Помоги проекту - поделись книгой:
И сказали они: «Разве, когда мы стали костями и обломками, разве же мы будем воскрешены как новое создание?»
Скажи: «Будьте камнями, или железом, или тварью, которая велика в ваших грудях!..»
И скажут они: «Кто же вернет нас?»
Скажи: «Тот, который создал вас в первый раз».
И они качнут своими головами к тебе и скажут: «Когда это?»
Скажи: «Может быть, будет это близко».
С 32
Сергеев В.И.
Янычары (меч ислама) – Ростовн/Д: «Феникс», 1999 – 192 с.
ISBN: 5-222-00854-1
С глубокой древности Балканы, Кавказ и многие другие регионы мира являются зоной контакта христианской и мусульманской культур, – контакта, складывавшегося на субстрате древних, доисламских и дохристианских культов. В одни исторические этохи он был мирным, в иные – переходил в вооруженный конфликт. Каждое прикосновение к этой зоне сегодня выглядит, как разматывание пропитанных засохшей кровью бинтов на незаживающей ране, и может быть болезненно воспринято как одной, так и другой сторонами. Но во имя мирного разрешения геополитических, этнических, конфессиональных и многих других спорных вопросов кто-то должен начать этот диалог...
Начало XIV тысячелетия нашей эры. Османской империи еще нет. Второй султан династии – Орхан ибн Осман – только начал собирать ее из разрозненных бейликов. Его вазир – Чандарлы Хайр уд-Дин формирует «новое войско» – корпус янычар. В центре внимания книги – судьба одного из янычар, Абдаллаха ал-Хаддада...
ПРОЛОГ
Зеркальный мир... В нем все наоборот,
Но, показав нам – нас, он нам не врет!
.g.D:\TEXT\FOENIX\JANUCH\1.BMP;3.0»;3.0»;BMP
ПРОЛОГ НА ПОЛЕ БОЯ. НОВОЕ ВОЙСКО
Вы, взыскующие Бога средь небесной синевы,
Поиски оставьте эти, вы – есть он, а он – есть вы.
Вы – посланники Господни, вы пророка вознесли,
Вы – закона дух и буква, веры твердь, ислама львы,
Знаки Бога, по которым вышивает вкривь и вкось
Богослов, не понимая суть божественной канвы...
Посвистывают под ветром стебельки ковыля, покорно, дружно клонятся их султанчики. На опаленных солнцем холмах стрекочут кузнечики и рассыпаются каперсы. Но недвижны ноздреватые серые камни, покрытые желтыми лишайниками, привычные и к туманам, и к зною, тысячелетиями высятся они среди анатолийских лугов. У них нет возраста: умрут все герои нашей книги, умрем мы, а им все так же недвижно лежать на пути суеты людской.
Вот она, суета: вдали, в утренней дымке – крепостные стены, на них мельтешат защитники, взвиваются стрелы лучников; под стенами – не менее пестрые сонмы нападающих. Да нападают ли они? Похоже, только красуются один перед другим; в лагере осаждающих много разноцветных шитых халатов и пышных тюрбанов с султанами, много шума и движения, но не видно единой направляющей мысли. Это и заботит двух всадников здесь, на горном склоне; кажется, они выбрались сюда, на возвышенность перед осаждаемым городом, не только для того, чтобы еще и еще раз оценить свое и противника стратегическое положение, но и для того, чтобы избежать лишних ушей...
– Клянусь Аллахом, людей погубит разномыслие! – говорит один из них, высокий, в когда-то голубом, а теперь засаленном халате, расшитом золотыми узорами, и тебетее, из-под которого видны длинные волосы в монгольском стиле, что режет глаз мусульманину, привыкшему к бритым головам. Это Орхан ибн Осман, сын султана и шахзаде .
– Бурсу можно было бы давно взять, если бы каждый сювари не хотел взять ее сам! Но, по словам Руми, «там, где «если б» закралось в речь, об удаче мечтать смешно». Говорю: пусть твои джебелю и гулямы зайдут справа. И он не скажет: «на голове и на глазах» ; он говорит: «а почему бы моим гулямам не зайти слева?» он сипахи , за ним его санджак , его тимар ; он, так и быть, отдаст мне мой пенджик , но уверен: я без него не обойдусь! Но кто ему дал этот тимар?! Он забыл: его земля – это араз и-мири , это – моя земля! Клянусь Аллахом, словно не было тех тысячелетий, и я как Агамемнон, вынужден снова призывать к порядку разгневанного Ахилла... « , , «» ... Пусть Ахилл был героем, но нет у меня к нему симпатии, ибо Иблис возмутил его против ислама ...
Второй, в зеленом халате и зеленой же чалме, – друг и советник Орхана, Чандарлы Кара Халил Хайр уд-Дин-эфенди , кади (судья) Биледжика, – повесил четки, которые перебирал, на левую ладонь и неторопливо огладил бороду:
– »Держитесь за вервь Аллаха все, и не разделяйтесь, и помните милость Аллаха вам, когда вы были врагами, а он сблизил ваши сердца, и вы стали по его милости братьями!» . Так сказал пророк.
– Мне ль желать разделения?! – с горечью и недоумением воскликнул Орхан. – Наоборот: все силы хочу я сжать в единый кулак, дробя им неверных, тех, что мешают нести по свету истину. Объединиться в деле правды должен весь мир. Стереть все границы, дать всему миру свободу торговли, покой от усобиц, мир и справедливость. Посмотри: это караванный путь. Истина мира идет по нему. И потому я желаю и готов взять под свою охрану все караванные пути мира! А пылью этого – посыпать свою голову, потому что мир еще не мой, в нем нет справедливости, а мои дни уходят, вздох за вздохом! «Смертного рок у меня, а желанье мое не для смертных» ...
– так выразил мои мучения поэт.
немедленно парировал привыкший к поэтическим схваткам Хайр уд-Дин.
– Сдаюсь, – шутливо поднял окрашенные хной ладони Орхан. – Послушать тебя, так моего коня надо звать ал-Бурак , а я должен быть готов к исра ва-л-мирадж . «Нет, я не бог; как дерзнул ты бессмертным меня уподобить?» И я еще не султан. Но словесные утешения – удел слабых. Неужели мы – слабы?
– Слабость – еще не грех! «Если кто-нибудь из вас увидит нечто достойное порицания, пусть изменит это собственноручно, если же он не сможет этого сделать своими руками, пусть сделает это своим языком, а если не сможет и этого, то пусть сделает это сердцем своим, и последнее будет самым слабым проявлением веры»...
– Сердцем? Да! Но прежде всего руками!
– Сколько их было, владык, начиная с Искандера Зу-ль-Карнайна, желавших до конца пройти этот путь, желавших, чтобы солнце, и восходя, и заходя, освещало земли, взлелеянные их мудростью и справедливостью! Это хотели сделать – и чуть было не сделали! – арабы; это хотели сделать, чуть было не сделали и завещали сделать нам наши предки – огузы и сельджуки; это хотел сделать Чингиз-хан и был ближе других к цели, но и он не смог; и, как уже видно, не смогут сделать его потомки. Теперь о том же мечтает блистательный и могучий. Наверно, это правильно – и я не берусь судить об этом: только Аллах может нашептать такое сердцу человека. Ибо сам Аллах разделил мир на дар аль-ислам и дар аль-харб , утвердив тем самым джихад ! Но не всякая раковина беременна жемчугом. Амр ибн Ауф так передает хадис Бухари: «Можете вы возжелать мира, как другие до вас возжелали его, – и разрушит он вас, как и тех, что были прежде вас».
Как тщательно нужно обдумать все ошибки бывших до нас создателей империй! Как осторожно взвесить свои действия! Скажу одно: военной силой ничего нельзя ни завоевать, ни удержать. Огонь – последнее из лекарств, и меч – последняя из хитростей! Земля должна сама ложиться в твои руки, как созревший плод. Армия же нужна не для того, чтобы завоевать ее, а для того, чтобы отстоять ее от тех других, кто неправедно желает взять ее.
– Как много дел считались неосуществимыми, пока они не были осуществлены! – недовольно буркнул Орхан. – Другой хадис гласит: «Поистине, дела связаны с намерениями, и, поистине, каждому человеку достанется лишь то, что он намеревался обрести»!
– Поистине, это так! Но у блистательного и могучего много – о, слишком много, – соперников, желающих того же, что и он. С иными можно будет померяться силами в честном бою – и для того нужно войско, большое войско. Но одного только войска мало. Знает ли блистательный, что бейты о золотой пыли из-под копыт коня поэтесса Мехсети Гянджеви посвятила султану Санджару, а он был сыном Малик-хана, отравленного людьми Хасана ибн Саббаха... Враги не всегда предпочитают открытый бой, они будут подсылать тайных убийц, и с ними также нужно справиться. Этого не сделать в одеждах великолепия, нужно порой засучить рукава, а полы халата, возможно, окажутся забрызганными кровью....
– Одежды? – недоуменно протянул Орхан. – Кровь? Разумеется!.. Но это потом... Первое – войско! Что ты хочешь сказать о нем?
– Это должно быть войско, какого еще не было в мире, йени чери ...
– Это должно быть непобедимое войско! – высокомерно возразил Орхан, – но скажи, в чем ты видишь его новизну, и если правота твоя и справедливость слов твоих окажутся полезны нам, ты будешь щедро награжден. Ибо никто не говорит: «Ты будешь разбит»; все говорят: «Ты победишь»; но сколько ни говори «халва», во рту не становится сладко! Видит Всевидящий, войско само становится источником опасности! Я не говорю об акынджи или азапах , которым интересен только грабеж. Когда наш отец Осман-гази, да благословит его Аллах и да приветствует, захватил область Енишехри, я получил из его рук Караджи-гиссар, мой Инёню. Все гази получили тогда новые тимары, новые деревни, каждого облагодетельствовал отец по его достоинству, и они веселились, они хотели воевать дальше, но, клянусь подножием престола Аллаха, мне уже тогда это не понравилось! В их глазах был хищный блеск. Чем больше их тимары, тем больше их независимость, тем сильнее их войско. Да, их, их, а не мое! Клянусь копытами моего жеребца, от этих эмиров, еще не взбунтовавшихся, но постоянно готовых к этому, можно ждать одних неприятностей... А отец не хочет понять этого, он доволен положением пусть первого – но среди равных...
– Войско, о котором я говорю, йени чери, должно принадлежать султану и только султану...
– Мы думали об этом... Мы хотели увеличить численность войск, набрав их из селений своего собственного вилайета, но кто будет тогда возделывать нашу землю? Брат Ала уд-Дин недавно посоветовал призывать в пехоту добровольцев из числа всех реайятов . Это тоже новое войско, и мы назвали его яя. Мальчики-тюрки записываются в войско, и их учат; они выбирают себе десятников, в каждую сотню назначается юзбаши из сювари – мюселлем ; в каждую тысячу будет поставлен бинбаши – яя-бей. Когда они пойдут в поход, им будет выдаваться по два акче в день, когда похода нет – деньги остаются в казне, а они обрабатывают свою землю и не платят ушр и другие налоги...
– Да преклонит султан свой слух к моим словам! Это ошибка! (Орхан поморщился, но смолчал.) Реайятам это весьма выгодно. Я знаю, что за запись в это войско они давали даже взятки кадиям ! Но так ли это выгодно нам? Человек может держать в руках меч и плуг одновременно только в одном случае: если земля, которую он защищает – его и только его. Если мы хотим обороняться на своей территории от врага, нам нужно именно такое войско. Так делает хан Золотой Орды: по всей длине тамги , для ее защиты и наблюдения за врагом он создает цепи военных поселений; тамгачи могут иметь собственные стада, но им строго запрещено заниматься земледелием! Иначе они потеряют боеспособность. Такой же закон в прежние времена издал халиф Омар: завоевав Персию, он запретил мусульманам владеть завоеванными землями. А сделал он это, в своей мудрости, для того, чтобы богатые персы не обращались в ислам, а платили высокие налоги на иноверцев. Халиф Харун ар-Рашид поручил верховному кадию Абу Йусуфу составить «Китаб аль-харадж» , и там сохранились слова праведного Омара: «Подлинно, мусульмане будут существовать за счет этих [платящих подать], пока будут в живых; а когда мы умрем, и они умрут, то сыновья наши будут жить за счет их сыновей вечно, пока будут существовать, так что они будут рабами последователей мусульманской веры, и тогда мусульманская вера будет оставаться преобладающей»...
– А откуда султан Узбек берет людей для своих поселений, – заинтересовался Орхан.
– Выводит население из русских княжеств, из половецких кочевий! Эта «дань кровью» так и называется – тамга. Их селят на Кубани и Тереке, среди пятигорских черкесов и алан, в Дербентском и Дарьяльском проходах, там, где идут караваны, и там, откуда можно ждать вторжения... И настолько велика эта «дань кровью», что Узбек поставляет из своего улуса воинов – русов, половцев и ясов – отличающихся мастерством верховой езды и стрельбы, в Бейцзин , наследникам Хубилая, в состав императорской гвардии. Там из них формируют «сюань чжун урусы ху вэй цинь цзюань», то есть «Охранный полк из русов, прославляющий верность»...
– Китайцы? – приподнял Орхан брови....
– Русы стали там великолепной императорской гвардией. Да увидит блистательный султан сам: воины, предназначенные для вторжения в чужую страну, готовые в любой момент и убить и умереть, не могут заниматься сельским хозяйством! Таким изначально было римское войско – ополчением, когда воин лишь во время походов или боевых действий получал паек, униформу, вооружение и даже небольшое жалованье, а в мирное время пахал земли. Уже консул Марий, должен был повысить и жалованье солдатам, и срок службы – до 16, а потом до 20 лет. Но лишь Август, превратив легионы в постоянное войско на государственном содержании, получил в свои руки тот инструмент внешней политики, которого хотел!
Войско должно быть профессиональным – или это не войско, а милиция, силы самообороны. Вонзить меч в человека руками, которыми только что разминал колосья ячменя или доил верблюдицу, можно лишь при одном условии: если этот человек – враг, ворвавшийся в твой дом! Чтобы завоевывать новые земли, контролировать караванные пути, нужны другие воины, свободные от любых связей – с родителями, домом, хозяйством, семьей. У тех, кого можно назвать «вырывающими с силой, извлекающими стремительно, плавающими плавно, опережающими быстро и распространяющими приказ» , домом должна быть казарма, их отцом – сиятельный султан...
– А кто же будет пахать землю? Кормить этих воинов?
– Те же мусульмане, что делают это сейчас! Ведь, поистине, все мужчины и женщины в странах дар ас-сульх – рабы и рабыни султана; пусть блистательный и могучий наберет войско из их детей! К тому же они кяфиры, и разлучить их с детьми – значит, осуществить по отношению к этим детям божественное милосердие. Взять несколько тысяч из детей неверных не только возможно и дозволено, но и послужит во славу султана... А если кяфиры, лишившись этих рабочих рук, станут разоряться, то ведь в наших землях хватает мусульман, мечтающих о земельных пожалованиях...
– Но дети неверных – это дети неверных! Могу ли я вложить меч войны с насара в руки насара?
– Да преклонит султан слух к моим словам! Христианами они перестанут быть – сразу же! Их обрежут, они произнесут вероисповедную формулу и будут приняты в братство Ахи . Каждый воин ислама должен в полной мере быть воином веры. Франки, лицемерные кяфиры, поняли, что воин бьется вдвое лучше, если он не только воин, но и монах...
– Что такое монах? – заинтересовался Орхан.
– Поистине, это одно из христианских извращений: здоровый мужчина клянется не прикасаться к женщине; имея силу в руках и ногах, обещает, что будет всю жизнь оставаться нищим, ходить в рубище...
– Дервиши, что ли?
– Именно так, блистательный! Франки объединили воинов в дервишеских орденах: таковы у них Родосские рыцари, похитившие у сабеев аравийской пустыни обряды и поклонение Иоанну , а у извративших ислам исмаилитов – раскраску их одежд ; таков «Дом Девы Иерусалимской» . Такими же были и рыцари Храма, тамплиеры , названные так потому, что король еретиков позволил им осквернить своим пребыванием мечеть Куббат-ас-Сахра, воздвигнутую в городе Бейт ал-Мукаддаса на месте, где строил свой храм Сулейман ибн Дауд, мир с ними обоими! Аллах не оставил без наказания кощунства «рыцарей храма»: король франков со своими кадиями ограбил их замки и заживо сжег их самих; а когда имам франков попытался возмутиться, король поставил другого имама, своего , да еще поселил его в своем городе , и тот охотно упразднил орден . Это случилось больше десяти лет назад, и, поистине, здесь видна рука Аллаха! Ибо и король франков, и имам «рыцарей храма» мечтали об одном: увенчать свою голову короной единой Европы – то есть свершить то, о чем сейчас думает блистательный султан в отношении стран Востока; но в схватке между собой одни из них утратили жизни, а другой – свою честь и свой авторитет...
– Родник твоего красноречия неиссякаем, – остановил Хайр уд-Дина Орхан, – но кувшин твоей мудрости показал дно! Ты начал говорить дело, о новом способе организации войска, и вот увлекся вещами, интересными лишь франкам! Говори о воинах веры – или теперь уж лучше не говори ничего! Я понял! Довольно! Мне нужно подумать!
И закрыл глаза, медленно оглаживая ладонями бороду.
По сути, он уже принял решение. Ему понравилось это: мальчики, подобные слиткам серебра или луне в ее пятнадцатую ночь, мальчики, разум которых еще ничем не загрязнен, мальчики, которые станут могучими мужчинами из его рук, которых вскормят мясом с конца копья его воины... Это, клянусь Аллахом, будет сила! – и это будет действительно его сила, – если, конечно, правильно подобрать воспитателей. Впрочем, о воспитателях с Кара Халилом еще будет серьезный и обстоятельный разговор. О воспитателях, о порядке набора, о казармах, о котлах...
А сейчас ему надо ощутить, как он будет себя чувствовать, когда эта сила уже будет в его руках.
Чтобы вести себя дальше так, словно эта сила у него уже есть.
Как их назвал Хайр уд-Дин? Йени чери... Новое войско... Оно уйдет вот по этим караванным тропам и на запад, на Византию, где правит лицемерный Алексей II, и на Восток, на державу Ильханов, до которой, впрочем, долго добираться не надо, она – здесь, в лице самовлюбленного Тимурташа... Но, как бы то ни было, войско пойдет вот по этой караванной тропе. И положит к его ногам весь мир!
Орхан ловко спрыгнул с седла, отдал поводья подбежавшему чаушбаши, люди которого неподвижно застыли в отдаленье на камнях, спинами к султану, и сам, без фарраша , расстелил скромный молитвенный коврик прямо в пыли караванного пути, сделав его своим масджид . Настало время салят аз-зохр , но не к Мекке, не к Каабе было обращено его лицо, а на запад, к Византии, к Константинополю! Стоявший на коленях на молитвенном коврике рядом, на обочине дороги, Хайр уд-Дин удивленно покосился на него. А Орхан неторопливо отер пылью предплечья , – и вдруг упал, погрузив руки и лицо в раскаленную дорожную пыль...
Он совершил четыре положенных в полдень ракаата и долго пребывал в суджжде – на коленях, обращая свои мысли к Всевышнему, пока Аллах не вселил в его душу уверенность, что все будет так, как хочется ему...
ПРОЛОГ НА ПЛАЦУ. МЕЧ ВЕРЫ (ЗУ-ЛЬ-ФИКР)
Эта страна полна всяческих благ, есть в ней много золота, великолепных одеяний, благородных коней и стального оружия, закаленного кровью пресмыкающихся ...
– Р– рам! Р-рам! Р-рам-рам-рам!
Барабаны грохочут так, что, кажется, в их ритме вздрагивают утесы снеговых гор. Зеленая широкая лощина, с трех сторон окруженная невысокими холмами, усыпана сонмами молодых людей в похожих долгополых халатах, перетянутых кушаками, фесках с султанами. У всех за кушаками – кривые сабли. Это янычары.
– Р-рам! Р-рам! Р-рам-рам-рам!
–...И женщина эта была закутана в шелковый мосульский изар , – рассказывает один из них другим, – а из-под него были видны лишь туфли, расшитые золотым шитьем. И она остановилась, и подняла покрывало, и из-под него показались глаза, подобные газельим, и брови, подобные луку новой луны в месяц шаббан, и ресницы, подобные черным неотразимым стрелам. Женщина была высока ростом, и под шалью угадывались очертания выпуклой груди и нежных бедер; она была совершенна по качествам, красивая, прелестная, блестящая и совершенная, стройная и соразмерная, с сияющим лбом и румяным лицом. Ее щеки были как анемоны, и рот как сулейманова печать, и алые губки как коралл, и зубки как стройно нанизанный жемчуг, и шея как у антилопы. Ее стан походил на букву алеф, и дыхание ее благоухало мускусом...
– Р-рам! Р-рам! Р-рам-рам-рам!
Другой из янычаров, богато одетый, рассказывает что-то интересное, судя по тому, какая собралась вокруг него толпа. Он не торопится, поджидая того события, которое здесь сейчас должно произойти, готовя к нему воинов:
– Поистине, это случилось в первый век хиджры, во времена ар-ридда , когда первый халиф Абу-Бекр приводил к исламу Аравийский полуостров. Некая лжепророчица, по имени Саджах, то есть «говорящая рифмованной прозой», из племени тамим, долго жившая среди христиан-таглибитов, возомнила, что чрез нее людям послано божие слово, и побудила многих, уже принявших ислам, отпасть от истинной веры. Шайтан, вселившийся в нее, говорил ее устами дерзновенные слова. Слова – не более, чем ветер, ими не наполнить животов, и этой пророчице пришлось вести тех, кто поверил ей, на разбои и грабежи. Удивительно, как везет отчаявшимся людям: годы и годы уходила она от справедливого наказания. В 11 году хиджры тамимиты вторглись в Йемаму, где сбивал с толку людей и боролся с правоверием другой лжепророк, глава племени ханифа Маслама. Лжецы и обманщики легко находят общий язык: лжепророк и лжепророчица заключили союз. Но, поистине, Аллах разрушает дело нечестивых. Саджах пришлось увести свое племя на добычу к Алеппо. И тогда Йемаму взяла армия Халида ибн-ал-Валида. А Саджах попала в руки сирийских христиан, и они разъяли ее на кусочки острыми морскими раковинами...
– Р-рам! Р-рам! Р-рам-рам-рам!
...В середине лощины четверо обнаженных до пояса смуглых людей в просторных зеленых шальварах заканчивают вкапывать шестой свежеотесанный кривоватый ствол караганы . Вокруг него – выкид сырой желтоватой, с галькой, земли. Двое рабочих подкатывают к краю столба небольшой валун. К пяти уже вкопанным стволам привязаны пять трупов врагов, убитых во вчерашнем сражении.
– Р-рам! Р-рам! Р-рам-рам-рам!
– Вы видите, как дерзко и вызывающе ведут себя женщины в Византии! У древних народов такими же нравами отличались амазонки. Их и сегодня хватает в Анталу . В бейлике Зулькадыр женщины владеют и конем, и оружием, и, поистине, не меньше 30 000 женщин стоят там под воинскими значками, и если пресветлый султан направит взоры на Восток, нам, клянусь подножием престола Аллаха, возможно, придется скрестить с ними мечи! Тогда вам придется вспомнить, что все они входят в тайные женские ордена – Баджиян-и Рум .
Ислам не препятствует женщине быть воительницей за истинную веру. Но никому не позволено веру сокрушать. Вы сами видели в Балыкесире, бейлике, который без пролития крови стал санджаком Османлы , благодаря мудрости султана Орхана, да благословит его Аллах и да приветствует, – вы видели, как там женщины продолжают отправлять мерзостные и гневящие Аллаха обряды в честь Кибелы, да еще уверяя, что она – богородица.
Женщины-тюрчанки, исповедующие ислам, пользуются свободой, которая недоступна арабкам и даже иранкам. В древности тюркская женщина была равноправна с мужчиной, а в каких-то отношениях стояла выше его. И не только женщины: со всех сторон мусульманского мира в Вифинию, Мизию, бейлик Османлы влекутся сердца, съезжаются ученые, поэты, архитекторы. Арабы, приехав, говорят: эта страна не похожа на другие страны ислама! Посол Ибн аль-Джаузи, ученый Ибн Баттута – эти достойнейшие люди, милостиво принятые и обласканные султаном, были поражены, увидев тюрчанок на улицах без чадры; а чадра, да будет вам известно, – это сеть из конского волоса или шелковых нитей, которую женщина из женщин арабов должна набрасывать на свое лицо на улицах, чтобы не уловлять мужские сердца в сети своей красоты...
– Р-рам! Р-рам! Р-рам-рам-рам!
Поодаль, у края обрыва – полевая кузница, двое юношей раздувают мехи, валит дым, сначала густой и черный, потом становящийся все светлее, и наконец от дыма остается лишь колеблющийся знойный воздух. Пожилой чернобородый мужчина клещами поворачивает в горне полосу металла.
– Зачем здесь кузница? – спрашивает кто-то из янычар.
– Поистине, создание меча – это священнодействие, – с удовольствием, щеголяя знанием, начинает ага. – Ваш юзбаши Абдаллах ибн Инджиль, по прозвищу ал-Хаддад, то есть Кузнец, мог бы, возможно, рассказать вам больше, но его срочно отозвали в Бурсу. Но и я могу рассказать немало! Ятаган должен быть прочным – и легким; он должен разрубать меч противника – и быть столь упругим, чтобы им можно было опоясаться! Секрет здесь не только в булате, хоть, поистине, хаддад должен уметь наварить с обеих сторон на полосу очень вязкой стали прокованные пластины из переплетенных стальных проволок. От этих проволок на готовом лезвии появляется полосатый или струйчатый узор – пулад-джаухердер , и опытный глаз по нему определит не только качество изделия, но и имя мастера! Лучший булат – сирийский шам, подобный этому (ага вытянул на треть свой клинок , украшенный золоченой арабской вязью, любовно провел пальцем вдоль лезвия и снова убрал его в ножны). Клянусь Аллахом, лучшие оружейные мастера работают в Димишк-эш-Шам , он может напоить кровью весь мир! Почти не уступает ему египетский нейрис, неплох турецкий баяз; можно владеть персидским или индийским гынды, который легко отличить по более крупному узору. Заметно хуже хоросан, персидский и индийский; его узор еще крупнее, но все еще сетчатый. А уж если узор коленчатый, то это табан, и его можно брать, когда кошелек не позволяет ничего лучшего. Лезвия без узора лучше не брать – разве что ты снимаешь его с врага в бою.
Но – повторю – главный секрет лезвия не в булате! Вопрос – как его закалить! Только закалка придаст оружию драгоценные твердость и упругость, и здесь, клянусь битвой с неверными, старые мастера знали, как это делается! «Булат нужно нагревать до тех пор, пока он не потеряет блеск и не станет как восходящее солнце в пустыне, после чего остудить его до цвета королевского пурпура и затем вонзить в тело могучего раба. Сила раба перейдет в клинок и придаст прочность металлу», – с привыванием, подобно улему в масджид, процитировал по памяти ага. – Это, поистине, могучий клинок. Но будет ли он в должной мере гибким и упругим? Только если раскаленное лезвие вонзят в гибкое тело рабыни...
– Р-рам! Р-рам! Р-рам-рам-рам!
От полевой кузницы доносится негромкое позванивание молотков. Чернобородый осматривает раскаленную добела полосу металла, и становится понятно, что это – лезвие клинка...
– Р-рам! Р-рам! Р-рам-рам-рам!
– Поистине, ахль аль-китаб , зиммиям нигде не живется так привольно, как у нас. Подлинный ислам, ислам пророка и первых имамов дает женщине большую свободу! Рассказывают о певице Аззе аль-Майла, из вольноотпущенниц халифа. Когда Абдаллах ибн Джафар, племянник халифа Али, и Ибн Абу Атик, знатный курейшит, оба – большие ценители пения, решили ее навестить, то встретили перед ее дверью посланца мединского эмира с упреками и предупреждениями. Он требовал от певицы бросить пение, ибо сердца жителей Медины пришли в смущение и среди них пошли раздоры, по причине ее красоты и прелести и звучности ее нежного голоса. А другие говорили, что она ведьма и околдовала мужчин и женщин города. И тогда Ибн Джафар велел эмиру Медины: «Пусть глашатаи прокричат в Мединет абу-Наби повеление любому мужчине, ставшему порочным из-за Аззы, и любой женщине, соблазненной или как-то потерпевшей по той же причине, открыться в этом эмиру и описать все обстоятельства». И об этом было возглашено на площадях и с крыш, но никто не обнаружился, соблазненный или опороченный. И тогда Ибн Джафар вошел к Аззе с Ибн Абу Атиком и сказал ей: «Да не устрашит тебя все происшедшее, ибо оно склонилось в твою пользу и показало всем твою чистоту. Не робей – и давай спой нам, заклинаю Аллахом!»
– Р-рам! Р-рам! Р-рам-рам-рам!
Постукивая копытами, идут два навьюченных ослика, вьюки с них разбрасывают подальше один от другого, но не очень далеко от столбов – на расстоянии прицельного броска. Вьюки развязывают; в них – камни, одинаковые по размеру, увесистые, удобные, чтобы взять в руку: не окатанная водой галька, а остроугольная дресва с горной осыпи.
– Р-рам! Р-рам! Р-рам-рам-рам!
– Женщина – повторю! – может быть воительницей за веру, – продолжает ага. – Но не против веры. Общение с женщинами не вредит чистоте веры, и каждый из вас знает, что в каждом текке челеби заботится, чтобы среди построек и помещений были не только кухни, пекарни, кельи и залы для молитв, но и жилье для женщин, но и залы для танцев. Ведь нужно делать те глупости, которых требует от нас наша природа, и нужно уметь их делать. Мы в силах сопротивляться своим страстям лишь пока они слабы!
Но есть женщины и женщины. Есть женщины, подобные скорпионам, женщины, в которых, прожив тысячу лет, обращается дракон аджарха. Такая особа прелестна и очаровательна, но если вовремя не распознать в ней дракона, она съест своего мужа или того, кто совокупляется с нею. Распознать ее легко: она ставит мужчине ряд предварительных условий, требуя, чтобы он не смотрел, как она расчесывает волосы, не гладил ее по спине, не совершал салят в ее присутствии или омовение после близости с ней. Аджархи очень боятся, чтобы не увидели их собственное тело или услышали их собственный запах, и потому неумеренно используют сурьму и румяна, амбру и мускус... И горе тому, кто нарушит условия: он увидит змеиную чешую на ее спине или, наоборот, что со спины у нее сквозь ребра видны внутренности. Аджарха бывает черной (кара), это самая вредоносная, желтая (сары) и вонючая (сасык), которую проще всего распознать и избавиться от нее... Сасык-аджархой был и тот оборотень, с которым пришлось вчера столкнуться нашим воинам, и, клянусь Аллахом, не закатится еще солнце, как вы увидите ее внутренности сквозь ее ребра! Ибо эти камни, которые сейчас привезли, – клянусь утренней молитвой, – это ваше оружие в бою с Иблисом в одном из его прельстительнейших обликов, и никто из вас не уйдет отсюда, пока не исполнит должного в отношении сасык-аджархи этими самыми камнями ...
– Р-рам! Р-рам! Р-рам-рам-рам!
На краю поляны показалась процессия: кадии и муллы в халатах с золотым шитьем, два янычара под руки почти что волокут девушку, едва переступающую ногами. В ритмичный и усилившийся грохот барабанов вплетается пронзительная мелодия флейты.
Девушка красива, на лице – никаких увечий, но глаза ее полузакрыты, белокурые косы распущены, голова мотается из стороны с сторону, на губах – бессмысленная улыбка. Ей явно дали обкуриться бангом, чтобы то, что с ней сейчас произойдет, не казалась ей чрезмерно страшным... На какую-то минуту ротик ее приоткрывается, и видно, что вместо языка в нем ворочается кровавый огрызок. Это сделано, чтобы девушка ничего не стала выкрикивать собравшимся, – предосторожность излишняя, ибо в таком состоянии она два слова вряд ли свяжет. Возможно, впрочем, что об удалении девушке языка – из предосторожности – распорядились одни, а наргиле подсунули – из милосердия – другие.
Девушка уже стоит у столба на подгибающихся ногах. Разговоры замолкли. Палач в зеленой куртке и зеленых шальварах срывает с нее фарджию , так что на мгновение до пояса она остается нагой, как создал ее Аллах. На ее груди золотится маленький крестик. Палач набрасывает на девушку просторное покрывало, белое, как саван, и начинает привязывать ее, заведя ее руки за столб. Веревки глубоко врезаются в тело, чтобы оно осталось в нужном положении даже тогда, когда из него уйдет жизнь...
– Р-рам! Р-рам! Р-рам-рам-рам! – И пронзительные вскрикивания флейты.
Последним движением палач поворачивает и отгибает голову девушки направо, так что выпячивается левая ключица, притягивает веревкой голову к столбу в этом положении. Теперь она не может отвернуться от тех пяти столбов, к которым прикручены трупы ее недавних сторонников.
Поодаль, под символической охраной, толпятся собранные на это зрелище жители деревеньки – они должны видеть конец банды, давно терроризировавшей их, казнь вожака. Они же – как обвинители и свидетели – обязаны первыми бросить камни. На них и ляжет ответственность – как за свидетельские показания, так и за казнь.
Флейта замолкает, грохот барабанов переходит в тихий рокот. Вперед выступает кадий с фирманом:
–...Сеяла смуту и пыталась утвердить крамольные мысли в душах тех, которыми овладевала по причине своей красоты...
...И дошла до нас весть о том, и повелено было ей, не уверовавшей, вкусить вред своих дел, и для нее – наказание мучительное...
...Да не возьмет никто под защиту Иблиса, побиваемого камнями!.. Поистине, нет у нее власти над теми, которые уверовали и полагаются на своего Господа!..
А'уззу би ллахи мин аш-шайтан ар-раджим!..
Палач надевает кожаные перчатки с толстыми деревянными набойками на ладонях. Их поливают водой из бурдюка. Берет раскаленный меч, при этом дерево шипит, извергая пар, а затем загорается, но палач уже взобрался на валун, примерился острием клинка к месту между шеей и левой ключицей и с усилием погрузил раскаленное лезвие в девичью грудь...
Поделиться книгой: