Помоги проекту - поделись книгой:
Каждый десятник, каждый сотник всматривается в своих людей. Надежны ли? Принимают ли происходящее как должное? С охотой ли берут в руки привезенные камни, со всего ли плеча швыряют их?
Один из янычар мучительно скривился, наклоняясь за первым своим камнем, тогда как другие уже бросили по несколько, и там, на столбе, висит кровавое месиво. Вдруг он швыряет камень под ноги себе и, сжимая кулаки, шагает к сотнику:
– Вы все обманули ее, как Барсяса , и, клянусь Аллахом, потерпите наказание мучительное!
Ага с презрением глядит на воина, не осмелившегося вырвать из ножен саблю, и цедит:
– Что ты там бормочешь? Это болтовня труса! Ты не воин! Если ты против – почему не извлек свой меч? Но, клянусь Аллахом, я не развалю тебя клинком от плеча до пояса – затем, чтобы следующим у этого столба был ты!
И, презрительно отвернувшись, говорит двум ближайшим воинам:
– Возьмите его! Он уже мертв!
.g».D:\TEXT\FOENIX\JANUCH\0.BMP»;3.0»;3.0»;
ОРХАН
Тьма, приписываемая врагам, – это лишь проекция собственной тьмы, которую не желают признать. Так, искаженный образ ислама следует рассматривать как проекцию теневых сторон европейца.
.g».D:\TEXT\FOENIX\JANUCH\7.BMP»;3.0»;3.0»;
ВЫБОР
С небесной книги список дан
Тебе, пророк, не для строптивых;
Спокойно возвещай Коран,
Не понуждая нечестивых!
Ибн Таймийа
Пророки умерли, но западает в души
Остаток их речей, хоть и звучит все глуше.
Хайр уд-Дин был подавлен и расстроен.
Ясная и простая мысль, – не только освободить от власти заблуждений христианские султанаты Европы, но и объединить под одной рукой весь мусульманский мир, кипевший расколами и взаимонепониманием – оказалась весьма сложной, как только нужно было переходить от мечтаний к практике. Начать уже с того, что труд объединения должна была взять на себя тюркская династия, пришедшая с севера, династия, которую считают и всегда будут считать инородным телом арабы, издревле решившие, что правом на власть обладают только потомки Мухаммеда.
Но это было еще не самая сложная из проблем. Победителей не судят, но для того, чтобы стать победителями, нужно было великолепное, неотразимое, могучее и гибкое войско. Как приступить к его строительству? Хайр уд-Дин отчетливо понимал громадность стоящей перед ним задачи. Тут было о чем подумать! Тут могли бы и руки опуститься. Но Хайр уд-Дин был уверен в успехе, ибо считал, что исполняет не собственные прихоти, но служит высшей цели! Да! Он думал не о себе, но об исламе, во имя торжества которого, во имя восстановления целостности мусульманского мира он готов был приложить любые усилия! И, стало быть, то сокровище, во имя которого и задумывал он величайший передел мира – ислам, – пребывает на его стороне!
Строя идеологическую платформу для объединения мусульманского мира, он остановил свой выбор на ибн Таймийа. Этот мудрец ревностно стремился к возрождению первоначального ислама, к установлению религиозного единства на основе правоверия. Кто еще из сегодняшних мудрецов столь ясно сказал, что без опоры на могущественное государство религия оказывается в опасности, но без шариата само государство может стать тиранией? Кто еще, кроме него, осмелился утверждать, что имам и умма должны быть связаны обоюдной клятвой в преданности и лояльности друг другу?
Он уже было принял решение пригласить ибн Таймийа в Бурсу, – и вот только что пришла весть, что тот брошен в цитадель Димишка по нелепому обвинению в придании богу антропоморфных черт (ат-ташбих).
– Они забыли, сколько ибн Таймийа сделал для ал-Малика ал-Мансура , организуя джихад для отпора монголам! – восклицал Хайр уд-Дин. – Еще бы! Власть им нужна в корыстных целях, чтобы обогащаться, а проблемы ислама их мало волнуют. Поистине, желание богатства, а не истины – это ширк , грех, куда более страшный, чем то, в чем они обвиняют ибн Таймийю!..
Однако приходилось смириться. У него не было таких длинных рук, чтобы вытащить мудреца из цитадели Димишка. Нужно было советоваться с теми мудрецами, которые были в пределах досягаемости. Где найти ту силу, которая поможет осуществить грандиозные планы? Может быть, это – Газият и-Рум?
Гази пока подчиняются власти султана, – думал Хайр уд-Дин, – и без них не обойтись в противостоянии с Византией. Но это до поры до времени. Сегодня гази уже не те. Правда, еще халиф ан-Насир стал преобразовывать их отряды, утверждая в них принципы футуввы – кодекса чести, предписывавшего стойкость, верность слову, защиту слабых... Гази получили официальный статус, их отряды стали почти религиозными «братствами» с процедурой пожалования званий, своей геральдикой и членством царственных особ... Но они – земельные собственники, и потому любой из них, получив после очередного завоевания крупный тимар, способен повернуть оружие против своего султана. Еще Низам ал-Мульк разъяснял Малик-шаху опасность прямого кормления войска с реайятов, минуя государство...
Нет, ставка на газият и-Рум – проигрышная ставка.
У подлинного воина ислама должна быть искренняя вера – и не должно быть собственности. Большой собственности, во всяком случае.
Такими были суфии.
Суфии
Скажи: я не говорю вам, что «У меня сокровища Божии», ни того, что «знаю тайное». Не говорю вам, что я ангел. Я следую только тому, что дано мне откровением. Скажи: зрячий и слепой равняются ли один другому? Ужели вы не размышляете об этом?
Слово ислама, как и христианская проповедь, были обращены ко всему человечеству. Ислам возник и стремительно распространился на тех территориях, где от века кипел этнокультурный котел, где смешивались практически все национальные и религиозные стихии древнего мира. Вновь и вновь завоеватели перемешивали этот котел – от персидских царей и Александра Македонского до римлян и парфян. Арабский халифат, а затем тюрки-сельджуки завершили это перемешивание к началу интересующих нас времен, к XIV веку. Здесь, на этом пышном, фантастическом, мудром и богатом Востоке в средние века, без преувеличения можно сказать, были представлены и должны были в течение длительного времени уживаться друг с другом все этносы и все религии мира. Отсюда – высокая культура межнационального и межрелигиозного общения, культура, которой не было у жесткой Европы.
Идеалом Европы и в те, и в гораздо более поздние времена были единство «правильной» (хоть этого тогда многие не договаривали) нации и единство «правильной» веры. Поэтому здесь уже с XII века дымили костры, и «в великолепных автодафе сжигали злых еретиков». Еретичками чаще всего оказывались женщины. Почему? Возможно, религиозным деятелям Европы того времени мерещилось и что-то вроде «единства (правильного) пола», – иначе трудно объяснить их женоненавистничество, идею обязательного безбрачия клириков и святости монашества. Почему? Ведь первый же вселенский собор, в 325 г. в г. Никее определил священникам быть женатыми!..
Ислам, впитавший всю культуру межрелигиозного общения Востока, был гораздо терпимее и к различным собственным толкам и течениям, и к иноверцам, умел гораздо тоньше «подстраиваться» к ним, чем христианство средневековой Европы. Сегодня мы как нечто естественное воспринимаем, что человек остается человеком, независимо от цвета его кожи, его вероисповедания, его национальной принадлежности. Эта идея пришла во всечеловеческую культуру отсюда, с Востока. Даже во время войн с крестоносцами мусульмане терпимее относились к христианам, чем те – к мусульманам. Компактное проживание мусульман на контролируемых христианами территориях известно (напр. в Сицилии), но оно никогда не достигало масштабов, в которых христиане проживали на исламских территориях. Ислам гарантировал ахл ал-китаб, то есть «людям писания» – иудеям, христианам, в какой-то мере зороастрийцам – защиту от внешних врагов, неприкосновенность жизни и имущества при условии выплаты сравнительно небольшого дополнительного налога – джизии – от которого можно было легко уйти, приняв ислам. Эти иноверцы были ахл аз-зимма, т.е. «охраняемыми».
Принимать ислам у иноверца не было жизненной необходимости, и уж если благочестивый ремесленник или купец, вчерашний христианин, становился мусульманином, то, несомненно, по убеждениям. Но в том таилась и опасность для самого ислама, ибо каждый новообращенный приносил с собой комплекс мировоззренческих, культурных, идеологических, житейских ценностей и представлений, легко совмещавшийся с его прежними верованиями. Новообращенный был твердо уверен, что тем самым обогащает ислам...
Ислам же, жадно, как губка, впитывал согласующиеся с законом Мухаммеда христианские, зороастрийские, иудейские, буддийские, тюркские, монгольские и многие еще влияния, – и сам при этом становился иным. Возникали варианты ислама, самые разнообразные, и поскольку вырабатывались они в завийе аскетичных отшельников, носивших плащи из грубой шерсти, то и назывались суфизмом (суф – шерсть).
«Что если вооружить суфийский орден и поставить его под государственный контроль», – думал Хайр уд-Дин.
Он знал, это очень не просто, что очень многие суфийские авторитеты издавна придерживались принципа невмешательства в мирские дела. Он знал и то, что многие суфии, подобно Ходже Абд ал-Халику ал-Гидждувани, основателю школы ходжаган, считали предосудительными любые контакты с властями, выступал против поступления на государственную службу. Но он знал и то, что такие контакты возможны. Например, Насир ал-Бахри, мамлюкский султан-правитель Египта, сумел наладить тесные контакты с Салихом Абд ал-Ала, нынешним шейхом ордена ал-бадавийа.
Он пригласил к себе для беседы эфенди Хункара ибн Арифа, правнука Джалал уд-Дина Руми, шейха ордена джалалийа . Братство это было весьма противоречивым: суннитское по воззрениям, оно возводило силсиля к Али бен Абу Талибу. Основу этого братства составляли мелкие купцы, базарный люд, владельцы небольших мастерских, «необразованные и занятые ремеслом», – а между тем они-то и придавали исключительное значение, как ни в каком ином братстве, музыке, пению и танцам во время мистических радений и коллективного зикра... Текке джалалийа было выстроено в Конье при мазаре (надгробье) Джалал ад-Дина Руми.
Пригласил он также Камал уд-Дина ал-Кашани, халифб местной текке бекташи, еще более противоречивого и неоформленного братства, члены которого придерживались весьма разнообразных представлений, восходящих к орденам маламатийя и каландарийя, и практиковали очень различные ритуалы.
Спор
Здесь ристалище смерти, дорога невзгод,
Путь для тех, кто всегда лишь по вере живет.
Благородному надобно быть каландаром,
Чтоб бродягой идти без опаски вперед .
Эфенди ибн Ариф выглядел весьма внушительно в черной орденской джуббе (накидке), перетянутой широким поясом, из под которой виднелись расшитая джалига и хирка . На голове его возвышался конусообразный войлочный белый тадж (колпак), обмотанный белой чалмой, в руках все время мягко пощелкивали янтарные четки.
Камал уд-Дин ал-Кашани выглядел гораздо менее презентабельно, хоть и был обряжен в васла . На груди, на ремешке, висел сенг-и таслим – камень, знаменовавший покорность; на плотном вышитом поясе были укреплены джилбанд и тебер – кожаная сума и обоюдоострый топорик. Тулья его таджа была обвязана большим черным платком.
– Если уж нам привелось встретиться, – с некоторым презрением, столь тонким, что оно напоминало снисходительность, спросил Эфенди ибн Ариф, – то да не сочтет трудом почтенный ходжа ответить мне: верно ли, что ваш орден принял практику каландаров и отрицает ежедневную пятикратную молитву? И верно ли, или я пользуюсь базарными слухами, что и полное ритуальное омовение вы проводите, подобно христианам, лишь раз, при посвящении в орден? И не есть ли это уход от истины Тариката, который, как учит нас мудрейший ал-Ансари, углубляет понимание Корана и сунны, но является лишь их закономерным продолжением?..
– Поистине, – словно бы не заметив иронии, отвечал Камал уд-Дин, – Абу Бакр аби Шайбата сообщает через Ваки, знавшего это со слов Мисара, который знал это от Васила, от Аби Ваила, от Худхайфы , что Расуль (Посланник) Аллаха, да благословит его Аллах и да дарует ему мир, встретил своего сторонника по имени Абу Хурайра, а тот был нечист после соития, и отдалился от него, дабы совершить большое омовение. Затем он подошел к нему и сказал: «Я был нечист после соития». И тогда Мухаммед возгласил: «Мусульманин не бывает нечист!» Это нужно помнить всегда. Тот, кто идет правым путем и в ладу со своей фитрой , не может быть осквернен, а его нечистота – лишь нечто временное и преходящее. Поистине, важнее внутренняя чистота (сафа), а ее дарует человеку лишь Аллах...
– А верно ли, – не успокаивался ибн Ариф, – что Новый год у вас отмечают во дни, когда христиане отмечают рождество, по их календарю, а не по лунному? А еще вернее, в те дни, когда еще солнцепоклонники джахилийи отмечали поворот солнце не лето! И что этот праздник считают у вас днем рождения Али?
– »Аллах – свет небес и земли. Его свет – точно ниша; в ней светильник; светильник в стекле; стекло – точно жемчужная звезда. Зажигается он от дерева благословенного – маслины, ни восточной, ни западной. Масло ее готово воспламенится, хотя бы его и не коснулся огонь. Свет на свете! Ведет Аллах к Своему свету, кого пожелает...»
– А верно ли, что у вас принято исповедоваться у баб обители, который отпускает грехи? – продолжал, не решившись прервать текст Корана, но воспользовавшись первой же паузой, ибн Ариф. – И что женщинам не возбраняется принимать участие в обрядах бекташи?
– Не может мюрид пройти Путь, не советуясь с шейхом! – возмутился наконец Камал уд-Дин. – Лишь несведущие называют это исповедью! Как учили еще в глубокой древности мудрейшие ан-Нури и ал-Харраз, суфий, пройдя весь свой путь к богу, должен не только лицезреть его (мушахада), но и раствориться в нем (иттихад). О своем восхождении (ал-мирадж) к богу повествует блистательный Абу Йазид ал-Бистами, создавший школу «опьянения любовью к богу»; он умер на родине, в Табаристане, окруженный учениками и почитателями. Но мюрид без руководства духовного наставника, шейха, рискует при этом потерять и рассудок, и здоровье!..
Хайр уд-Дин слушал эту пикировку с нарастающим раздражением.
– Да услышат меня почтенные шейхи, – наконец возгласил он. Оба мгновенно замолчали. – Никто не спорит, что суфий должен исполнять религиозные обязанности, проявлять благочестие. Равным образом, вслед за ал-Газали, все мы признаем правомочность ряда положений суфийской теории и практики. Но я пригласил вас для другого...
Он помолчал. Ни один из шейхов не нарушил тишины.
– Поистине, только тогда ваши знания я назову мудростью, когда они помогут миру ислама объединиться в единое целое, – сказал он наконец. – Нам нужно иметь могучую армию. И я пригласил вас, чтобы вместе подумать, как нам воспитать армию достойных воинов веры... Поистине, быть воином – значит, владеть неким ремеслом, которому можно научить. Вы – учители, вы способны научить самым сложным вопросам. У вас в руках – множество наставников (муршид) и даже святых (вали). Они владеют техниками сухба и таваджжух . Неужели мы не найдем способа обратить их знания и умения к нужной цели?
Он умолк, ожидая предложений.
– Если это должны быть воины, – осторожно заметил ибн Ариф, – то сотник, владеющий ятаганом и рукопашным боем, даст им больше, чем любой суфий. Второе: юноши приходят к нам, желая стать суфиями, уже ко многому внутренне готовые и от многого внешнего уже отказавшиеся. А здесь мы будем учить людей случайных, приведенных за ремень, накинутый на шею (Хайр уд-Дин поморщился: как он вычурно выражается! при чем тут ремень!) навязывая им свое учение; возможно ли это? Станет ли трава расти быстрее, если тащить ее за стебли вверх?
– Не от радости, а по нужде пляшет рыба на песке! – буркнул себе под нос Камал уд-Дин.
– Третье: чт мы дадим им? – не обратив внимания на эту реплику, продолжал ибн Ариф, – Суфий ищет лишь просветления и очищения той частицы Абсолюта, которая хранится в его сердце. Мы молимся по пятницам в текке; при этом мы танцуем под музыку най-йи (флейта) и тамбурина; что до этого воину?..
Камал уд-Дин выждал должную паузу, убедился, что ибн Ариф не собирается продолжать, и лишь тогда заметил:
– Наш учитель, каландар Хаджи Бекташи Вали Нишапури Хорасани, духовная силсила которого через шейха Ахмада Иасави восходит к имаму Мусе ал-Казиму и, далее, к Абу Бекру, действительно был воином. В VII веке хиджры он был в воинстве Баба-Исхака . Мы приветствуем движение гази, борцов за ислам. Мы перенимаем опыт абдалан-и Рум , вооруженные торлаки которого создавали отряды для охраны караванов и паломников. Но я, как и этот достойный хаджи (он указал на ибн Арифа), хочу лучше понять, чем мы можем быть полезны блистательному и высокому!
Хайр уд-Дин видел: ибн Ариф упирается, а вот Камал уд-Дин и стоящие за ним бекташи готовы к сотрудничеству. И он горячо заговорил, стараясь убедить собеседников:
– Это будет элитная воинская часть. Им придется выполнять весьма деликатные, чтобы не сказать щекотливые задания. Выполнять не в строю, а малыми группами, возможно, в одиночку. Одного приказа тут мало, нужна убежденность в истинности, правоте своего дела, тонкое понимание человеческой психологии, умение владеть не только мечом, но и словом, находить выход из любой ситуации. Кто, если не вы (он поднял обе руки, обращаясь к обоим собеседникам), сможете дать все это юношам? Да, воин, владеющий высоким знанием, – это обоюдоострое оружие, но и офицер, дающий задание, должен владеть им и уметь убеждать!
Кроме всего прочего, юноши, которых вы будете готовить, изначально все будут христианами, и их еще нужно будет убедить отказаться от своих заблуждений, чтобы принять ислам. Кто еще сможет это сделать кроме вас?
Работать этим воинам придется и на чужой территории, – в странах католиков, шиитского ислама, в общинах яхуди и зороастрийцев – и никто лучше вас не научит их лучше тончайшим оттенкам различных течений этих религий. Только от вас они узнают о расхождениях среди последователей разных вероисповеданий и толков, о слабых и уязвимых сторонах их учений. Они должны уметь, если понадобится, использовать нужные технические термины и ключевые понятия вероисповедания врагов, чтобы поколебать их, разуверить и обратить в свою веру. Я понятно выражаюсь? А без этого невозможно ни надежно замаскироваться в мире, сплошь состоящем из враждебных религиозных общин, ни работать с их лицемерными адептами...
– Один из догматов нашего учения – это совершенная искренность чувств (ихлас) и честность (сидк) во всех поступках, – с достоинством заметил Камал уд-Дин. – К этому призывал еще Хамдун ал-Кассар. Как же мы будем учить своих мюридов лицемерию?
Хайр уд-Дин поморщился. При чем тут лицемерие?
– Хамдун ал-Кассар принадлежал к школе маламатийа, – иронически заметил ибн Ариф, – к «людям порицания», которые должны были скрывать свой образ жизни и свои взгляды, и потому в совершенстве владели искусством халват дар анджуман («быть в одиночестве, находясь в обществе»)...
– Но почему они скрывали? – тут же набросился на него Камал уд-Дин. – Почему? Поистине, ал-Мухасиби, создав движение ал-маламатийа, понимал его как протест против показной набожности, против внешней обрядности, за которой не стояло истинной веры! Потому он так тщательно анализирует лицемерие (рийа). Он призывал к крайней осмотрительности в различении дозволенного и запрещенного, к отказу от покровительства сильных мира сего и к такому воздержанию (зухд), в котором отказываешься от любования своей «святостью», чрезмерным аскетизмом, от гордости успехами в аскетизме...
– Да, отказаться, – с той же иронией уколол его ибн Ариф, – и от «святости», и от гордости, вплоть до великолепного аз зухд фи з эухд («воздержание в воздержании»), когда дервиш воздерживается уже от самого воздержания, изживает само желание воздерживаться... Недаром Ал-Худжвири не считал маламатийя суфийской школой. И великий Джами не относил к суфиям ни маламатийа, ни каландарийа...
– Но Омар ас-Сухраварди считал, что маламатийя – суфии, и суфии наиболее честные и искренние в отношении к Аллаху... Да и Ал-Худжвири признавал сходство с суфийскими ряда их положений...
Хайр уд-Дина забавляла эта перепалка, но он решил положить ей конец.
– Внимание и повиновение! – отдал он воинскую команду, и оба шейха выпрямились, словно заслышав звук боевой трубы. – Вы спорите о том, что давно решено. Принцип такыйя – «благоразумное сокрытие веры» – остается в силе. Мои воины должны знать его и владеть им! Но вы правильно поняли свои задачи, и я вас благодарю! И жду от вас в ближайшие дни конкретных предложений. Кроме того, прошу заметить себе вот что...
Он помолчал, подыскивая нужные слова.
– Этим воинам так или иначе придется столкнуться с разрушительными философскими идеями зиндиков , рядящихся в суфийские одежды. Они широко расползлись по миру, их можно слышать от торговца кебабом в чайхане, от погонщика верблюдов на базаре, от огнепоклонника из харабата ... И мои воины должны быть готовы к этой встрече; так горцы Кавказа колют своих красавиц-дочерей щепками, смоченными в гное оспенного больного, чтобы тех миновала оспа, лицо осталось бы чистым и им удалось бы попасть в гаремы владык мира, как о том пишет мудрейший Абу Али Ибн Сина в «Китаб аль-Канун фи-т-Тиб» . И оспа, – поразительно! – обходит стороной девушек, уколотых гнойной щепкой.
Поэтому, хоть и есть риск, что кто-то из наставляемых в истине таким способом проникнется разрушительными идеями и примет их за истину, но этот риск следует принять, надеясь на мастерство наставников. По слову знающего:
...Когда, отдав должное дастархану, собеседники расходились, Хайр уд-Дин осторожно придержал за рукав Камал уд-Дина:
– Твои каландары ходят по всем дорогам, бывают во всех городах. Твои каландары исповедуются шейхам. И то и другое правильно и хорошо. Я хочу иметь систему надежного контроля за ренегатами и изменниками. Их нужно доставать со дна моря, из любых закоулков и щелей и в странах ислама, и за их рубежами... Если ее еще нет – о ней надо подумать. И желательно, чтобы молодые люди как можно раньше узнали, что такая система существует...
Он притянул к себе Камал уд-Дина так близко, что тот, близорукий, увидел его желтые зубы и услышал их запах:
– Я не знаю, ты не знаешь, и, думаю, никто не знает, являются ли бекташи той семьдесят третьей общиной ахл ас-сунна ва-л-джамаа («люди обычая и согласия»), которая спасется . Я лишь надеюсь на это. Но есть еще семьдесят два толка в исламе; есть, например, ассасины, отрасль исмаилитов, которых заслуженно именуют ал-малахида ; они никуда не делись. И я хочу, чтобы ни один мой янычар, если уж он бекташи, не был исмаилитом. А если станет – я хочу сразу же узнать об этом.
И, выпустив его рукав, уже спокойнее сказал:
– Я буду знать об этом не только от тебя. Поэтому в твоих интересах, если что-то такое случится, чтобы я узнал об этом от тебя первого.
.g.D:\TEXT\FOENIX\JANUCH\2.BMP;3.0»;3.0»;BMP
ДЕВШИРМЕ
Я признаю, что нет Бога, кроме Аллаха единого, и нет у него сотоварища, и что Мухаммед – его посланник, и что ислам – моя вера, в которой я живу, и умру, и воскресну!
Вера
Выбирая Бога, мы выбираем судьбу.
Поделиться книгой: