Дети солнца

Чаепитием в Уч–Дёре неизменно руководит лично генеральный директор фирмы «Краснодарский чай» Анатолий Алексеевич Масленников (тот самый), между прочим, агроном по образованию и знаток субтропического земледелия. Едва ли он не один–единственный из бывших сочинских партийцев, кто и сегодня при деле. С некоторых пор все зовут его Дедом, признавая, значит, за аксакала.

— Анатолий Алексеевич, а расскажи‑ка ты про этого, как его… ну с которым вы к узбекам‑то завалились…

— А… — отзывается Масленников. – Было такое дело…

«Челюскинцы»

— Звонит мне как‑то один наш краевой руководитель, мы с ним вместе Кубанский сельхозинститут заканчивали. Я, говорит, тут по соседству отдыхаю, в Гагре, но что‑то мне скучно, выпить даже не с кем, приезжай. Ну, я в машину и — к нему, тут езды‑то полчаса, границы с Абхазией ещё не было тогда, проезд свободный. Приезжаю, он в санатории имени ХУ11 партсъезда разместился. Пошли мы с ним гулять, в одном местечке посидели на свежем воздухе, в другом… А в Абхазии ведь как? Всюду вином торгуют прямо на улице, зазывают: «Подходи, дорогой, попробуй!». Ну, мы с ним напробовались как следует. Возвращаемся поздно уже в санаторий, он просит: ты только меня до моего номера доведи, а то я уже плохо помню, куда идти. Заходим в санаторий, света нигде нет, ну, мы почти что на ощупь движемся, вроде вестибюль прошли, вроде по какой‑то лестнице поднялись, потом вроде куда‑то, наоборот спустились, вдруг дверь, я её чуть толкнул – открылась, заходим, он за мной идёт, полагает, что я знаю, куда идти, а я и сам первый раз там, да и выпил тоже. Ну, зашли, я по стене рукой пошарил, нащупал выключатель, раз – свет зажёгся. Смотрим: зал, ряды стульев, народ сидит, в основном в тюбетейках, вроде как узбеки. То ли они там кино смотрели, то ли концерт, я так и не понял. Свет загорелся, все тюбетейки разом к нам повернулись, смотрят молча.

Товарищ мой пятиться начал и куда‑то пропал, а мне неудобно стало перед ними, ну, я и говорю:

— Здравствуйте, товарищи узбеки!

Они заулыбались и нестройно так загудели: салям алейкум …

— Как, — говорю, — отдыхается? Как кормят? Жалобы на обслуживание есть?

Они ещё больше разулыбались и головами мотают: нет, мол, жалоб, все хорошо!

— Ну, продолжайте, — говорю, — отдыхать.

Свет обратно выключил и – в дверь. А узбеки там остались сидеть, в темноте. Чего они там сидели, мы так и не поняли. Это вообще не наш санаторий оказался. Нам надо было в «ХХУ11 партсъезда», а мы к «Челюскинцам» забрели.

Весь чайный домик покатывается со смеху, девушки в кокошниках подливают чайку, кто‑то просит вместо чая налить ещё рюмочку… Дед Масленников вошёл, кажется, в раж.

— Про лосося, Анатолий Алексеевич, давай про лосося.

— Разве в Чёрном море лосось водится? – удивляются гости из Москвы.

— А! Не верите! Вот и маршал Устинов не поверил, — смеётся Дед.

— Маршал Устинов? Разве он уже маршал?

— А вы про какого Устинова? Если про генпрокурора теперешнего, то он‑то насчёт лосося как раз в курсе, он же у нас прокурором города был. А то – другой Устинов, министр обороны был такой, маршал.

Черноморский лосось

— Так вот. Приехал к нам на отдых маршал Устинов. Дмитрий Фёдорович его звали. Ну, застолье, как водится. Подали рыбу разную — форель, осетра, барабульку тоже, копчёную. И зашёл само собой разговор про рыбалку, кто когда чего ловил и поймал. И кто‑то из наших ляпнул вдруг про лосося. Маршал сразу:

— Да откуда в Сочи лосось?

Вот точно, как вы сейчас, с недоверием. Наши все в один голос:

— Водится, Дмитрий Фёдорович! Черноморский лосось называется.

— Да это не лосось, наверное, что‑нибудь другое. Не может тут быть никакого лосося, уж я‑то знаю!

— А вот мы вам докажем. Завтра же к обеду будет вам черноморский лосось.

— Ну, ну, посмотрим… — и видно, что всё равно не верит.

А начальником КГБ был у нас в то время такой полковник Соколов. Вот он вышел из комнаты, связался по телефону со своими и дал им поручение: найти немедленно рыбаков знающих, и чтоб к утру был лосось. Поймать, говорит, и доложить мне лично в любое время суток. Ну, те всех на ноги подняли, нашли мужиков надёжных, отвезли ночью куда надо, места‑то знают, и к утру выловили большого такого, хорошего лосося. И часа уже в четыре утра звонят на квартиру этому полковнику Соколову, докладывают: поймали! Тот спросонья не понял, кого поймали, где, что? А у самого моментально сработало: министр обороны находится на вверенной территории, лицо, как у них говорят, охраняемое. Мало ли что!

— Кого поймали? – кричит в трубку.

— Да лосося!

— Ах, лосося, тьфу ты! – он про него и думать забыл.

— Куда нам его?

Ну, тот в сердцах, что разбудили, да напугали зря, говорит:

— Засуньте его себе в ж…!

Хорошо, что звонил его же сотрудник, дежурный. Он как человек военный понял, конечно, правильно, сориентировался. В общем, полежал этот лосось в дежурной комнате КГБ до рассвета, а чуть солнышко — отвезли его на дачу к маршалу, отдали на кухню и к обеду преподнесли ему уже приготовленного.

Маршал удивился, конечно.

— Надо же, — говорит. – Действительно лосось, теперь буду знать.

Но есть почему‑то не стал. Его, кажется, адъютанты потом съели, лосося этого.

— Да… — говорят гости. – Весёлые были времена!

— Почему были? – обижается Анатолий Алексеевич. – У нас и сейчас не соскучишься. Вот уже при Ельцине был случай…

— Ах, при Ельцине? Тогда наливай!

Привет Азату!

— Как вы знаете, Борис Николаевич любил отдыхать в Сочи. По несколько раз в году наезжал. И когда он тут бывал, многие политики старались к нему на дачу попасть. Говорят, на отдыхе, на природе его легче было уговорить указ подписать или там снять кого с должности. Вот они и ездили сюда один за одним. А ещё была такая мода – приглашать президентов СНГ. Те с удовольствием. На Чёрном море погостить кому не охота! Тем более за хозяйский счёт. Президентам – отдых, а нашим, конечно, дополнительная головная боль: встретить, разместить, обеспечить сопровождение и все такое прочее…

Однажды ждали Шеварднадзе. По протоколу мэр Сочи должен встретить его в аэропорту и сопроводить на дачу к Ельцину. Мэром у нас все эти годы был Николай Иванович Карпов. Вдруг он узнает, что грузинский президент летит не один, а с супругой, значит, и Николаю Ивановичу надо свою везти в аэропорт, а она, как на грех, улетела накануне в Ленинград, к детям. Что делать? Одному встречать? Некрасиво получится, нарушение протокола. Не станешь же объяснять у трапа, кто куда уехал.

И вот что хитроумный Николай Иванович придумал. Звонит он своему непосредственному подчинённому, главе администрации Адлерского района, и заводит речь издалека: как, мол, семья, супруга как, дети? Тот говорит: слава Богу, все здоровы, а сам насторожился: с чего это он семьёй интересуется? В конце концов, Николай Иванович говорит:

— Слушай, Азат, ты это… не одолжишь мне на пару часов свою Тамару?

А Тамара – женщина видная, можно сказать, красивая, во всяком случае, Манане Шеварднадзе вполне под стать будет.

Глава администрации Адлера, конечно, в недоумении: как это «одолжишь», в каком смысле? Ну, Николай Иванович все, как есть, объяснил, тот подумал–подумал и согласился. Единственное сомнение высказал:

— А если кто узнает, ничего?

— Да кто там узнает, кому это надо!

Со своей стороны Тамара тоже немного посомневалась, но, в общем, восприняла правильно. Раз надо, значит, надо. Ей даже приятно было, что выбор не на кого‑нибудь, а именно на неё выпал, можно сказать, почла за честь. Побежала сразу в парикмахерскую, причёску сделала, нарядилась и к назначенному часу прибыла на место, благо, это недалеко, аэропорт у нас, как вы знаете, как раз в Адлере находится.

Мэр окинул взглядом, одобрил, пару шуточек даже отпустил на тему происходящего, хорошо, мол, что моя Светлана Михайловна не видит. А главное, проинструктировал, как подойти, что примерно сказать, когда цветы вручить и все такое. И стали ждать.

В назначенный час нет самолёта. Связываются с Тбилиси. Оказывается, он ещё и не вылетел. Ждут. Час ждут, два, три. А лето, жара. Макияж плывёт, причёска начинает оседать. Но ничего не поделаешь. Сидят, ждут. Нет самолёта. Вроде бы в Тбилиси что‑то случилось, и Шеварднадзе, пока не разберётся, не полетит. Наконец, ближе к вечеру поступает сообщение: вылетел. Тамара уже никакая, устала страшно.

И вот подлетают, сели, подают трап, выходит Шеварднадзе, за ним супруга, оба озабоченные (потом уже выяснилось, что у них в этот день теракт случился, чуть ли не на самого в очередной покушались). У трапа как ни в чём ни бывало — с улыбками и цветами — встречает мэр с красавицей–супругой. Тамара цветочки преподносит, ручку пожимает и что‑то щебечет насчёт погоды. А тут уже и машины на поле стоят под парами, гости сразу садятся и – с сиреной, с мигалками срываются с места. Мэр – в следующую машину, за ними.

Тамара как стояла у трапа, так и осталась стоять, только и успела спросить:

— И это всё?!

— Всё, всё! Спасибо тебе, дорогая! – на ходу крикнул Николай Иванович и уже из машины добавил:

— Привет Азату!

Московские гости только головами качают: ну, вы, братцы, даёте!

А у Деда этих баек — до утра мог бы рассказывать. Да пора гостям возвращаться в город.

— Вы приезжайте к нам на следующее лето, что‑нибудь новенькое расскажу. Жизнь‑то идёт.

Жаль, что сам он не пишет.

А нам тоже пора двигаться дальше – к совсем другим историям.

Несчастный случай

Памяти Саши С.

1.

В одном из военных санаториев в ночь на 2 августа случилось вот что. С балкона третьего этажа корпуса №2, прозванного отдыхающими «Коварство и любовь», выпал мужчина. Этот короткий и, как оказалось в дальнейшем, трагический полет могли наблюдать обитатели двух нижних балконов, которые в этот час (было начало первого) ещё не спали, а любовались видом ночного моря и усиленно дышали запахом хвои и ароматом роз, цветущих прямо под окнами. В этот‑то розарий и угодил несчастный с третьего этажа, и всё могло бы закончиться для него царапинами от шипов, приземлись он на полметра дальше от бордюра. Но судьба управила так, что упал он именно на бордюр и, стукнулся, конечно, головой.

Не успели недремлющие в ночи курортники понять, что это такое пролетело сейчас мимо них, как снизу раздался короткий и жуткий вопль–всхлип, и наступила не менее жуткая тишина. Одна женщина говорила потом, что лично ей показалось в первый момент, будто это полотенце или халат чей‑то сорвало ветром с балконной верёвки. Никакого, впрочем, ветра в ту ночь не было. А была обычная для юга темнота, хоть глаз выколи. И отдыхающие, что на балконах дышали, перевесились в тревоге через перила и стали вглядываться в эту темноту, но углядеть ничего не могли. Крик, однако же, явно был, и женщины сказали мужьям: сбегайте, мол, вниз, посмотрите, что там упало, и кто кричал. Мужчины не то, чтобы побежали, но, подтянув штаны и сунув ноги в пляжные шлёпанцы, нехотя пошли, не предвидя ничего хорошего. На выходе из корпуса ещё и ночную дежурную, мирно дремавшую под картиной Айвазовского «Девятый вал», с собой прихватили – как лицо официальное на случай чего. И вот в таком составе, посветив зажигалками, они и обнаружили под балконом почти бездыханное уже тело.

Тело было субтильное и принадлежало мужчине совсем маленького роста и веса, одетому, к тому же, во все тёмное – тёмные трико и майку. Может, потому никто ничего и не разглядел, когда оно летело.

Тут, конечно, — охи, ахи, задирание вверх голов и вычисление, откуда именно он мог свалиться, но на том балконе, предположительном, темно и тихо, а с двух нижних свешиваются головы умирающих от любопытства женщин:

— Ну что там, кто?

— Человек!

— Живой?

Другие окна тоже зажглись, и оттуда стали высовываться отдыхающие.

«Сейчас весь санаторий на ноги поднимут», — огорчилась дежурная по корпусу и побежала звонить куда надо. В лежащем под балконом человеке она узнала отдыхающего из 22–го номера, прибывшего накануне утром. Он ещё раскладушку приходил просить после обеда. Сказал, что сам будет спать на воздухе, а жена в номере, потому что он курит, а она не переносит. Вызвав «скорую» и милицию, дежурная некоторое время размышляла, звонить ей на квартиру начальнику санатория или не звонить. И пока она думала, он сам позвонил и спросил голосом тревожным, но строгим:

— Что там у нас случилось?

Тем временем под балконом стали собираться отдыхающие, в том числе и из стоящего напротив корпуса №3, в свою очередь, прозванного отдыхающими «Собака на сене» (в прежние годы в этом корпусе селились семейные отдыхающие, тогда как в корпусе №2 – одиночки, потом всё смешалось). Некоторые подходили совсем близко и наклонялись над лежащим, пытаясь, видимо, определить, не знают ли они его, что вполне могло быть, поскольку санаторий ведомственный и посторонних тут не бывает. Никто, однако, пострадавшего не узнавал.

Во 2–м корпусе горели уже все окна, и только одно окно оставалось загадочно тёмным, то самое, что выходило на злополучный балкон третьего этажа. Милиционер, ночная дежурная и те два добровольца, что первыми спустились, вошли в вестибюль и двинулись по широкой лестнице наверх. Дверь 22–го номера была, несмотря на ночь, не заперта, так что вошли беспрепятственно. Зажгли свет и убедились, что в комнате пусто. На составленных вместе кроватях разбросаны были кое–какие вещи – два казённых полотенца, женский сарафан и московская газета со скандинавским кроссвордом. Тогда выглянули на балкон и там, на раскладушке, с трудом, как видно, втиснутой в пространство между дверью и перилами, обнаружили безмятежно спящую маленькую женщину. Растолкали и стали спрашивать, где её муж.

— Спит, — сказала женщина и закрыла глаза.

— Где спит?

— Тут, — женщина пошарила рукой по раскладушке позади себя и позвала: — Саша, Саша!

Тогда дежурная, наклонившись над женщиной, сказала ей в ухо:

— Вставайте, он у вас с балкона выпал…

Женщина вскрикнула, открыла широко глаза и с недоумением уставилась на милиционера и компанию.

2.

Утром, за завтраком, проходившем в большом, с высокими потолками и колоннами вдоль стен зале все только и говорили, что о ночном происшествии. Уже известно было, что до больницы упавшего не довезли, скончался по дороге от сильного внутреннего кровоизлияния, и что жена его до сих пор находится в мало вменяемом состоянии, рыдает и ничего объяснить не может.

Главным предметом всех разговоров – в столовой, на пляже и в очереди на лечебные процедуры – были в этот день версии происшедшего. Дамы были уверены, что дело не обошлось без спиртного.

— Как только заезжают в санаторий, — говорили они между собой, имея в виду всех мужчин сразу, — так начинается: то «прописаться» надо, то за встречу, то за открытие купального сезона – так весь срок и прикладываются.

Мужчины, напротив, подозревали семейную сцену.

— Небось, не успели приехать, как пилить начала: не пей, куда пошёл, на кого посмотрел… Это они умеют, другая так достанет, что и с балкона сиганёшь.

Что касается персонала санатория, то, обсуждая ночное ЧП, медсестры и горничные прежде всего со знанием дела интересовались, из своего ли номера выпал отдыхающий или был у кого в гостях, а узнав, что из своего, интересовались дальше: со своей ли женой он прибыл в санаторий. Потому что бывали, оказывается, случаи, когда прыгали с балконов от чужих жён, правда, обходилось всего лишь сломанными ногами.

Вспомнили заодно некоего Василия Илларионовича, служившего в Москве большим начальником, который несколько лет назад привёз на отдых свою молодую секретаршу (самому было под 60), поселил её в соседнем номере и в первую же ночь прямо на ней и помер от сердечного приступа, видать, переусердствовал. Еле она, бедная, из‑под него выбралась, мужчина был крупный. И таким образом вся их связь, благополучно длившаяся, как потом выяснилось, не один год, раскрылась. За покойником приехали жена и взрослый сын. А секретарша подумала–подумала и осталась отдыхать, не пропадать же путёвке, тем более, кто ей теперь даст, когда шеф помер. На пляже дамы смотрели на неё с демонстративным осуждением, впрочем, не без любопытства и держали дистанцию. Но она ничего, только купила себе чёрный купальник (закрытый) и так весь срок в нём одном и проходила, потому что два других у неё были цветные и раздельные, и она сочла, что это будет не совсем прилично.

Ну, ладно, в случае с Василием Илларионовичем всё было ясно: умер, что называется, от любви. (Некоторые, между прочим, мечтают о такой смерти). Но за что, спрашивается, отдал свою жизнь этот «новенький», прибывший с законной женой и совсем ещё, говорят, не старый – сорока пяти лет от роду? Непонятно. Не столько сам факт смерти, сколько полная неясность, от чего она произошла, больше всего будоражила отдыхающих, оказавшихся в это время в санатории.

— Надо же, только приехал человек, даже в море окунуться не успел и – на тебе…

А ничего удивительного, говорили на это знающие люди, большинство неприятностей случается с отдыхающими как раз в первые дни. Почему? А кто его знает, почему. Таковы уж отдыхающие. Стоит им только выйти из поезда на перрон Сочинского вокзала или спуститься по трапу в Адлерском аэропорту, как они тут же расслабляются на всю катушку. Куда что девается – солидность, ответственное выражение лица, галстук, наконец… В шортах и майке, с фотоаппаратом на пузе и счастливой улыбкой идиота, отпущенного из дурдома на свободу, чешут они в 30–градусный зной по Курортному проспекту, тащатся пешком на гору (причём у жены – туфли на каблуках) и с восторгом тинейджеров носятся на водном мотоцикле в опасной близости от торчащих их воды голов. В результате – ох, ах, солнечный удар, растяжение связок у жены и материальный ущерб в виде разбитого о волнорез мотоцикла (слава Богу, сам успел соскочить в последнюю минуту).

Вот год назад в соседнем санатории был случай. Приехала на отдых семья из Москвы: муж, жена и ребёнок, девочка 12 лет. На второй или третий день пребывания черт их понёс из санатория, расположенного почти в центре города, в совершенно безопасном месте, на прогулку в Кудепсту. Вроде бы одни их московские знакомые отдыхали там в пансионате «Электроника», который, совсем наоборот, стоит довольно высоко над морем. И вот они стали там фотографироваться. Этот папаша поставил всю компанию – жену с дочкой и друзей – над обрывом, солнце светит, день чудесный, все улыбаются, предвкушая тысячу удовольствий. Он глазом к видоискателю «Кодака» прилип и пятится, пятится, пятится назад, видать, хотел побольше красоты в объектив захватить…

Так и рухнул вниз прямо на глазах у жены, дочки и друзей.

Они не сразу даже поняли, что произошло. Только что стоял, и вдруг – все, нету. Подбегают, а вниз даже глянуть страшно, там метров десять высота и добро бы хоть кустарник, так нет, голая, можно сказать, скала. В общем, пока вызвали спасателей, пока те приехали, пока спустились и достали его, ему уже никто помочь не мог. Тоже, между прочим, молодой ещё был, сорок с чем‑то.

И кого винить? Сказать: зачем, мол, фотографироваться пошли? Ну, а как же? У нас же это первое дело – привезти с юга, из Сочи, фотографии, показывать потом всю зиму родственникам, сослуживцам: вот мы в дендрарии, на фоне слоновых пальм, а вот в башне на горе Ахун, оттуда весь город видно, а это в парке «Ривьера», под цветущей магнолией…

Или сказать: зачем полезли на гору? Так экзотика же! На ровном месте и в Москве можно сняться. В том‑то и интерес, что на горе. Нет, как хотите, а главное тут – потеря бдительности. Приехал, расслабился и – пожалуйста! Правда, случай этот — с фотографированием над обрывом – совсем уж редкий, другого такого в Сочи и не припомнят. Чаще неприятные приключения происходят, конечно, на море.

Приезжает, например, в санаторий мамаша с двумя мальчиками, одному лет 14, другому 9, то ли 8. Пока она вещи распаковывала и в номере обустраивалась, пацаны – бегом на море. А там как раз в этот день шторм. И небольшой, в общем, шторм, балла три, но лезть‑то в него зачем? Нет, эти два дурачка московских полезли. Сначала, рассказывают, меньшего волной накрыло, а старший увидел и стал его вроде как спасать, и, видно, повисли друг на друге, ну и… И люди как будто были на берегу, сидели наверху, на скамейках, дышали, но никто внимания не обратил, дети ведь всегда у самой воды балуются – шторм–не шторм. Одна только женщина крикнула им, мол, не ходите, мальчики, там волны большие. А они ей: «Нам мама разрешила». Спрашивается, зачем же разрешать? Только приехали, 20 дней впереди, будет ещё погода хорошая, нет, им не терпится, а мамаша от радости, что вырвалась, совсем голову потеряла, а может, она по жизни такая клуша. И много их, таких мамаш, между прочим. Сама лежит под зонтиком, кроссворды разгадывает или загорает, аж дымится вся (что женщинам после тридцати вообще‑то вредно), а ребёнок битый час из воды не вылезает, до полного посинения. И вот представьте себе, что потом с той мамашей было, когда она своих мальчиков не дождалась и пошла искать. Их волной же и вынесло, даже водолазы не понадобились, они близко от берега утонули.