томас Ёу, один из лучших художников Сингапура. Щемящая картина. Река, деревья, белая лодка. Серо-розовый туман. Оглушительная пустота одиночества — вот как выглядит этот сезон без птиц. Поэт Онг Теонг Хан грустит о той недавней поре, когда полет синего зимородка в пурпурных лучах заката так радовал людей на побережье Чаиги. Теперь здесь аэропорт.
Любопытно, что даже птицу, возведенную в ранг национальной «ланг-лаут» — так на малайском зовут морского орла с белой грудью, — редко встретишь в сингапурском небе.
— Господин Тан опять повысил цену на кузнечиков…
— Самая целебная роса в пять утра…
— Какой диагноз? Острый сердечный приступ…
До моего слуха долетали обрывки фраз людей, сидевших за столиками и неспешно потягивавших пахучий черный кофе. Каждая фраза ясна, а все вместе — абсурд. Это определенно какой-то масонский клуб, подумалось тогда. Здесь мне делать нечего. Без пароля не будет и отзыва. Невысокий человек в бордовой рубашке отделился от кофейного столика и направился ко мне.
— Интересуетесь нашими питомцами? — ироничный прищур глаз, легкая полуулыбка выдавали в нем жизнерадостного, любящего компанию человека.
— Видите эту маленькую бежевую птицу с серыми полосками? Мербок, из породы голубиных. Обидеть ее — преступление. Ведь она приносит счастье. В старом малайском кампонге случился как-то страшный пожар. Все дома сгорели, а один остался — тот, на крыше которого поселился мербок. Мне по душе эта история. Если и легенда, то красивая. Ужасно, когда предрассудок губит живое. Знаете, почему в нашей округе истребили всех воробьев (это воспоминание детства)? Считалось, что они приносят в дом болезни. До сих пор это суеверие, к сожалению, живо.
Так у клетки с мербоком состоялось наше знакомство. Сначала человек в бордо приоткрыл частичку заветного, а потом назвался: «Онг, работаю в судоходной компании» — и снова о птицах.
— Мербок — баловень судьбы. Смотрите, как он тянется к нам. Созсем ручной. Чувствует любовь человека. Птичка рождается с хорошим музыкальным слухом. Все, что человек должен сделать, — добавить тональность к этому мягкому влажному воркованью. Эксперты считают, что песня мербока — композиция, состоящая из фраз, каждая из которых произносится с интервалами в три-четыре секунды. Голоса у них разные: тенора, альты, сопрано.
— А вот другая птица. — Онг подводит меня к бамбуковой клетке с вкраплениями из слоновой кости.
Красные виски, кокетливый черный хохолок, некая отрешенность в позе.
— Это джамбуп, по-малайски — плюмаж. Весьма аристократичен. Мы зовем птицу дэнди. Известна она и под другим именем — птица-папайя. Очень любит этот фрукт.
— А кузнечики? — вдруг вспомнил я ту магическую фразу.
— Кузнечики — любимая пища шармы. — Онг оживился. Ему вообще нравилась роль представителя этого птичьего (или кофейного?) клуба. — Шарма — наша главная птица, я давно принадлежу к ее поклонникам. Это не хобби, нет. Шарма — образ жизни, вызов, если хотите. Вы встаете в шесть утра, чтобы дать ей свежей росы (некоторые уверяют, лучшая роса в пять утра!), купаете в воде с белым перцем, чтобы придать чистоту ее оперению. И она платит вам песней. У каждой шармы — своя мелодия. Этим она отличается от канарейки. У той всегда одна и та же песня. Шарма может имитировать кудахтанье кур, кряканье уток, лаять, жалобно выть и скулить, как собака. Только людям она не подражает. Это привилегия попугаев. Правда, рассказывали о птице, которая великолепно передавала голос разносчика популярного у нас блюда наси-лемак — риса, сваренного в кокосовом молоке с листом пандануса, придающим блюду благоухание. Разносчик приходил обычно после захода солнца, а шарма кричала по утрам, во «внеурочное время» — наси-лемак, наси-лемак… Люди уверяли, что птица чувствовала неловкость: как бы разносчик не подумал, что она его передразнивает, потому и кричала по утрам, чтобы он не слышал.
Потом мы пили горячий черный кофе, приготовленный по старым рецептам. За углом стоял очаг из древесных углей, и благочестивый старец с оливковым лицом жарил зерна, вращая над жаровней круглый металлический барабан.
Онг знакомил меня с членами клуба.
— Панг, Леонг, Чуа… — сдержанные кивки.
— Дядюшка Лим. — Добрый, открытый взгляд, протянутая рука.
— У меня дома сорок птиц, — неторопливо рассказывает дядюшка Лим. — Разные породы. Мербок, шарма, белоглазка — самая маленькая птичка в наших краях. Но вот беда, дети совсем не интересуются пернатыми. Несчастные жертвы урбанизации, — выносит свой приговор дядюшка Лим. — А внуки — другие, помогают деду, чистят клетки, кормят, очень привязаны к птицам. Однажды случилась у нас беда: украли клетку с мербоком. Прошло много дней, решили, что навсегда лишились птицы. И вот пятнадцатилетний внук, проходя мимо кафе, услышал знакомую песню. Узнал мербока. Вбежал в кафе и среди десятков других пернатых увидел нашего мербока. Пришлось обратиться в полицию.
— К сожалению, этот случай кражи не единичный. Один из членов нашего клуба лежит в больнице с острым сердечным приступом. У него украли шарму.
— Дядюшка Лим — единственный из членов клуба большой любитель турниров певчих птиц. Собрал уже пятьдесят наград, — говорит Онг.
Мне случалось бывать на таких турнирах, и теперь комментарии дядюшки Лима были весьма уместны, добавили профессиональный смысл к моему любительскому восприятию этого зрелища.
Представьте зеленое поле стадиона. На нем — зрители. Птицы в клетках — на трибунах. Турнир длится с восьми утра до двенадцати дня. Четыре раунда. Все должно быть справедливо. Одни птицы лучше поют утром, после глотка свежей росы, у других голос крепнет по мере того, как набирает силу солнце. Судьи — самые авторитетные, самые музыкальные. Победители определяются не только по красоте голоса. Имеет значение и манеры птицы — как она держится, двигается, а для шармы, например, важно, как она владеет своим изящным гибким темно-синим хвостом (он в два раза длиннее туловища, и китайцы так и называют шарму — «птица с длинным хвостом»).
— Призы — только символические, никаких денег, — замечает дядюшка Лим.
Я вспомнил о том, как один сингапурец настойчиво убеждал меня купить певчую птичку в роскошной клетке. «Это очень выгодное вложение капитала, — сказал он, — особенно если удастся вырастить чемпиона. Такие птицы стоят больших денег».
— Каждому свое, — парировал Онг, — мы своих птиц не продаем. Как-то был я в Гонконге, и случай привел меня на бойкую улицу, где много чайных домов. Маленькая площадь превратилась в арену. Там гладиаторы — птицы. Зрители кричат, жестикулируют. Ставки, ставки… Ажиотаж. Обычные домашние птицы ведут кровопролитные бои. Клетка приоткрывается настолько, чтобы птица могла высунуть клюв и нанести удар противнику в клетке напротив. Если противник уклонился от борьбы, значит, проиграл. К счастью, схватки редко кончаются фатальным исходом, «о повреждения случаются очень тяжелые. И какая ирония! Первоначально эти птичьи клубы были организованы, как считают создатели, с явно благородной целью: отвлечь людей от пагубной игорной страсти. А итог оказался тот же — ставки, ставки, ажиотаж…
Надо сказать, что и в Сингапуре немало любителей азартных игр. Есть организованные игорные притоны. Ставки делаются на публичных площадках для гольфа. Газеты сообщили однажды историю о сиамских рыбах-гладиаторах, случившуюся в одном из кофейных домов и закончившуюся проигрышем в миллион долларов за неделю. «Сумасшествие на сиамских рыбках», как назвали эту историю, кончилось арестами. В полиции существует специальный отдел, занимающийся пресечением азартных игр. Двести выездов в неделю!
Дядюшка Лим рассказал также о контрабандной операции с птицами. Маршрут: Австралия — Европа. Центр синдиката — Сингапур. Птиц, занесенных в австралийскую Красную книгу, одурманивали наркотиками и в состоянии грогги везли в чемоданах в Сингапур. Семь из десяти погибали. Но мошенников это мало волновало. Ведь даже на трех птицах, что оставались в живых, можно хорошо заработать. Возмущению дядюшки Лима не было предела.
Я слушал его рассказ и думал, как прекрасны эти люди, кофейный клуб и то, чем он занят. Это вызов коммерции, мерзости, истреблению природы.
— Но все-таки птицы-то в клетках?
— Да, в клетках, — с вызовом сказал Онг, — но они в большей безопасности, чем на воле. Клетки защищают их от дурных людей. До сих пор не могу понять, как это случилось? Шестьсот золотых ржанок, прилетевших к нам с плоскогорий Центральной Азии перезимовать и затем отправиться обратно домой, были за два часа расстреляны на взлетно-посадочной полосе сингапурского аэропорта. Мешали посадке реактивных самолетов. Почему? Разве нельзя было иначе? Ведь они, золотые ржанки, были наши гости!
Противоречив Сингапур. «Тысяча долларов за убитую птицу или разрушенное гнездо!» — лозунг на четырех официальных языках — английском, китайском, малайском, тамильском — можно встретить во всех парках республики. Птицы желанны, их зовут, охраняют.
И… шестьсот золотых ржанок за два часа…
— Вот вы неодобрительно относитесь к птицам в клетках, — Онг хигро прищурился, снова скользнула полуулыбка в складках рта. — Я уважаю вашу позицию. Но не забывайте: благодаря нам вольных пернатых в лесах порой становится больше. Джамбул, например, еще недавно жил в основном в джунглях Таиланда. Потом попал в клетки любителей птиц в Малайзии и Сингапуре. Но бывает, вырвется на волю. Поверьте, нам не жалко, когда птица улетает из клетки в леса. Лишь бы не попала к браконьерам и холодным коммерсантам.
Птицы уже не пели. Все чаще хозяева подходили к клеткам и покрывали их чехлами. Птицы любят петь в компании, но все-таки устают — слишком много посторонних. И хозяева щадят их нервы.
Некоторые чехлы рябили пестротой расцветок, но большинство были кремовые и серые. Оказывается, специалисты определили, что яркие чехлы нужны скорее хозяевам: показать себя, а птиц они раздражают, им по душе более скромные тона.
Среди любителей птиц есть свои профессионалы. Одни знают все о клетках: какие размеры самые рациональные, как чинить клетки и т. п. Другие досконально изучили все болезни пернатых и эффективные способы лечения. Есть оценщики — они дадут детальную справку с точностью до цента: выгодно ли содержать птицу? В клубе на улице Петэна таких нет, здесь коммерцией не занимаются.
— Джентльмены, наше время истекло, — торжественно провозгласил дядюшка Лим и решительно отодвинул чашку. — Пора возвращаться к семьям.
— Говорят, будто бы поклонники шармы любят ее больше своей жены, — прокомментировал Онг. — Это не совсем так. Несколько воскресных часов мы действительно принадлежим только себе да своим питомцам и наслаждаемся пахучим кофе, приготовленным по старым рецептам, но приходит пора, и мы идем домой.
Теперь птицы были прикрыты чехлами, кто-то уже укладывал клетки в машину, кто-то пошел искать такси… И вдруг в одной из клеток раздался сухой шорох, движение, и на негромкой ноте возник звук. Сначала робкий, будто журчание ручья, потом увереннее тверже. И вот уже рвется с всхлипом. И взорвались пронзительные трели, подхватили этот звук. Звучал многоголосый хор…
Древние славяне уверяли, что птица поет от избытка чувств. Ученые-орнитологи утверждают, что пение птиц — это сигнал. Иногда он означает: гнездо занято.
О чем пели эти птицы и почему явственно слышался плач в этих звуках? О чем плакали баловни судьбы, окруженные таким вниманием и лаской? Капля росы в пять утра, плоды папайи, кузнечики от господина Тана, теплая ванна с белым перцем. Что это было? Зов крови, зов джунглей?
Я перехватил взгляд Онга, напряженный, печальный, не было полуулыбки в складках рта… Все-таки во всем виноваты эти липучие строки: «В знойный день жди любых неожиданностей».
Лестница, ведущая в никуда
Дом стоял там, где, наверное, ему и следовало стоять: на перекрестке двух дорог. Одна, начинаясь где-то у причалов порта, вела на север и, перевалив через дамбу, исчезала за проливом в Малайзии. Другая, возникнув из путаницы переулков вокруг Орчард-роуд, некогда знаменитой своими фруктовыми садами и плантациями корицы, а теперь ставшей образцовой туристской магистралью с пешеходным молом и десятками отелей разных рангов и архитектурных стилей, вела потом на восток, к аэропорту. То был не дом, а вереница домов, каких много разбросано по острову. Каменные аркады, деревянные зеленые решетки на окнах. Внизу работают, торгуют, наверху живут. Обычный дом, но были в нем две вещи необычные: загадочная надпись «ваянг сату стор» («лавка первого ваянга») и наружная белая винтовая лестница. Когда светила луна (а она в Сингапуре разная: в сентябре-октябре — малиновый шар, словно солнце на закате, потом медленно гаснет, становится ярко-оранжевой, затем бледнооранжевой, желтой, пока не придет к ущербу), лестница таинственно мерцала. А если, случалось, ветер пробегал по верхушкам придорожных тембусу, тонкий лунный свет и тени деревьев начинали языческие пляски.
В одной части дома пекли душистые вкусные булки, и их крепкий запах смешивался с медовым ароматом плюмерий. Их опавшие цветы в свете луны лежали словно морские звезды на морском дне. Плюмерии называют еще франжипанами. «Изобильный запах франжипанов, глубокий и сытный, как дух хорошего хлеба, выходящего из печи булочника», — писал о них Матисс. Жаль, что он не был в доме, где пекли душистые булки!
В гамму сладких ароматов вплетались запахи кухни, дорожные дуновения бензина. Порой в воздухе поселялся всепроникающий запах, который заглушал все иные. Вспомнилось, у Саади: «У кого в кармане склянка с мускусом, не кричит о том на всех перекрестках: за него говорит аромат мускуса».
Так приходил сезон дуриана. В доме жили поклонники этого фрукта, и мускусный запах поселялся здесь на весь сезон. Говорят, покупателей в пекарне становилось меньше, но что делать — удовольствия требуют жертв. В другой части дома была мастерская. Молодые ребята в белых майках и серых шортах — традиционной одежде местных хоккеров (так здесь называют лоточников, разносчиков — от английского слова hawk — «торговать вразнос») и мастеровых — плели мебель и кустарные изделия из ротанга и тростника. Подъезжали грузовики с длинными прутьями тростника и ротанга. Одни из Малайзии прямым ходом через дамбу, другие из порта, там материал перегружали из сампанов, куда они, в свою очередь, попадали с кораблей на рейде, прибывших из Индонезии. Лучшим. считается тростник манау. Он в изобилии растет в джунглях Индонезии и Малайзии и напоминает бамбук. Когда его высушат на солнце, он становится бежевым. Тростник куда тверже бамбука, поэтому и мебель получается крепкая. А вот ротанг тоньше, гибче. «Сговорчивее», — утверждали мастера. После того как нарезанный тростник разогреют над огнем, постепенно согнут и доведут до нужной формы, его связывают ротангом. Из самого ротанга плетут абажуры, корзины, а иногда и кресла.
Мне нравилась атмосфера мастерской. Сдержанность ребят, их юмор. Один из них, постарше и посмелее, поведал секреты ротанга. Причмокивая языком, говорил, показывая на кресло-качалку: «Восточный шарм, а?» Но никогда не предлагал купить, ведь он был не зазывалой, а мастером. И, наверное, именно поэтому очень скоро в нашем переулке заскрипели велосипеды разносчиков и в саду появилось кресло из тростника манау.
Дом на перекрестке стал привычной частью моего сингапурского бытия. Здесь среди лиц и ситуаций, простых и неожиданных одновременно, я ощутил себя в какой-то мере частью этого мира, прикоснулся к тьме непонятных мне традиций.
Мимо дома днем и ночью шли потоки машин в аэропорт и из аэропорта, в Малайзию и из Малайзии, а он стоял, обтекаемый этими потоками, как будто его мало касалось то, что происходило вокруг. Здесь жили люди, хранившие традиции своих предков, которые приехали некогда из Китая на заработки, да так и осели тут.
Выходила из дома маленькая щербатая старушка, выбирала место неподалеку, у дороги, раскладывала на камушке рис, соевый творог, крошечные кусочки курицы. Поджигала бумажки, на мгновение задерживала этот пожар в ладонях, и вот он уже полыхал на дороге, потом гас.
— Пришло время нашим добрым братьям провести каникулы на земле, — так оценил происходившее сухощавый молодой парень в строгой белой рубашке. Вместе со мной он наблюдал за действиями старушки. Я в недоумении посмотрел на него и услышал:
— Среди гостей из преисподней есть и такие, кто остались без родства, вот сердобольная старушка и позаботилась о них. Но видите: и пищу, и жертвенные деньги она оставила не слишком близко к дому. Боится, что пожалуют чужие духи, привлеченные ее гостеприимством.
И, видя, что достаточно пощекотал мои нервы, объяснил:
— Сегодня первый день седьмой луны по традиционному китайскому календарю. Верующие считают, что ворота преисподней открываются и духи умерших начинают свои странствия среди живых. Путешествие длится целый месяц. И гостей из загробного мира нужно не только кормить (не обязательно весь месяц, есть установленные дни: первый, пятнадцатый и последний день месяца), но и развлекать. Поэтому впереди много уличных концертов, представлений. Сколько свечей, ароматических палочек, мнимых бумажных банкнот будет сожжено, а ведь все это стоит денег, и немалых.
— Как же духи определят, что именно эти банкноты принадлежат им? — спросил я парня.
— Уж у них есть способы, не сомневайтесь, — быстро ответил тот и лукаво улыбнулся. — Так говорит моя бабушка.
Насколько глубоко проникли в сознание и образ жизни сингапурцев, выходцев из Китая, предрассудки и верования их предков! Хотя бы праздник голодных духов. Традиция установила серию табу. Не рекомендуется, скажем, выходить из дома, когда темнеет. Но попробуйте удержаться, если улица полна соблазнов. Гром барабанов и звон цимбал, яркий пульсирующий свет. Сцена с золотистым занавесом, подаренным бродячей труппе фуцзяньской классической драмы коммерческой фирмой. Напротив сцены — алтарь, на нем свечи, курительные палочки. Разные товары разложены для аукциона. Он проводится для тех, кто внес деньги на представление. Есть поверье: тот, кто предложил высшую цену на торгах, будет удачливым последующие двенадцать месяцев. Все это влечет людей. Ведь в конце концов не только для духов эти концерты, аукционы. Но духов надо задобрить — глядишь, и бизнес будет успешнее.
Помню одну прямо-таки сюрреалистическую картину у подножия отеля «Феникс», где после пяти вечера, когда уезжали последние машины, был ресторан под звездами.
Поздний вечер, чадит костер, догорают праздничные ароматические палочки, свечи, горит растопленный стеарин в широких блюдцах, величественные некогда жертвенные фигуры обгорели, сморщились, стали жалкими, смешными. Три дня здесь шумели представления, взлетали гамаки, горели костры, оглушала музыка, трепетал свет. Обеды для хоккеров и, конечно, для духов. Пусть пожалуют хороший бизнес. Не помогли. Закрыли ресторан под звездами, урбанизация оказалась сильнее богов…
А вот еще табу. В этот месяц нельзя жениться. Только сумасшедший вступит в брак, когда вокруг «столько злых духов бродит». Так объяснила причины женщина, считавшая себя экспертом по традициям. Молодежь как будто с улыбкой относится к этим наставлениям, и тем не менее статистика свидетельствует: количество браков в месяц седьмой луны резко падает. Помню, как во время встречи в сингапурском пресс-клубе среди журналистов возникла стихийная дискуссия: надо ли следовать всем этим табу в месяц голодных духов? Большинство согласилось, что лучше оставить обычаи тому, кто постарше. Между тем двое молодых выпускников университета, собравшиеся было жениться, отложили церемонию на следующий месяц, когда будет «празднество лунного торта» (в некоторых семьях пекут один огромный торт, и каждый член семьи должен съесть кусочек, что символизирует единство), — время, весьма благоприятное для брака. «На всякий случай», — смущенно промолвил жених, который только что выступал против табу.
Последовательную борьбу с ненужными затратами на банкноты для духов ведет пресса. Автор колонки в газете «Нью нейшн» подсчитал, что в жертвенных кострах сгорает по меньшей мере миллион сингапурских долларов. А ведь они могли бы пойти на строительство яслей, школ, дорог.
Традиции не хотят умирать. В начале 70-х годов на улице Орчард-роуд построили отель. Работа архитектора была одобрена, но один из директоров компании решил проконсультироваться с буддийским жрецом. На всякий случай. Совет оказался решающим: все входные двери передвинули под углом 32 градуса по отношению к передней стене. Протест архитектора игнорировали.
Однако традиции не всегда побеждают. На земле, понадобившейся Управлению порта (нужно было построить склады), находилось кладбище местной китайской общины «хакка», к которой принадлежит премьер-министр Сингапура Ли Куан Ю. Конфликт был решен в пользу порта.
И еще одна традиция, к ней я прикоснулся однажды на пороге дома с таинственной белой лестницей. В глубокой ночи я услышал ритмичные звуки и какое-то заунывное пение. Наверное, молитва. Натянут темнозеленый тент. Столики, на них орешки, оранжад, сигареты. Мягкое пламя свечи. Алтарик, на нем портрет мужчины в белой рубашке и черном галстуке. В глубине — темно-коричневый гроб с серебряной отделкой. Свеча будет гореть непрерывно три дня — до похорон. Между столиками ходит девушка в черном с белой полоской на рукаве (она будет носить эту полоску в знак траура ровно год). Молитва записана на пленку. А в день похорон придут буддийские монахи, чтобы совершить обряд. Воздух огласится громом и звоном оркестра — флейты, барабаны, саксофоны, цимбалы. Оркестранты одеты в голубое, плакальщики — в черное, а самые близкие родные умершего — в бурую мешковину. Гроб поставят на грузовик, и процессия отправится на кладбище. Но все это будет через три дня, а пока родные поддерживают пламя свечи. Родственники и знакомые щелкают орешки, пьют оранжад или играют в мацзян (азартную игру в кости). Шелест костей мацзяна вплетается тогда в приглушенные звуки молитвы и цимбал.
Китайцы придерживаются сугубого практицизма в вопросах загробной жизни. Раз дух умершего вынужден ждать, пока владыка подземного царства вынесет ему приговор и он перейдет в иную, загробную жизнь, пусть у него будет все необходимое: чемодан одежды, посуда, мебель, телевизор, автомобиль (а то и самолет!), слуга, повар, шофер, ну и, конечно, чаевые для голодных духов. Родные дарят умершему бумажные изображений этих предметов, затем, как водится, сжигают их. И через огонь все переходит покойнику в его следующем существовании. Поэтому и появляются в доме умершего красочные домики, сделанные из бумаги, бамбука и сагового клея, если, конечно, родственники в состоянии приобрести этот довольно дорогой реквизит. Несколько семей китайцев, живущих в старых кварталах чайнатауна, из поколения в поколение занимаются этим прибыльным бизнесом.
Поделиться книгой: