Дети солнца

Такие вот печальные истории из курортной жизни рассказывали в тот день знающие люди (медицинский персонал санатория) отдыхающим, отпуская им процедуры подводного массажа, иглоукалывания и мониторного промывания кишечника. Благодаря этим поучительным историям, лечебные процедуры имели некоторый дополнительный эффект, так как отдыхающие выходили после них в глубокой задумчивости и какое‑то время вели себя более или менее осмотрительно, во всяком случае, заглядывали себе под ноги, прежде чем куда‑нибудь ступить.

3.

Я ещё спала, когда зазвонил телефон, и в трубке возник искажённый всхлипами голос моей московской приятельницы Лёли. То, что я услышала, было настолько невероятно, что в первую минуту я засомневалась, Лёля ли это звонит, в своём ли она уме и вообще, не снится ли мне этот звонок. Но уже в следующую минуту я сказала: «Бегу!». И побежала.

От нашего дома до военного санатория – всего ничего, надо только подняться в горку, миновать двухэтажный корпус городской больницы, прошмыгнуть незамеченной через проходную санатория «Заполярье», спуститься по его территории, похожей на парк, к морю, пройти в самый конец пляжа, там сбросить обувь и по воде обогнуть высокую металлическую решётку, отделяющую владения «Заполярья» от военного санатория. Теперь надо добежать уже по их пляжу до высокой, как маяк, башни лифта, в котором есть только две кнопки: «вверх» и «вниз» (мне, естественно, вверх), подняться, выйти и – оказаться лицом к лицу с монументальным ансамблем из трёх, поставленных буквой П зданий сталинской постройки – с башенками, колоннами и массивными парадными дверями. Корпус №2 – это, если подниматься от моря, — слева, мне туда.

Ещё издали я заметила людей, сгрудившихся у входа. Двое из них показывали руками то вверх, на один из балконов с фигурной металлической решёткой, то вниз, на отцветающий уже розарий, и что‑то объясняли остальным, молчаливо внимавшим. Судя по полотенцам на плечах и надувным кругам под мышками, люди эти двигались вообще‑то на пляж, но задержались ненадолго у места ночного происшествия, чтобы своими глазами увидеть злополучный балкон и роковую клумбу. Я тоже подошла, постояла, прислушиваясь.

О том, кто таков был этот нечаянно погибший, говорили не вполне определённо. То ли он из разведки, то ли из спецназа. Насчёт звания тоже — то ли две у него звёздочки было, то ли три. И вроде бы вот только что, прямо перед отпуском из «горячей точки» вернулся. Какой? Ну, ясно какой.

Я отозвала одного из мужчин в сторонку и кое о чём его порасспросила, представившись знакомой того самого человека, что, в общем, соответствовало действительности. Хотя, если бы меня спросили, кем он на самом деле был и чем именно занимался, я бы не ответила.

…Последний раз они были у нас в гостях позапрошлым летом. Весь вечер обнимались с Лёлей на нашем диване. Я ещё подумала: «Вот сразу видно, что любит». Пил он в тот раз много и с какой‑то поспешностью, как будто хотел быстрее захмелеть, и – то ли забыться, то ли отвязаться по полной программе.

— Пошли гулять! Пошли к морю! – звал Саша, когда уполовинили вторую бутылку.

— Какое море, ты посмотри на часы, десятый час! – отмахивались мы.

Сочинцы ленивы и тяжелы на подъем. Нас и днём‑то на море не затянешь, чего мы там не видели, лучше телик посмотреть.

Я поймала себя на мысли, что ищу задним числом каких‑то проявлений обречённости в тогдашнем Сашином поведении, но ничего такого не припоминалось. Обычное поведение человека, который целый год вкалывал и вот, наконец, дождался отпуска и уже прибыл на курорт, и даже уже сидит за столом с друзьями, которых сто лет не видел.

Надо было пригласить их вчера к нам, — думала я, поднимаясь на третий этаж уже не бегом, а наоборот, медленно. — Поужинали бы, поболтали и, возможно, они остались бы у нас ночевать, и тогда ничего того, что случилось, не случилось бы. Ну, почему я этого не сделала? Подумаешь, муж в отъезде. Подумаешь, с дороги они устали. Вот ничего нельзя откладывать на потом, потому что потом может и не быть.

Лёля никуда в это утро не выходила, тем более – на балкон, она даже избегала смотреть в ту сторону, стараясь так присесть, поджав ноги, в кресле или прилечь бочком на широкой кровати, составленной из двух узких, чтобы быть к проклятому балкону спиной. Несколько раз она начинала собирать в чемодан вещи, но собрать не могла и бросала. В номере уже перебывало много чужих людей. Были два следователя, один из милиции, другой – из прокуратуры. Первый внимательно осмотрел номер, заглянул даже в ванную и в туалет, где обнаружил две пустые бутылки из‑под водки, потом долго что‑то изучал на балконе. Второй тем временем задавал Лёле какие‑то вопросы, и она отвечала, совершенно не понимая, о чём её спрашивают, и не слыша своих ответов. Приходил, в сопровождении дежурного врача, начальник санатория – приятный, обходительный человек с выражением сострадания на лице. Пока врач в очередной раз мерил Лёле давление, начальник, шумно вздыхая и с трудом подбирая слова, что‑то говорил, должно быть, соболезновал, значение слов плохо до неё доходило. Звонили из приёмного покоя, интересовались, когда она думает уезжать и какая ещё нужна помощь. Гроб и все такое они берут на себя, ей надо только приготовить одежду, чтобы передать в морг. При словах «гроб» и «морг» Лёля забилась в истерике, так что пришлось звать сестру и колоть успокоительное.

А тут ещё я.

— Лёля! — сказала я, заключая её в объятья и ощущая исходящий от неё запах то ли крепких духов, то ли слабого спиртного, а может, того и другого вместе. – Бедная Лёля! Боже, какое несчастье!

В первый момент она смотрела на меня отстранённо, будто не узнавая. Выглядела она не лучшим образом. На ней был синий джинсовый сарафан с пуговицами по всей длине, половина которых (снизу) была расстёгнута и видны молочно–белые ноги, какие бывают только у вновь прибывших. Вокруг глаз размазана, как видно, с вечера не смытая тушь, волосы не убраны, лицо мокрое и красное.

— Бедная, бедная Лёля!.. Бедный Саша!

— Это ты… — сообразила наконец Лёля и, скривив лицо, как маленький ребёнок, беззвучно заплакала.

Она плакала долго, упиваясь слезами, я сидела рядом на кровати, гладила её по дрожащей спине и ждала, когда она успокоится. В какой‑то момент Лёля произвела глубокий судорожный всхлип и умолкла. Тогда я поднесла ей стакан холодной воды, мокрое полотенце – утереться, и сказала:

— Ну, рассказывай.

— Я не знаю, что рассказывать, — всхлипнула Лёля. – Весь ужас в том, что я ничего не помню.

— Совсем?

Она скривилась, готовая снова заплакать, но я не дала ей этого сделать, тряхнула довольно сильно за плечи и строго сказала:

— Всё, всё. Не надо.

Она испуганно посмотрела на меня и не стала плакать, только сморкалась и вздыхала.

— Я, правда, не знаю, почему он это сделал.

Тут уж я напряглась. Что она имеет в виду? Уж не хочет ли она сказать, что Саша сам…

— Лёля, ты соображаешь, что говоришь?

Она кивнула.

— Я тебе одной скажу, только это между нами, хорошо? Он однажды уже делал это, то есть не так, а по–другому (она показала пальцем на потолок), правда, это давно было, в молодости, он мне сам рассказывал. На почве несчастной любви.

Значит, действительно ничего не помнит, или просто не видела (спала, что ли?), вот и ищет теперь хоть какого‑нибудь «разумного» объяснения.

— Лёль, ну, что ты такое говоришь? Это же полная ерунда.

— Почему? – спросила она обиженно, задержав очередной всхлип.

— Потому что Саша не тот человек. В молодости, конечно, всё могло быть. Но не сейчас. Так что не бери грех на душу, не придумывай.

Лёля надулась и молчала.

— Вот вы в Москве где живёте?

— На Юго–Западе, ты же знаешь.

— Этаж какой, я не помню?

— Четырнадцатый.

— Видишь! А здесь – третий всего–навсего, с него прыгать – никакой гарантии. Так что нелогично. Уж проще было бы в море… Море‑то под боком.

Сказала, а сама подумала: это ведь никакой логике вообще‑то не поддаётся, накатило внезапно – вот и вся логика. Но тогда должна же быть какая‑то причина.

— У него что, были неприятности по службе?

Лёля пожала плечами. Откуда она знает! Он ей почти ничего не рассказывал. Но в последнее время нервничал, психовал, уставал сильно, поэтому и в отпуск так рвался, прямо дождаться не мог, так хотел расслабиться, отдохнуть от всего, от всех…

— А вы вечером одни в номере были или к вам кто‑то заходил?

Лёля наморщила лоб, изо всех сил стараясь сообразить, был ли тут кто‑нибудь ещё. А ведь был, она только теперь вспомнила. Саша сказал, что этот человек из их управления и тоже отдыхает здесь, только в другом корпусе. Они уезжают завтра, то есть, получается, сегодня. Но он ушёл, когда ещё светло было, да, часов в семь, перед ужином…

— А они пили?

Выпили, конечно, он принёс с собой, этот парень, и она с ними выпила, но немного, совсем немного, Саша сказал: давайте за начало нашего отпуска и чтобы, пока мы здесь, погода не портилась.

— Ты точно помнишь, что этот человек ушёл ещё засветло? И больше не возвращался? Кстати, а почему у вас дверь ночью не заперта была изнутри?

— Разве?

— Ну да, к вам же вошли свободно – милиционер и кто там ещё.

Лёля пожала плечами. Должно быть, они с Сашей просто забыли запереть.

— А вы, когда остались одни, — вкрадчивым голосом спросила я, — ещё немного выпили, да?

Выпили? Лёля задумалась. Нет, кажется, больше нет, хотя… может быть, ещё только по одной.

(Ага, по одной… А две бутылки в ванной?)

— Но вы не ссорились случайно? Знаешь, как бывает: слово за слово. Не помнишь?

Лёля покачала головой. Нет, они не ссорились, с чего бы им ссориться, они так ждали этого отпуска, так радовались, что будут вместе целых двадцать дней. В Москве же как? Рано ушёл, поздно пришёл, потом эти командировки, она так их боялась…

Тут она опять залилась слезами, так что пришлось мне на время отступить. Я уже не рада была, что затеяла весь этот разговор, стало так жалко её, бедную, напуганную, плохо соображающую, накапала ей капель в чайную чашку, уложила и укрыла одеялом.

— Ты поспи немного, а я посижу с тобой.

Но уснуть не дали. Пришли какие‑то люди, сказали, что Сашины сослуживцы, спросили, не надо ли чем помочь, и среди них мелькнул, как показалось Лёле, тот, что вчера был (значит, не уехал ещё). Он смотрел на Лёлю молча, удивлённо, во все глаза, как будто хотел о чём‑то спросить, но не спросил, потоптался и ушёл.

— Что ж ты мне не сказала, что это тот? Я бы с ним поговорила.

— Он тут ни при чём.

— Ладно, попробуй уснуть.

Она натянула одеяло на голову и затихла.

Я вышла на балкон. Отсюда хорошо было видно море, и в другое время я бы с удовольствием им полюбовалась (из окон моего дома видны только горы). Но сейчас лишь мельком взглянула на слепящую водную гладь и занялась разглядыванием обстановки на самом балконе. Слева от выхода, у стены стояла раскладушка со смятой постелью, на полу под ней – пепельница с одним окурком и мужские тапочки. Вдоль перил, на их же уровне, не выше, натянута тонкая верёвка для сушки купальников, не сразу заметная.

Во мне вдруг проснулся азарт мелкого сыщика. Взгляд мой упёрся в раскладушку. Всё дело в ней, конечно. Не окажись здесь эта чёртова раскладушка, ничего бы не случилось, потому что тогда Саша лёг бы спать в комнате, на нормальной кровати и даже, если встал бы ночью покурить… Стоп. Встал покурить. И что? Сел верхом на перила? Зачем? Во–первых, неудобно, а во–вторых, где же в таком случае сигарета, где окурок? Внизу, на клумбе его нет, это я от мужиков знаю, осматривавших место происшествия. Но вот же он, лежит себе спокойно в пепельнице под раскладушкой, значит, курил Саша лёжа (для этого‑то удовольствия – курить лёжа – он и запросил себе раскладушку на балкон) и докурил до конца, загасил. Тогда зачем же он вставал? Или он вообще не ложился? Нет, судя по окурку в пепельнице, ложился, иначе, если бы стоя курил, выбросил бы окурок на клумбу, так все мужики делают. Значит, они с Лёлей выпили, он покурил, и они легли спать, она – в комнате, он – на раскладушке. Нет, не так. Мужики внизу сказали, что когда ночью вошли сюда, Лёля спала здесь, на балконе. Ерунда какая‑то получается. Две кровати в комнате стоят пустые, а они вдвоём на раскладушке? Она не должна была здесь укладываться. Да, ну и что? Не должна, а захотела лечь с ним и легла, ничего особенного, вряд ли он возражал, они оба маленькие, худенькие, вполне могли поместиться. Значит, они легли на раскладушку вместе, или сначала он лёг, покурил, а потом она к нему пришла и тоже прилегла. И что дальше?

— Лёля, — сказала я, заглядывая в комнату. – Ты где обычно спишь, у стенки или с краю?

Лёля лежала и смотрела в потолок.

— Он у стенки, а я с краю.

Я так и думала.

— А этой ночью ты где спала, на балконе или в комнате?

Зачем я спрашиваю, ведь знаю уже, что на балконе.

— В комнате, — сказала Лёля. – На этой кровати.

Бедная Лёля, совсем ничего не помнит.

— А дома вы на чём спите?

— На диван–кровати, — сказала она и всхлипнула.

— А вот скажи, когда Саша дома ночью вставал, он как… перелезал через тебя или, знаешь, как некоторые делают: встал на ноги и — тюх, тюх по постели, а в торце дивана сошёл на пол, нет?

Лёля пожала плечами.

— Может быть…

Я вернулась на балкон и снова уставилась на раскладушку. Торцом она упиралась в перила балкона. Это, если на полу стоять, то перила доходят мне (значит, и Саше) до пояса, а если встать ногами на раскладушку, тем более, что она немного проваливается, тем более, что тебя слегка покачивает… Да ещё эта верёвка вдоль перил, запросто можно в ней запутаться ногами. Тем более в темноте.

Я попыталась представить, как всё могло быть. Вот он встаёт ночью, чтобы выйти, допустим, в туалет, пили все‑таки. А сам‑то ещё не усвоил (они же первую ночь в санатории), что они уже не дома, что это не диван–кровать, и не стул какой‑нибудь в торце, через который можно перелезть, а перила балкона, натыкается на них и…

Тут я почувствовала, что кто‑то стоит у меня за спиной, и обернулась. В дверях стоял молодой человек в белом халате с тонометром, пришёл измерить Лёле давление, а она, кажется, задремала, наконец.

— Пытаетесь провести собственное расследование? – спросил он чуть насмешливо.

— Пытаюсь понять.

— Что тут понимать, — вздохнул он. – Несчастный случай.

— Да, конечно, следователь тоже так сказал. Но… вам не кажется странным, что несчастные случаи никто не расследует? Убийства расследуют, самоубийства тоже расследуют: кто довёл, почему? А когда несчастный случай — сразу все успокаиваются, мол, ничего не поделаешь, судьба!

Доктор оглянулся на Лёлю.

— Давайте выйдем, пусть она отдохнёт.

На цыпочках мы вышли в коридор. Там было прохладнее, чем в номере, окна выходили на противоположную от моря сторону, в тенистый парк. Мы присели на диванчик у окна, и он спросил:

— А вы не согласны, что – судьба?

— Может, и согласна. Но я хочу понять, как именно она это проделала.

— А что это меняет? Человека‑то не вернёшь.

— Когда понимаешь, — легче. Неизвестность усугубляет.

— Ну, и что вы там поняли? – он кивнул на дверь 22–го номера.

Я изложила ему свою версию. Он выслушал молча и вдруг сказал:

— Знаете, я ведь говорил с ним вчера, когда санаторную книжку ему выписывал.

Я охнула и даже за рукав его схватила.

— Он вам что‑нибудь сказал?

— Сказал, что очень устал и хочет денёк–другой просто отдохнуть, отоспаться, безо всяких процедур. Многие так говорят. Приезжают – вымотанные, измочаленные, ничего не хотят, только спать. Синдром хронической усталости, слышали?

Я кивнула.