Роковой круиз

«Напитки с маленькими зонтиками, — написала Бриджет, брокер рейса. — Много напитков». Чтобы насмешить Мишеля, она нарисовала рядом фигурку женщины в бикини с бокалом мартини такого же размера, как она сама. Одна из клиенток, Трейси, вегетарианка, но иногда ест рыбу. Все пьют кофе. Никаких идиотских аллергий на яйца, пшеницу или арахис. Поставив локти на капот грузовика, Мишель дополнил список ликерами и крепким белым ромом «Барбанкур» с Гаити, австралийским вином, устрицами и курицей. Недостатка в специях нет. Он закупит продукты утром, когда на рынке все свежее: яйца, хлеб и овощи — немного, чтобы хватило на самое первое время. Они не будут сейчас загружаться на весь рейс, а пополнят припасы на Сент-Джоне, так как Ленни фанатично требователен к качеству. Ленни будет прокладывать курс, печь булочки с корицей, готовить безупречные яйца «бенедикт», варить рыбу в специях и вине, резать овощи для гаспачо, тушить кубинскую говядину с жареным подорожником. Он будет следить за тем, чтобы емкость для прохладительных напитков всегда была полной и сверкала свеженаколотым льдом. Мишель будет сыпать шутками и руководить погружениями, эффектно сбрасывать рубашку перед тем, как налечь на фал, и строить подружкам глазки.

Одна из них дипломированный дайвер.

Одна хочет попробовать себя в этом деле.

Десять емкостей и компрессор. Этого будет достаточно. Более чем. Не забыть о консервном ноже. Арахисовое масло тоже заканчивается. Он сделал пометку.

Надо заехать к Мехерио за постельным бельем.

К тому времени, когда подруги будут вселяться сегодня вечером в «Золотую игуану», Мишель успеет поиграть с сынишкой Ленни Энтони, позвонить матери, провести час в постели с девушкой из Австралии, завезти на борт и разложить по местам все припасы, исключая хлеб и некоторые продукты, которые он купит утром. А затем он устроится в своей каюте для восхитительного двенадцатичасового сна.

Мишель застелил постели, прочитал страницу Тома Вулфа и уже засыпал, когда ему пришла в голову мысль о том, что было бы хорошо, если бы купальники американок были без юбок. Его это необъяснимо раздражало. Как правило, американки оказывались слишком толстыми, но Мишелю больше правились женщины, которые относились к этому спокойно, а не пытались чем-то прикрыться.

— Мы тут подумываем, — сказала Кэмми и одним прыжком очутилась в комнате родителей. Рухнув вниз лицом на кровать, она утонула в мягком матраце и продолжила: — Мы подумываем взять отпуск на один семестр и отправиться путешествовать.

Трейси не обратила внимания на слова дочери, однако заметила, что на плотно облегающих ее бедра шортах, выкроенных из ничтожно маленького куска трикотажа, красовалась надпись «Мауи». Буквы были лишь немногим меньше шорт. Через несколько часов Трейси предстояло встретиться с Дженис, и Трейси решила, что надо бы ущипнуть двоюродную сестру за то, что она привезла Кэмми шорты со съезда дантистов.

— Я и Трент. У нас пока нет никаких планов. Может, и Кении поедет, — говорила дочь. — И мы не поедем туда, где опасно. Только цивилизованныестраны: Ирландия, Шотландия, Уэльс, Франция, Индия.

«Индия», — пронеслось в голове Трейси. Истощенные младенцы и дородные привилегированные крысы, важно разгуливающие по кишащим людьми улицам; медленные реки, в которых вода перемешивается с золой и экскрементами. Она мысленно одернула себя, подумав: «Все, что мне нужно, — это выбраться из дому».

— Мы хотели... — Кэмми настороженно посмотрела на мать.

— М-м-м... —протянула Трейси.

Полное имя Кенни было Кендра. Они с Кэмми жили в одной комнате общежития при колледже в Миннесоте. Девочки познакомились еще в Вестбруке. Кенни играла в волейбол за команду своей частной школы, которая часто встречалась с командой Кэмми из школы Святой Урсулы.

Эта песня была не нова. Летом, после окончания школы, Кэмми и Кенни решили автостопом объехать Европу, как это «в свое время» сделал Джим. Тогда Трейси без труда удалось придушить эту идею. Кэмми исполнялось восемнадцать только в начале мая. Не могло быть и речи о самостоятельной поездке в Европу. Но сейчас Кэмми только и ждала, чтобы Трейси высказала все, что она думает об этой возродившейся идее. А думала она, что времена изменились, и юноши и девушки с рюкзаками за плечами воспринимались уже не как завороженные и безобидные эльфы (если только они вообще ими когда-нибудь были), а как добыча. Поэтому Трейси стиснула зубы и продолжила скатывать хлопчатобумажные платья и футболки в рулончики, напоминающие миниатюрных спеленатых младенцев, и складывать их в открытую сумку. Доносившийся в открытое окно визг играющих в надувном бассейне соседских детей заставил ее по старой учительской привычке насторожиться. Но вскоре она расслышала негромкий голос их матери и расслабилась. Задумчиво посмотрев на яркую фиолетовую майку, которую она купила только прошлым летом, Трейси отложила ее в сторону. «Не берите с собой вещи, которые вы боитесь безнадежно испортить», — гласила инструкция. Тем временем Кэмми громко вздохнула и перекатилась на спину. Кольцо у нее в пупке поблескивало, как обнаженный кинжал.

Кендра была хорошая, очень серьезная девушка. Трейси не сомневалась, что ее родителям об их намерении ничего неизвестно.

Трент — совсем другое дело.

Она видела Трента всего дважды за те полгода, что Кэмми встречалась с ним. Один раз Трейси пригласила его в гости на пасхальный завтрак.

Он оказался хамом.

Парень говорил, не закрывая рта, съел третью часть всего, до чего смог дотянуться, и ушел рано, чтобы успеть на ежегодный яичный рулет к бабушке и дедушке на лужайке в Лейк Женйва. («Эту традицию дедушка ввел, когда был сенатором от нашего штата, и сейчас там, конечно, собирается одно старичье, но мы все вынуждены приезжать, чтобы засвидетельствовать свое почтение!») Трент не употребил ни одногослова, которое бы намекало на то, что он считает себя и своих кузенов иллинойским эквивалентом семьи Кеннеди. Это было очевидно. Трейси и Джим так и не поняли, он действительно хороший парень или все дело в его приятной внешности и дорогом костюме. Он был похож на викинга. У Трейси не вызывала сомнений его чисто гормональная притягательность для ее дочери. Но когда Трейси спрашивала Кэмми о Тренте во время своих еженедельных звонков (иногда Кэмми тоже звонила ей, причем зачастую в одиннадцать вечера), она слышала один и тот же ответ: «Все хорошо».

Но дочь отвечала подобным образом на все вопросы.

Джим и Трейси пришли к соглашению, что с их стороны было бы неразумно испытывать серьезную неприязнь к безобидному пареньку после общения продолжительностью в целых полтора часа. Просто он был таким... патрицием. Джим каждую неделю встречался с типами вроде отца Трента. Эти ребята строили себе уже по третьему дому. Они строили целые поселки третьих домов для себя и себе подобным. И Джим их презирал всем своим существом. Трейси относилась к этому намного спокойнее. Но мальчик был поистине претенциозен. Семья Трента жила в месте, о котором он пренебрежительно отзывался как о «трущобах Кенилворта» — города, в котором двадцатипятилетние юристы зарабатывали за год в два раза больше совместного дохода Джима и Трейси. Бывшая девушка Трента изобрела женское велосипедное седло и уже была миллионером. Отец Трента заработал на рынке ценных бумаг столько денег, что вышел на пенсию в пятьдесят лет и начал играть в поло. Трент носил туфли без носков.

— Я знаю, что я псих, Трейс, — заявил Джим, — но я думаю, что этот маленький недоносок встречается с Камиллой из любопытства. Наверняка она кажется ему горячей штучкой из трущоб. Бог ты мой, поло!

Трейси смотрела на дурацкое кольцо у Кэмми в пупке и думала: «Ну какое мне дело? Почему меня уязвляет пренебрежение, которое демонстрирует моя утонченная дочь? Почему ее очевидные и даже неуклюжие попытки играть на моих слабых местах всегда достигают цели?» Трейси предположила, что причина в самой Кэмми, которую она все еще воспринимает как экзотическую птицу, запутавшуюся в сетях житейских проблем, неловко извлеченную из них и выкормленную родителями из пипетки. Неужели за какие-то два месяца, проведенных дочерью в колледже до Дня благодарения, превратили ее из яркой трепещущей ленты в кожаный точильный ремень? Трейси вздохнула. С тех пор ситуация еще более ухудшилась. Порой ей удавалось смотреть на все с философской точки зрения. Но когда Кэм, как и прежде, непринужденно устраивалась на диване, положив голову на отцовское плечо, и вся сжималась, если ее обнимала Трейси, это причиняло настоящую боль. И ничего с этим не поделаешь.

«Я просто хочу уехать, — думала Трейси. — А она пусть едет в Индию. Все нормально». Трейси сделала правильный глубокий вдох, восстанавливающий душевный баланс.

Кэмми только что исполнилось девятнадцать.Обычно девочки восстают против родителей года на три раньше. Трейси повезло. Их дружба просуществовала очень долго. У них был такой запас воспоминаний, который когда-нибудь позволит им снисходительно посмеяться над этим ужасным временем. Кэмми обязательно изменится. Возможно, когда у нее появятся собственные дети. Все так говорят. То, что Кэмми меняет мнение по каждому поводу с такой же частотой, как переодевается, вполне нормально. Если она стремится распахнуть дверцу своей клетки, любовно сооруженной родителями, так тому н быть. Дочь одной из одноклассниц Трейси, с которой они даже сидели за одной партой, стала кокаинисткой. Сын знакомой из книжного клуба целых два года каждую четверть искусно подделывал компьютерные распечатки оценок из колледжа, который он и не думал посещать. У Кэмми впереди целая жизнь, а пока девочка наслаждается бурным и умеренно алкогольным общением с себе подобными, о которых Трейси, к счастью, известно очень мало. Это все нормально. И препаршиво.

Трейси вжикнула молнией на сумке. Внутри еще оставалось место.

— Хочешь есть? — спросила она у Кэмми. — Я готовлю салат...

— У тебя что, нет ни одного идиотского возражения? Или ты, может, и не слушала?

— Я слушала, Кэм. Не ругайся. Я хотела сказать, пожалуйста, не ругайся.

— Папа объездил весь мир еще до того, как вы поженились. Если бы он не сделал этого в юности, ему никогда больше не удалось бы попутешествовать. А я в десять раз опытнее и осмотрительнее папы.

— Само собой, — откликнулась Трейси, думая о том, что Кэмми не опытнее корнишона в запечатанной банке. Лично она в ее возрасте повидала намного больше. Кэмми всю свою жизнь была окружена заботой, как редкая орхидея. — Но тебе еще нет и двадцати лет.

— На что я вообще рассчитывала? — вздохнула Камилла. — Родители Кенни, например, доверяют своей дочери.

— И мы тебе доверяем.

— Ага.

— Мы не доверяем другим людям. — Трейси почувствовала торжество Кэмми. Получилось! Мать завелась!

— Тебе еще не надоело это повторять? — поинтересовалась Кэмми.

«Вообще-то, — подумала Трейси, — еще как надоело». Сделав паузу, она решила сменить тактику.

— И у тебя на это путешествие отложены...

— Слушай, — перебила Кэмми, — нам понадобится совсем немного. Несколько рубашек, юбка для посещения церквей, солнцезащитные очки, шарфы, свитер, одна куртка, одна пара удобных туфель...

Прикусив язык, Трейси вела подсчет: две, три, четыре сотни... и это без нижнего белья. Хотя кто его будет носить?

— Я имею в виду деньги на случай крайней необходимости, — ответила она.

— У меня есть моя кредитная карточка, — поджав губы, заявила Кэмми.

— У тебя есть кредитная карточка отца, оформленная на твое имя, — уточнила Трейси.

— Сколько можно брюзжать об одном и том же? Ладно, я пыталась. Разговор окончен.

«А разве это был разговор?» — подумала Трейси и, не удер-жавшись, произнесла вслух:

— Как насчет страховки, Кэм? А вдруг в одной из этих «цивилизованных» стран ты заболеешь так, что тебе потребуется госпитализация? И наша страховка не будет распространяться на тебя, если ты будешь отсутствовать на одну минуту дольше полного учебного года?

— Года? Ты глухая? Я что, сказала год? Или семестр? Остынь, мать. Я упомянула об этом... из вежливости. Если я решу, я все равно поеду. Почему ты все всегда должна испортить?

— Кэм, как я могу хотеть, чтобы ты бросала колледж? Ты так говоришь, как будто речь идет о тюрьме. Тебе же раньше нравилось учиться.

— Это и есть тюрьма, — огрызнулась Камилла. — И может быть, — ха! — я уже не такая, как «раньше». Я считаю, что три четверти всей учебной программы — это полное дерьмо.

— Не ругайся, — машинально произнесла Трейси.

— Твою мать! Дерьмо — это не ругательство!

Трейси почувствовала, как у нее в висках застучало.

— Как работа?

— Мне нравится быть рядом с папой, — угрюмо произнесла Кэмми. Джим занимал пост старшего партнера в архитектурной фирме. — Мне даже нравится моя твердая шляпа.

— А ты не хотела бы сама заниматься тем же, что и папа?

Камилла стала покусывать ноготь.

— Хочу... со временем.

— Ну тогда...

— Что тогда? Господи, я же не собираюсь вступать в ашраму. И я не сбегаю с Трентом! Неужели ты думаешь, что я мечтаю оказаться в твоем положении и в двадцать лет иметь на руках ребенка? — Камилла открыто над ней насмехалась, злорадство так и лучилось из ее обсидиановых глаз. Прекрасные глаза Камиллы были такими темными, что, когда она была малышкой, у педиатра возникали проблемы с тем, чтобы рассмотреть ее зрачки. — Продолжай паковать вещи, мама. Извини за беспокойство. Мне казалось, мы можем общаться.

— Кэмми, — взмолилась Трейси, — мы действительно можем общаться. Я просто представляю, как... ты плачешь на холодной улице где-нибудь в Эдинбурге или Дели... после того как тебя кто-то... бросил.

— Забудь. Пожалуйста! Я ненавижу, когда ты начинаешь давить на жалость.

— Хорошо, прости. Ты хотела поговорить со мной, а я начала читать тебе лекцию...

— Ты так думаешь? Ты вечно ноешь: «Поговори со мной, Кэмми, поговори со мной. Как учеба, Кэмми? Что новенького, Кэмми? Как дела с графикой, Кэмми?» Продолжай паковаться. У тебя это классно получается. Взгляни на эти... бермуды.

— Это не бермуды, — терпеливо произнесла Трейси. — Это обычные длинные шорты.

— Они в синюю и фиолетовую клетку, мать! Могу поспорить, что у тебя к ним есть фиолетовая рубашка.

Вообще-то, она угадала.

— Это очень скромные клетчатые шорты. Всего одна пара. Остальные однотонные. Я беру джинсы, дождевик, два купальника, оба с глубоким вырезом на спине, но закрытые спереди...

— В этих шортах твоя задница будет размером с гараж. Зачем тебе это?

— Ты не поверишь, милая, но мне все равно. Я еду отдыхать с подругами, и мне наплевать, как будет выглядеть моя задница.

— Если тебе все равно, почему ты проходишь по сорок миль в день на тренажере?

— Для тренировки сердечно-сосудистой системы. Чтобы ты не угробила меня раньше времени, — ответила Трейси, сев на постель и улыбнувшись Камилле, которая тут же вскочила на ноги.

Интересно, знает ли Кэмми, что ее мать будет еще долго думать об этой перебранке? Сама она уже к вечеру забудет о ней. И еще интересно, что Кэмми нашла в Тренте. Может, он просто приятель, который всегда под рукой? Или же это первая любовь, как удар в солнечное сплетение, как поселившийся в душе вирус с побочным эффектом в виде временного ослепления, похожего на то, что бывает после взгляда на солнце? Может, Кэмми теперь королева орального секса? Трент у нее первый или нет? Тем летом, сразу после школы, Джим стал ее первым мужчиной. И, несмотря на два других неудачных приключения в колледже в Шампани, он стал и последним. Трейси посмотрела вслед удаляющейся красавице дочери, которая негодующе подергивала плечами. Кэмми метнула на нее исполненный драматизма взгляд. Ее квадратный подбородок смягчали губы, форму которых пластические хирурги воспроизводили на лицах других людей за большие деньги. У нее были точеные ноги, восхитительный живот манекенщицы и длинные черные волосы, на солнце отливающие синевой. Она была так поглощена своим надменным видом, что чуть не упала, подвернув ногу в сабо на десятисантиметровой платформе— «гарантированное» избавление от целлюлита всего за тридцать долларов.

Кто из парней не захочет ее с самого первого взгляда?

Но Кэмми еще и умная девушка. Она уже объявила, что будет специализироваться в проектировании, чем заслужила глуповатую благодарность Джима. Джим проводил со своим старшим ребенком долгие часы, нежно поглаживая левое полушарие девочки. Вместе они решали математические задачи, разбирали и собирали телефоны и сложные деревянные иазлы. Он похвалялся перед своим отцом, что его дочь может отремонтировать двигатель с легкостью, с которой другие девочки заплетают косы. На дедушку, правда, это не производило должного впечатления. Точно так же, и в этом Трейси усматривала определенную иронию, их сын Тед, недавно ставший старшеклассником, унаследовал свою любовь к физической активности на свежем воздухе от своей матери.

«Какой занудной я, должно быть, кажусь дочери», — размышляла Трейси, направляясь в кухню, где она принялась мыть и резать листья салата и помидоры. Была ли она сама способна на подобную грубость по отношению к собственной матери? Немыслимо! На такую беспардонность к ее чувствам? Немыслимо! На втором курсе колледжа, в том возрасте, в котором сейчас была Камилла, Трейси, в техническом смысле, пришлось перенести аборт. У нее даже не было выбора. Они с Джимом использовали двойную защиту, не зная, что это повышает, а не понижает опасность. К слову, если бы у них была возможность, они поженились бы прямо тогда, а не через год. Но беременность оказалась внематочной и повлекла за собой достаточно серьезное хирургическое вмешательство, подвергнув риску способность Трейси к зачатию. В больнице, где она лежала, страдая душой и телом, ее утешал только Джим. Трейси не могла сообщить своей семье об операции и радовалась тому, что она уже совершеннолетняя и ей не нужно получать разрешение родителей. Но в любом случае она ни за что не рассказала бы об этом матери, не говоря уже о том, чтобы пригласить ее наблюдать за операцией. Мать даже никогда не видела ее шрама. Мать ни разу не видела Трейси раздетой с тех пор, как ей исполнилось одиннадцать лет. Если бы Кэмми нуждалась в аборте, строила гипотезы Трейси, она бы, наверное, примчалась домой из колледжа Миннесоты, чтобы сполна помучить Трейси этим фактом.

Но, конечно, у Трейси и ее матери было больше общего. И меньше...

Трейси была ненамного моложе, чем Кэмми сейчас, когда вышла замуж и стала матерью. Точно так же вышла замуж и ее мать, родив старшего брата Трейси, Эдварда, когда ей был всего двадцать один год. Однажды она тихо сказала Трейси, заявившей о своем решении поступать в колледж: «В мое время девушки поступали на курсы машинописи». Она испытала очевидное и полное облегчение, когда Джим и Трейси поженились. И Трейси прекрасно понимала причину. Мать опасалась, что Трейси, в которой было почти шесть футов роста и которая не уступала по размаху плеч Джиму, до конца своих дней останется воплощением определенного стереотипа — этакой крепкой незамужней учительницей физкультуры, тренером по баскетболу неопределенного пола в вечных кроссовках, костюмах из полиэстера и с пережженной химической завивкой на голове. Такие обычно проводят свой досуг в экскурсионных автобусах.

Они, конечно, смотрели на жизнь по-разному, ноТрейси никогда не набрасывалась на мать, осыпая ее оскорблениями. Она не устраивала скандалов с громким уходом из дому и последующим двухдневным отсутствием, не срывала швейцарские занавески ручной работы, чтобы заменить их черными бархатными шторами, волочащимися по полу, и не сдергивали с кровати пестрое стильное стеганое одеяло, водружая иместо него покрывало, больше напоминающее огромную мочалку для чистки посуды. Кэмми могла бросить трубку, если Трейси произносила хоть одно не понравившееся ей слово. Через пару дней, когда ручьи пролитых Трейси слез начинали иссякать, она обычно звонила, чтобы жизнерадостно извиниться и, захлебываясь от восторга, рассказать об увиденном на распродаже платье без бретелек. Она объявила о своем решении начать курить, потому что француженки курят и живут очень долго. Трейси и Джим запаниковали и принялись обсуждать, как им надавить на тщеславие Кэмми. Но прежде чем они успели отослать дочери подробное письмо, ей написала подруга, которая училась в медицинском колледже. В своем послании девушка рассказала о неблагоприятном воздействии табачного дыма на молодую кожу. Кэмми со вздохом сообщила, что курила всего три недели и бросила. Ее волосы, дескать, начали пахнуть дымом.

Поведение Кэмми всегда напоминало поездку в горах — небольшой участок ровного пути, а затем головокружительный поворот на сто восемьдесят градусов.

Но теперь свое омерзение ко всему, связанному с Трейси, Кэмми распространила и на Теда, который когда-то был не только обожаемым младшим братом, но и лучшим другом. И это было невообразимой жестокостью. Кэмми за глаза называла его маменькиным сынком и не скрывала презрения, когда брат мимоходом целовал мать, отправляясь на тренировку по бейсболу. Трейси все еще помнила маленькую девочку, которая каждое утро заползала к ней в постель, ласково поскуливая, облизывала ей кончик носа и называла ее «мама-щеночек». Сейчас эти воспоминания были лишь источником постоянной боли.

— Салат готов, — окликнула она Кэмми. Когда дочь впорхнула в комнату, Трейси заговорила: — Я и впрямь самое занудное создание на земле, Кэм. Но в каком-то смысле это преднамеренно. — Она почувствовала, что Кэмми замерла, прислушиваясь. — Большинство людей испытывают разочарование, когда в конце концов получают то, чего они так страстно желали. Поэтому я стараюсь не ожидать от жизни слишком много. Зато меня зачастую радуют самые неожиданные мелочи. А теперь возьмем тетю Оливию. Ее жизнь полна приключений. Причем каждое еще больше предыдущего. Тем не менее ей всегда скучно.

— Зато она крутая, — ответила Кэмми. — Она по-настоящему сексуальная европейская женщина. Она ни за что не надела бы клетчатые шорты.

Тут мать и дочь неожиданно для самих себя расхохотались.

— Неужели ты всегда была такой правильной, мама? — взмолилась Кэмми. — Я не верю, что, когда тебе было двадцать, ты не могла поддаться страсти хотя бы на десять минут! Ты вышла замуж за папу, ты родила меня.

— Я пыталасьродить тебя, — поправила ее Трейси и подумала: «Да, я была необузданной. Я была авантюристкой... в каком- то смысле», а вслух произнесла: — Я могла позволить себе стремиться к беременности и не бояться ее, как другие девушки. Возможно, именно поэтому я любила секс. Я вышла замуж, самостоятельно приняв это решение, поскольку всегда чувствовала себя свободной. И кто сказал, что я не люблю секс сейчас?

— Слишком много информации, — угрюмо отозвалась Кэмми. Но секунду спустя и уже совершенно другим тоном она произнесла: — Слушай, я знаю, что тебе не нравится, когда я ругаюсь. Но ты все зудишь и зудишь. Ну да ладно. Ты пыталась меня родить. Ты сама сказала. Но у тебя не вышло... родить меня.

Кэм редко заговаривала о своем удочерении. «Почему именно сейчас?» — пронеслось в голове Трейси.

— Не вышло, — подтвердила Трейси, напряженно думая: «Это мой шанс все ей выложить. Начистоту. Она сама об этом просит. И она видит мою душу насквозь, как если бы у нее вместо глаз был томограф. Мы всегда были близки». Но Трейси не хотелось начинать этот разговор, чтобы затем уехать на десять дней, и она не воспользовалась представившимся ей случаем. — Видишь ли, малышка, я рада, что все выщло именно так. Я бы ни за что не променяла тебя на другого ребенка. Ты же знаешь. — Ослепительная улыбка, неожиданно появившаяся на лице Кэмми, обрадовала Трейси. Все же девочка по-прежнему хочет чувствовать себя любимой.

Стремясь избежать дальнейших расспросов, Трейси ретировалась в спальню и принялась еще раз проверять, все ли она уложила. Ага, очки для чтения. Она обнаружила их у себя на шее — на цепочке, похожей на бусы.

До нее доносился приглушенный голос Кэмми, приступившей к своему летнему ежеутреннему ритуалу, когда она обзванивала всех своих друзей и знакомых. Джим был на работе, и его не беспокоило, когда там появится Кэмми. Ему было все равно, придет ли дочь вообще. Он все равно будет ей платить. Солнце играло на отполированных до блеска щеках эльфов, резные изображения которых украшали изголовье старой кровати из орехового дерева, когда-то принадлежавшей немецкой бабушке Джима. Трейси натерла кровать полиролью еще вчера, перед тем как отправиться встречать Ливи. Она любила, чтобы в доме царил порядок, даже если ей самой приходилось уезжать.

Зазвонил телефон.

— Это тебя! — крикнула снизу Кэмми. Джим отказывался устанавливать телефон в спальне, поэтому Трейси пришлось перегнуться через перила, чтобы поймать подброшенную Кэмми трубку.

— ...грыжа,— сказала трубка голосом Дженис, который звучал неестественно приглушенно. Судя по всему, она говорила с мобильного телефона, прикрыв его рукой.

— У Дейва? — уточнила Трейси. — Ты хочешь сказать, что у него грыжа, потому что мы отправляемся отдыхать?

— Я хочу сказать, что у него действительногрыжа. Он корчится от боли. Мы в больнице Святой Анны.

Трейси вздохнула. Супруг ее двоюродной сестры был самым щедрым человеком и одновременно самым большим ребенком в мире. Он ныл и жаловался с того самого момента, когда Дженис объявила, что едет в круиз одна, с подругами. Трейси терзало мрачное подозрение: Дейв притворяется.

— Пусть потерпит,— решительно заявила она.— Тебя не будет всего десять дней. Эмма и Александра — большие девочки. Они могут присмотреть за своим отцом. Да и тетушка Тесс живет в пяти минутах ходьбы.

— Я не могу, — сказала Дженис. — А если у него аппендицит? — Она вздохнула. — Так что напрасно я упаковывалась и готовилась лакать напитки с маленькими зонтиками и прожариваться насквозь...