Помоги проекту - поделись книгой:
Роковой круиз
Жаклин Митчард
Аннотация
БЛАГОДАРНОСТИ
Перед вами художественное произведение. Автору, который не является ни моряком, ни географом, прекрасно известно, что некоторые из описанных им событий не могли произойти в точности в тех местах, в то время и так, как об этом рассказывается в книге. Все вольности допущены мною. Хочу поблагодарить супружескую пару Пенни и Мишель Амато, блестящих и опытнейших капитанов парусной яхты «Опус», за их стремление сделать эту историю если не правдивой, то хотя бы правдоподобной. За возможность воспользоваться их помощью большое махало[1] Патрисии Кеслинг-Вуд, а также некоторым другим моим студентам с писательской конференции 2005 года на Мауи. Люди, мы многому учимся у собственных учеников. Я хочу поблагодарить Стефани Рамирес за то, что она поделилась своим знанием испанского языка, и Кларис Дьюи за всестороннюю помощь. Моя двоюродная сестра Дженис и мои друзья Карен и Памела стали моими партнерами и бесценными помощниками в исследовательской поездке. Я благодарю за доброту красавицу Камиллу, молодого французского кинорежиссера, предоставившую мне свои описания и свое имя. Моя вечная благодарность фонду Рэгдэйл в Лейк Форест, Иллинойс, где в октябре 2005 года я написала большую часть чернового варианта этого романа. Отдельная благодарность Сьюзан Тиллетт и ее заботливому штату «сестер по перу», которые опекали меня на каждом шагу. Аплодисменты Джейми Раабу и целеустремленной команде «Уорнер букс» за то, что они поверили в меня и сделали все для того, чтобы эта книга увидела свет. Хочу заверить моего агента и верного друга Джейн Гелфман в моей искренней любви. Всем, кто принимает меня такой, какая я есть, моя признательность. Особые слова благодарности настоящей Трейси Кайл, которая была главным действующим лицом на аукционе, проведенном с целью сбора средств для научных исследований, а взамен попросившая, чтобы эта книга была посвящена ее любимой невестке Тьюнис и ее детям, Кайлу и Кэйти. Я выполняю ее просьбу. Основная тема этой книги — благородство и бесчестие перед лицом испытаний. Тьюнис Кайл до последних минут жизни было присуще именно благородство. Эта книга посвящается ее памяти.
ДЕНЬ ПЕРВЫЙ
Мужчины закончили возиться с лодкой до наступления темноты. Это была работа не из легких, поэтому сейчас они отдыхали. Прислонившись к массивной скале, все трое курили, молча наблюдая за быстро сгущающимися сумерками. Эту лодку, иолу, они нашли в естественной бухте, заключенной в объятия двух небольших отмелей. Отвязав канат, который удерживал покачивающуюся на волнах лодку, мужчины вытащили ее на берег. Первоначальный серо-голубой цвет суденышка, его название «Bonita» и белые регистрационные номера вскоре исчезли под жирным слоем черной краски. Прожектор они покрыли более тонким слоем. В море, даже если им придется включить его, чтобы не напороться на рифы, эта тонкая черная пленка сделает свет рассеянным и нерезким. Сторонний наблюдатель сможет принять эти блики за фосфоресцирующую поверхность моря. Им оставалось лишь заменить двигатель лодки другим, более мощным, который для них оставили накануне ночью, накрыв его брезентом и замаскировав ветками и сухими листьями.
Двое мужчин постарше в течение сорока лет безвыездно жили в одной из деревень провинции Санто-Доминго. Их молодой спутник, американец, на вид не старше двадцати лет, понимал лишь отдельные слова из фраз, которыми они перебрасывались. Он мог бы уже разговаривать довольно хорошо, но ему это было невыгодно. Однако юноша понимал — они болтают о том, что море рано или поздно отдает людям рыбу, а также о других, столь же тривиальных, вещах. До него донеслись слова погода и суп. Он знал этих людей как Эрнесто и Карло, но подозревал, что это вымышленные имена. Все, кто был причастен к сомнительному промыслу, по нескольку недель в год жили в Гондурасе и присваивали себе имена людей, предоставлявших им кров. Каждый раз это были разные семьи, родственники знакомых, которые знали этих мужчин под другими именами. Где бы они ни останавливались, чтобы поесть и отдохнуть, везде им встречались такие же, как и они, безымянные скитальцы. Похоже, поток искателей приключений, готовых отречься от имени и памяти за пятьдесят американских долларов, был нескончаемым. Молодой человек встречался с ними лишь однажды, и тогда они вызвали у него отвращение. Сейчас же они внушали ему ужас. Он надеялся, что видит их в последний раз.
Юноша глубоко затянулся, вдохнув сладкий дым, и откинул голову. Он думал о своей сестре, которую видел последний раз, когда девочке было семь лет. В тот день она была одета в костюм карусельной лошадки, сделанный мамой к Хэллоуину из черных колготок и папье-маше. Ему вспомнилось заявление отца о том, что его сыну не нужен костюм, потому что он и так похож на психа. Мать тут же принялась отчаянно защищать его — точно так же любая самка защищала бы свое чадо. На самом деле она стыдилась своего старшего сына, но гордилась его братом. Брат сейчас оканчивает среднюю школу — ему самому этого сделать не удалось. Брат всегда приносил из школы награды и хорошие оценки; его же эксперименты с наркотиками и пьянством чуть не довели до тюрьмы, в результате чего отец лишился внушительной суммы денег и доброго имени в кругу своих состоятельных друзей. Он никогда не любил спорт. Когда время обязательных игр в бейсбол в конце концов истекало, он с облегчением возвращался к более мирным занятиям. Мать не возражала, зато отец стал называть его трусом. Юноша чувствовал себя неловко среди грубоватых симпатичных парней с пухлыми красными губами. Пожалуй, он их даже побаивался. Сыновья друзей отца были совсем не такими, как он. Они все уже давно учатся в Брауне или в Мичиганском университете. Его брат тоже скоро отправится в какой-нибудь престижный колледж. И все же брат его любит. И мать его любит не меньше, чем брата. Мать уверена, что ее старшенький сойдет с кривой дорожки, на которой тот очутился неожиданно для себя самого.
Иногда он и сам в это верил.
Из состояния задумчивости его вывел Эрнесто. Юноша услышал, как тот с заговорщическим видом предложил своему напарнику дать затянуться их куревом владельцу «Bonita». Это до такой степени позабавило Карло, что он повалился на спину, заливаясь деланным раболепным смехом, как собачонка, послушно исполняющая команду хозяина. Карло не отличался умом, но это, по мнению юноши, не делало его менее опасным, чем Эрнесто.
Хозяин маленькой иолы сидел поодаль, тоже прислонившись к высокой скале. Он никак не отреагировал на предложение Эрнесто, потому что был мертв.
Царственной походкой редкой длинноногой птицы, вырванной из привычного окружения, Оливия Монтефалько величаво выплыла в жару и оглушительный рев международного аэропорта ОХэйр. Несмотря на то что стоял июнь, она была одета в белый шерстяной костюм. Ансамбль дополняли белые открытые туфли на высоком каблуке и огромные солнцезащитные очки в инкрустированной бриллиантами оправе. Все, мимо кого она проходила, были уверены, что где-то ее видели, возможно на фотографии в журнале. Толпа расступалась перед ней. Пожилая женщина, примчавшаяся в аэропорт, чтобы вместе с дочерью улететь рейсом Санджет — Вегас, приняла Оливию за актрису — ту самую, которая сыграла художницу... У нее еще был парень, а потом он стал привидением... Это был такой милый фильм, а не сплошной секс, секс, секс. У нее были короткие волосы, совсем как у Оливии. Выпрыгнувший из автобуса пилот (у него это получилось, пожалуй, чересчур атлетически, поскольку он хотел произвести впечатление на стюардесс) решил, что эта женщина когда-то уже летела с ним чартерным рейсом на Крит. В отличие от азартной старушки он был прав.
Не обращая внимания на пристальные взгляды окружающих, Оливия приподнялась на носки, чтобы лучше видеть ряды лимузинов, внедорожников и полицейских машин. Где эта огромная махина, которую водит Трейси? Когда Оливия видела ее в последний раз, она была под крышу забита дюжиной друзей-футболистов Кэмми, которые без умолку трещали, распространяя вокруг себя запах пота и грязных носков. Оливию изумляла способность Трейси работать весь день и к тому же готовить еду для Джима, и навещать родителей, и писать письма, и в придачу тренировать футбольную команду. Возможно, теперь, когда Кэмми выросла, у Трейси другая машина?
За Оливией плелись два носильщика, походившие на быков. Они изо всех сил толкали перед собой покачивающиеся горы бирюзовых чемоданов от Хенка ван де Мене. Сунув каждому из них по нескольку мятых банкнот, Оливия одарила их сладкой улыбкой, которая затмила чаевые. Большую часть своего имущества она отправила заранее, но всякие мелочи и жизненно необходимые вещи, упакованные в четырнадцать стильных чемоданов, сопровождали и утешали ее на пути из Италии, где она прожила двадцать лет.
Оливия прикусила губу (когда она была замужем за Франко, эта гримаска в кратчайший срок гарантировала ей драгоценности). Неужели Трейси забыла о ней? Оливия не писала подруге со времени болезни Франко, когда та надоедала ей своими бесконечными телефонными звонками и предложениями помощи. Оливии и в голову не приходило, что, вероятно, она заслуживает именно такого обращения. Однако подобных мыслей она даже не допускала.
Трейси уверенно направила огромный фургон к входу в здание аэропорта. Ее двоюродная сестра Дженис сидела рядом.
— Вон Оливия! Вон там! Она за той кучей странного багажа! — взвизгнула ерзавшая на заднем сиденье Холли Сольвиг.
— Интересно, сколько все это стоит? Я никогда не видела, чтобы у кого-то было столько багажа!
— Мы ничего другого и не ожидали, — сухо откликнулась Дженис.
— Джен, Холли, перестаньте, — мягко упрекнула их Трейси. — Если это действительно Оливия, то это Оливия. Вы же знаете, что она богата. Я только надеюсь, что правильно записала рейс и день.
За двадцать лет Оливия только два раза приезжала в Соединенные Штаты: на свадьбу брата и на похороны отца. Каждый раз, когда Трейси и Холли встречали ее, они испытывали одни и те же трудности. Для Оливии полностью изменить внешность было столь же просто, как для других женщин перекрасить ногти в другой цвет. Но поскольку ни Холли, ни Трейси Кайл никогда не менялись, Оливии не составляло труда их узнать. Как, например, сейчас.
— Я же говорила, что это она, Трейс, — торжествующе повторяла Холли. — Смотри, она нас заметила! Она подает нам знак «крестных матерей».
Трейси оглянулась и чуть не врезалась в «СААБ». Это был их знак, буква «у» из американского языка знаков — вытянутые указательный и большой пальцы.
— Ты только посмотри на эти очки! Она похожа на матушку Марио Сан-Джаккамо, отдыхающую у бассейна в загородном клубе в 1970 году! Сразу видно, что она из Вестбрука! Теперь нам понадобится еще полчаса, чтобы развернуться и подобрать ее!
Холли вдруг почувствовала себя неловко. Сорокадвухлетняя женщина, делающая знак «у»... Однако, чуть помедлив, она начала подавать другие знаки, которым научилась за долгие годы работы в больнице, например «Это неправда» и «Поговори со мной». Со стороны казалось, будто она беседует с глухим человеком.
— Не может быть! — на этот раз кричала Дженис. — Кто бы ни была эта женщина, она по меньшей мере на десять лет моложе нас!
Все три женщины как по команде украдкой начали разглядывать себя в отражающих поверхностях салона, словно внезапно решили купить себе купальники. У каждой в голове крутилась вариация одной и той же темы: «Если это и в самом деле наша старинная подруга, то здесь замешана не хирургия, а магия».
— Но ведь это реально она! — настаивала Холли, переходя на подростковый сленг. Стоя на коленях, она смотрела в заднее окно. — Это Оливия Сенно, герцогиня Монтефалько...
— Графиня, — поправила ее Трейси. — И ты не видела ее восемь лет, Холли.
— Да хоть граф Монте-Кристо! Я уверена — она хочет, чтобы мы сдали назад.
Трейси резко затормозила, раздвигая толпу протестующе блеющих автомобилей грубой силой «дженерал моторс», и под отчаянные вопли Холли «Там тяжелобольная женщина! Ей нужна срочная помощь! Прочь!» стала сдавать назад, к Оливии. Сморщив от восторга носик, та пританцовывала на месте. Ее подруги улыбались с разной степенью уверенности. Лоск Оливии, как будто вышедшей из рекламного ролика о преимуществах фолиевой кислоты, вдруг заставил их всех осознать свои мокрые подмышки и тусклые волосы. Джен и Трейси были одеты в вытянувшиеся трикотажные шорты, а обрезанные ниже колена джинсы Холли обтянули ее слишком туго — вздумай она засунуть большой палец в карман, попытка закончилась бы вывихом.
Двадцать пять лет назад их четверка была неразлучна — боевая единица в ажурных черных чулках, синих форменных юбках из шотландки и небрежно наброшенных черных куртках из искусственной кожи от Дж. С. Пенни. Порочные и невинные одновременно, они шатались по коридорам школы Святой Урсулы, вызывающе хлопая жвачками и хамя всем, кто встречался им на пути. Крутые девчонки, никогда не ввязывавшиеся в драки, они открыто насмехались над правилами, но в одиннадцать вечера всегда были дома. Двадцать пять лет назад подруги стали называть себя «крестными матерями» в честь фильма, который посмотрели не менее десяти раз. Даже Холли, в жилах которой, в отличие от остальных, не было ни капли итальянской крови, пришлось придать своим льняным волосам цвет и текстуру ведьминой копны. В девятом классе они подняли на флагшток бюстгальтер необъятного размера. Из окна кабинета математики, расположенного на третьем этаже, девчонки наблюдали, как сестра Мэри Винсент сражается с мартовским ветром, пытаясь снять бюстгальтер и не сбить при этом на землю флаги ордена и Соединенных Штатов. Ей пришлось действовать самостоятельно, потому что дворник, кроткий человек по имени Вайли, так сконфузился, что от него не было никакого проку. В десятом классе, как только Дженис и Трейси получили водительские права и разрешение дедушки пользоваться по субботам его «бонневилем», подруги повадились приезжать в Бенниз Биф и снимать крутых нагловатых парней из Фентон Хай, после чего автомобиль с четырьмя парами на двух кожаных сиденьях парковался на стоянке позади поля для гольфа. Однажды они на спор выпили виски, который Дженис украла под барной стойкой в закусочной своего отца. Подружки пили виски, сидя на могиле Альфонса Капоне[2] на кладбище Святых Праведников. В одиннадцатом классе они написали аэрозольной краской на месте, где ставил свой автомобиль директор колледжа: «Мы пронесли варево на крышу Св. У!» В выпускном классе Оливия по уши увязла в романе со студентом из Лойолы, а Трейси заработала ужасную крапивницу и стерла руки до рубцов, потому что ей пришлось писать семестровые работы по английскому языку и гражданскому праву за себя и Ливи. Затем студент из Лойолы влюбился в Анну Крюченко, а Оливия взяла в классе изобразительного искусства ножницы и отрезала двадцатидюймовую косу Анны за неделю до выпускного бала.
Через несколько дней после бала матери Оливии сделали гистерэктомию. Женщины постарше мрачно перешептывались, Оливия целый месяц жила у Трейси и похудела на двадцать фунтов. Ее щеки ввалились, под скулами образовались огромные впадины, а огромные глаза казались еще больше из-за окаймлявших их темных кругов. В ту пору девушки носили пятый, седьмой и девятый размеры, а не второй и четвертый, как сейчас. Худоба еще не являлась обязательным требованием. Но из-за красоты похожей на привидение Оливии парни теряли голову и дрались, как лоси во время гона. Эти потасовки случались и на тротуаре перед домом Трейси. Щеки и живот Оливии так и остались впалыми на всю жизнь, но тогда она призналась Трейси, что дала обет не есть ничего, кроме хлеба, если ее мать выживет, и что каждый вечер она прячет свиные отбивные и гарнир в салфетку. Именно в тот день Трейси в первый и последний раз увидела, как Оливия плачет. Она не плакала даже в больнице во Флоренции.
Директор школы, матушка Бернард, терпеливо объясняла молоденьким сестрам (а среди монахинь тогда встречались и молоденькие, хотя с каждым годом их становилось все меньше), что плохие девушки бывают двух видов. У одних нет врожденной предрасположенности к злу, а у других есть. «Крестные матери», по ее мнению, относились к первым. Они вырастут и станут учителями, родят детей, сделают карьеру. Кто-то из них может даже уйти в монастырь.
Девчонки молились о том, чтобы, если с ними все так и произойдет, это был не бенедиктинский монастырь, гарантирующий пожизненное заточение.
Впрочем, из всех предсказаний матушки Бернард не исполнилось только последнее. Холли стала медсестрой и родила близнецов. Дженис не работала до тех пор, пока обе ее дочери не стали старшеклассницами. В настоящее время она пыталась воскресить свой бизнес по организации вечеринок, которым она руководила, не выходя из дома. Трейси стала учителем физкультуры и работала в спортзале, в котором она сама когда-то научилась играть в баскетбол. Что касается Оливии, то она добилась выдающихся результатов, пусть даже основными факторами ее успеха стали внешность и везение. Когда подруги говорили об Оливии, Холли всегда старалась подчеркнуть, что Оливия не открыла радий, а просто удачно вышла замуж.
И все же, несмотря на иронию Холли, факт оставался фактом: их жизни были выкроены с помощью одного и того же лекала и различались лишь в деталях — одна стала обладательницей длинных рукавов, другая —глубокого выреза...
Они все выросли в Вестбруке, перенаселенном пригороде Чикаго, который Холли когда-то называла городом без души.
Их родители были эмигрантами из Вест-Сайда. Все, чем они могли похвастать, так это характерным для голубых воротничков упорством и стремлением к лучшей жизни для своих детей. Отец Дженис построил закусочную «Граб стейк», а в придачу основал гольф-клуб. Только после этого у него и других отцов города наконец дошли руки и до строительства собственной церкви. Всех девочек автобусом возили в школу Святой Урсулы в Бельвью, всех мальчиков — в Фентон в Парксайде. Начальную школу построили через год после регистрации Вестбрука. Но все равно все продолжали водить своих детей в приходскую школу.
Отцы Дженис и Трейси были родными братьями, а их матери — двоюродными сестрами. Среди шестерых родившихся в двух семьях детей только Дженис и Трейси были девочками, поэтому они воспитывались как родные сестры. Все восемь внуков Локкарио до сих пор отмечали дни рождения в принадлежащем Тони заведении «Граб стейк». После мартини дед любил рассказывать внукам о временах, когда в Вестбруке не было ни торговых центров, ни кафешек. Среди унылой прерии стояли всего лишь несколько домов, до которых доносилось постоянное постанывание и дребезжание товарных поездов, перевозивших посуду в подпрыгивающих сундуках, а также голоса растерянно ухающих среди бульдозеров сов. В этих безлюдных прериях горела трава и водились выхухоли. Дженис всегда говорила, что из дедушкиных рассказов выходило, будто их семьи были первыми переселенцами в Северной Дакоте.
Когда подошло время, Трейси, получившая стипендию как перспективная баскетболистка, отправилась в Шампань. Дженис поступила в Тритон Джуниор колледж. Ее интересовал маркетинг и все парни в радиусе двадцати миль. С копной стриженых темно-рыжих волос и круглой попкой она была так неотразима, что Трейси не верилось, что у них есть хоть один общий ген. Дженис настолько задергала Дейва, то поощряя, то прогоняя его, что парень, поступивший в колледж дантистов, принялся ухаживать за бойкой однокурсницей.
Дженис срочно согласилась уступить ему руку, но не фамилию. Фамилия Дейва была Чосон. «Для дантиста это, может, звучит и неплохо, — рассуждала она, — но совсем не музыкально[3]». Тем временем увлечение Оливии, поступившей в один из университетов Италии, переросло в полномасштабный роман с приличествующим жанру трагическим концом и последующим грустным возвращением в родные пенаты.
— Ей придется усесться мне на колени, если мы все это сюда запихнем, — ворчала Холли, в то время как Оливия отважно принялась руководить процессом погрузки багажа. «Положите это сюда. Нет, нет, там внутри стекло... Лучше сверху, вот так...»
— Зато ты ничего не почувствуешь, — ответила Дженис. — Как ты думаешь, в ней есть пятьдесят килограммов?
— А почему
Трейси одарила Холли настоящим учительским взглядом и прошептала:
— В английском языке эта фамилия созвучна слову «жевать».
— Потому что она вдова и мы ее любим. К твоему сведению, она оплатила все, кроме авиабилетов. Веди себя прилично!
Подобное трепетное отношение было обусловлено преданностью Трейси, а вовсе не царственностью Оливии, но оно бесило Холли. Сама Холли была куда более заботливой подругой. Она никогда не забывала написать Трейси письмо, когда та училась в другом городе. Она ездила на четвертьфинал кубка штата и утешала Трейси после проигрыша. Она своими руками сшила покрывальце для колыбельки, предназначенной для малютки Кэмми. Она никогда не забывала о днях рождения. Она помогала Трейси принимать гостей в их с Джимом доме, открытом для всех на Рождество. Оливия же любое внимание к себе рассматривала как само собой разумеющееся. Холли понимала это, но принять не могла...
Дочь Трейси, Кэмми, позже скажет, что, если бы все они — кроме Холли, конечно, — не потакали причудам Оливии, все могло бы сложиться по-другому. В жизни подруг, возможно, не хватало бы огонька, зато удалось бы избежать сломанных судеб.
Но в этот момент, когда все трое вывалились из машины и окружили Оливию, разделявшие их годы словно исчезли. Былая нежность вернулась на волне общих воспоминаний, замкнув их тесный круг, а все остальное не имело значения.
— Вы можете поверить, что я провела в воздухе девять часов, а завтра мне предстоит еще девять? — спрашивала Оливия. — И все это из-за вас, психопаток.
— Это итальянское слово? — поинтересовалась Холли.
— Психопатти, — кивнула Оливия.
— Но ты же лягушка-путешественница, — отозвалась Дженис. — Тебе ничего не стоило слетать на выходные за покупками в Париж.
— Европа ма-аленькая. Море большое, — сказала Оливия.
— Как твоя душа, — ухмыльнулась Холли.
И они вновь начали пританцовывать и обниматься.
ДЕНЬ ВТОРОЙ
Во время коротких перерывов между чартерными рейсами Денни ездил домой, к семье.
По-другому и быть не могло. Ленни был капитаном, а Мишель, хотя клиентам представляли капитаном именно его, всего лишь партнером. Он хорошо понимал, что его капитанство — это фикция. Мишель только собирал деньги на то, чтобы выкупить свою половину «Опуса», и был еще очень далек от цели.
Ленни выпрыгивал из фургона, который подбирал его в бухте и доставлял на луг неподалеку от Шарлотт Амали[4]. Пыльная дорога вела через луг к возведенному из гипса и воздуха четырехкомнатному дому, всю обстановку которого составляли коврики из сисаля и набитые гречихой матрасы и подушки. Морским ветрам было не под силу унести из этого дома только две вещи: подаренный на свадьбу массивный обеденный сервиз черного дерева и любовь сорокашестилетнего Ленни и его двадцатишестилетней полинезийской жены Мехерио.
У Ленни был богатый жизненный опыт: он служил на флоте, плотничал в Колорадо, тренировал лошадей, а в последнее время кагал на своем паруснике ныряльщиков. Но женился он только сейчас, на женщине, которую полюбил по-настоящему. Мишелю казалось, что Ленни ждал слишком долго. Однако тот быстро наверстал упущенное. В этой стране бумажных фонариков и мимолетных прихотей у Ленни было все, к чему всегда стремились мужчины: дело жизни, любовь, ребенок.
И еще у него был Мишель, партнер, о котором любой закоренелый волк-одиночка мог только мечтать. Ленни мог на него положиться. Несмотря на поверхностный опыт, Мишеля никогда не подводило природное чутье.
Мишель с достоинством принял четыре стодолларовых банкноты из рук сходящих на причал клиентов. Выгружая снаряжение отставного военного дайвера, его жены и двух их взрослых сыновей, он надеялся, что они быстро уедут.
У него было столько дел!
Мишель понимал, что по сравнению с Ленни он плохо разбирается в парусах и их надежности. Шов на парусе «Опуса» разошелся всего лишь на длину ногтя, но Ленни, заметив его, тут же распорядился зашить еще раз. Новый парус обошелся бы в чудовищную сумму — двадцать тысяч долларов, что составляло доход от двух чартерных перевозок четырех клиентов. Во всем, что касалось «Опуса», Ленни был наблюдателен и заботлив, как мать, присматривающаяся и прислушивающаяся к своему новорожденному ребенку. Хотя стихия могла преподнести любой сюрприз, Ленни не сомневался, что погода продолжит изливать на них милости в виде безоблачных дней и теплых звездных ночей. Но Мишель знал, что июнь — непредсказуемый месяц и с бездонных ночных небес всегда может с ревом обрушиться буря. Тем не менее дополнительные шесть тысяч, которые им заплатили именно за этот период, были отнюдь не лишними. Они помогут им продержаться зиму. Ленни и Мехерио собирались отправиться в Тринидад, где Ленни на пять месяцев превратится в инструктора по дайвингу. Мишель намеревался подменить в пабе Квинна Рейли на время его ежегодного паломничества в Ирландию к своим девяностолетним родителям. Мишель жил бы в спартанской комнате над баром. Каждый сэкономленный пенни приближал бы день, когда право собственности на яхту перейдет от «Bank of America» к ним.
Поэтому Мишель с некоторой долей смирения завязал бандану и, исполненный решимости устранить все следы недельного проживания здесь группы людей, атаковал парусник. Таков был неизбежный и отталкивающий результат хорошо проведенного времени: запахи, пятна, волосы и мусор. Мишель относился к этому спокойно. Входящий в его обязанности уход за судном не шел ни в какое сравнение с тем, что Ленни осуществил в одиночку, восстанавливая «Опус». Бесхозная яхта прибыла на Сент-Томас, буксируемая спасательным судном. Престарелые владельцы бежали с нее, когда у берегов Тортолы на судне начался пожар. Два дня, проведенные в надувной лодке в компании с ручной рацией и двухлитровой бутылкой диетической колы, развеяли мечту старичков о мореплавании. Яхта досталась Ленни за бесценок.
Собирая мусор в пакеты, Мишель наблюдал за Ленни, который, не дожидаясь, пока «Опус» коснется причала, перепрыгнул через борт и по мелководью побежал к стоявшей на берегу Мехерио. Женщина была одета в оранжево-лиловое парео, схваченное под грудью золотым кольцом. Ее груди были похожи на бронзовые груши. Годовалого сынишку она держала на бедре. Сестра Мехерио, владелица одного из местных фургонов-такси, привезла ее на пристань. Мишель убеждал себя, что Мехерио либо холодна в постели, либо никогда не моет ноги. А иначе Ленни не смог бы жить с такой ослепительной и невозмутимо спокойной женщиной и не поддаться искушению поклоняться ей.
Мишель подумал об австралийской девушке, продававшей опалы в мастерской между заведением Рейли и открытым рынком. У австралийки были белокурые волосы, пышные формы и раздражающая его привычка мурлыкать песенки из телешоу, чего она не переставала делать даже во время секса. Несмотря на то что девушка предоставляла ему свое тело безо всяких ограничений, она принимала все меры предосторожности, чтобы он не оставил отпечатков пальцев на ее сердце. Это уязвляло Мишеля, поскольку хотя он и не любил ее, ему хотелось, чтобы его любили.
Он покачал головой, отгоняя от себя мысли о том, как Мехерио и Ленни проведут следующие несколько часов, и начал открывать окна кают, чтобы проветрить их.
Он проверил радио и уровень зарядки аккумуляторов, убедился, что днище не протекает, что холодильники и запас консервированных продуктов в них в порядке. Затем он положил карты предстоящего перехода в застегивающуюся на молнию нодонепроницаемую папку на столе Ленни в кубрике, включил и выключил свет во всех помещениях, заменил несколько перегоревших лампочек, подергал кливер, пересчитал простыни, пополнил запасы воды для стирки. Во время последнего рейса они почти ничего не израсходовали, поскольку все, чего хотела супруга отставного дайвера, так это каждый вечер ужинать в ресторане и бродить между Сент-Джоном и Сент-Томасом, обвешавшись хозяйственными сумками. Они дозаправятся в Соперс Хоул, а сейчас в этом нет необходимости. Мишель убедился в том, что тали и оснастка не разлохмачены, и осмотрел якорь. После этого он принялся драить пол, туалеты, сиденья, а затем, вооружившись чистыми тряпками, вымыл плиту, холодильник и духовку. Под конец он занялся уборкой расположенного в недрах суденышка треугольного салона, обставленного элегантной мебелью из клена. Собрав пакеты с мусором, Мишель выпрыгнул на причал и отнес их к бакам. Чуть передохнув, он прошелся пылесосом, а потом щетками по туго набитым диванным подушкам и собрал постельное белье, скатерти и салфетки со столов. За стирку отвечала Мехерио.
Каждый раз, приводя «Опус» в порядок, Мишель изумлялся, размышляя о том, что это сверкающее великолепное создание, пятидесятитрехфутовый тримаран с грациозными, как крылья архангела, корпусами, когда-то было ржавой развалиной. Не щадя себя, Ленни нанимался на самые тяжелые работы в обмен на все лучшее, что оставалось от других разбитых посудин. Позже они стали обменивать на запчасти и шитье Мехерио. Кубрик и лестница были отделаны тисом и латунью, иллюминаторы украшены изображениями музыкальных нот, каюты с двухъярусными койками скорее напоминали маленькие гостиничные номера и не вызывали ассоциации с подводной лодкой. В одном из боковых корпусов они поставили койку, рассчитанную на невысокого клиента, возможно ребенка, случись тому возжелать романтики. Там же Ленни отгородил аварийный отсек. В другом корпусе хранились консервы. Ленни приложил все усилия к тому, чтобы внутренние помещения были светлыми и как можно более свободными. Даже расположенные в кормовом отсеке узкие койки Мишеля и Ленни поднимались, образуя просторный номер. При попутном ветре «Опус» легко развивал скорость в восемь узлов и летел по волнам, как чайка. Когда на борту не было никого, кроме них, яхта могла разогнаться и до одиннадцати.
Мишель и Ленни встретились на огромном судне для дайверов, где они оба тогда работали. Как-то они заговорили об одном и том же: кишащие за бортом загорелые тела дайверов всех форм и размеров напомнили им о трагедии «Титаника». В последующие дни они присматривались друг к другу. То, что они увидели, вызвало у обоих восхищение. Мишель с завистью отметил словно врожденную морскую сноровку Ленни, его сверхъестественное предвидение того, что может появиться из-за очередной скалы, умение предугадывать неуловимое для радаров приближение шквала. Ленни оценил невероятное терпение, проявляемое Мишелем в общении с бестолковыми туристами. Парень умел понять, что им требуется, прежде чем они сами осознавали причину своего дурного настроения, умел вовремя пошутить, подбодрить, похвалить или просто покормить своих великовозрастных подопечных. С улыбкой на губах Мишель легко отговаривал тупицу от самостоятельного погружения, когда в подобной ситуации Ленни, взбешенный идиотской бравадой, вынужден был уходить прочь, чтобы не сорваться. Ему удавалось сохранять доброжелательность в общении с возмутительно богатыми немецкими бюргерами, помогать им, не потворствуя их прихотям и не опускаясь до подобострастия. В конце каждого дня карманы Мишеля раздувались от чаевых.
«Опус» еще даже не был спущен на воду, когда Ленни предложил Мишелю присоединиться к нему. И хотя у Ленни было множество знакомых, именно Мишель через год стал шафером на его свадьбе.
Мишель закончил беглый осмотр аккумуляторов и лебедок, десятков ремней, которые могли порваться, клемм и зажимов, которые могли разжаться, и всего остального, что могло треснуть, разболтаться, лопнуть, и приступил к составлению списка необходимых продуктов.
Делая покупки, он обязательно расспросит своих друзей о последних сплетнях. Он выпьет пива с Квинном Рейли, владельцем ирландского паба «Рейли» и магазина «Хард Гудз» на Розалия-стрит. Он выслушает жалобы Квинна на безуспешные попытки добиться благосклонности юной особы, предпочитающей владельца «Квайет Мэна», второго ирландского бара в Шарлотт Амали. Он уговорит хозяйку пекарни Мари подстричь ему волосы в обмен на леденящую кровь историю о двух братьях, арендовавших парусную яхту, напившихся и зарезавших друг друга ножами. Он слышал, что Эвери Бен, ювелир, изготовивший браслет из титана и жемчуга к пятидесятилетию матери Мишеля, продал свое фирменное кольцо какой-то невзрачной женщине из Далласа, которой, судя по ее виду, даже солнцезащитные очки были не по карману. Она, к изумлению ювелира, не стала торговаться, хотя Эвери готов был сбросить цену от сорока до тридцати тысяч долларов! Точильщик ножей Авель только что получил известие о том, что стараниями его красавицы-дочери, живущей в Аризоне, он стал дедом.
Все эти люди заменяли Мишелю семью. Они присматривали за сумкой, в которой он хранил карманные часы деда, книги, фотографии и письма от матери. Они думали о нем, когда он находился в отъезде.
Мишель был типичным представителем живущих на острове иммигрантов.
О людях, покидающих родной дом, чтобы посвятить себя суровой морской жизни, говорили, что их либо разыскивают, либо гонят.
Мишель принадлежал ко второй группе.
Он не оправдал надежд своей преуспевающей семьи, экспортирующей шикарную одежду французских дизайнеров из Монреаля. Он так и не окончил школу, решив попробовать себя в бесперспективной роли диджея, отказался поступать в колледж, и его место в модной фирме «Южин-Мартин» досталось его младшему брату Жану. Мишель без особого энтузиазма принимал подачку, которую ему каждые полгода присылал отец. Этих денег ему хватало (хотя и не вполне) на предметы первой необходимости.
Мишель балансировал на грани между респектабельностью и бродяжничеством, но надеялся со временем занять более устойчивое положение. Он не скатился до наркотиков или разврата, как американский парнишка Аза, отпрыск семьи мультимиллионеров. С остановившимся взглядом и чистыми руками Аза стоит у своей тележки, торгуя фруктовым льдом. Похоже, он будет заниматься этим, пока не состарится. Порой Мишель шел на риск, но не забывал заботиться о себе. Он ходил в церковь, когда оказывался в порту, и каждые полгода посещал врача. Если было необходимо, он откладывал деньги на визит к дантисту. На Рождество он летал домой, к родителям.
Первым делом он реашл зайти в паб «Рейли», чтобы по старой дружбе попросить Квинна об услуге. На этих просоленных островах, где очень немногие задерживались надолго, дружба старилась довольно быстро. Оказавшись в извечном полумраке заведения, Мишель позвал хозяина:
— Квинн, тебе придется открыть для меня скобяную лавку. Мне нужны консервные ножи. У нас последний заржавел.
— Он заржавел у тебя или у Ленни? — уточнил Квинн. — Ленни об этом знает?
Мишель опустил глаза, и Квинн сочувственно кивнул. Они никогда не открывали консервы и не распечатывали сублимированные армейские полуфабрикаты, на приобретении которых настаивал Ленни, называя их отличными продуктами по прекрасной цене. Но Ленни придет в ярость, если узнает, что по недосмотру Мишеля на «Опусе» остался только один консервный нож. Сверкающий морской воздух мог разделаться с чем угодно.
Поскольку у Квинна был выходной, он, несмотря на раннее время, уже сидел над пятой пинтой. Поэтому и попросил Мишеля зайти еще раз на следующий день. Мишель рассказал ему о заказе: четыре американки, которые дружат еще со школы, хотят прогуляться от Сент-Томаса до Гренады. Много времени к море и мало выходов на берег за всякой ерундой. Американки будут развлекаться самостоятельно — читать, загорать, болтать. Их с Ленни задача будет заключаться лишь в том, чтобы время от времени обеспечивать дамам погружение, веселить их какими-нибудь россказнями, занимать настольными играми или показывать дождливым вечером кино. Никаких скандалящих новобрачных или угрюмых тинейджеров.
Мишель попрощался с Квинном, пообещав вернуться через несколько недель. Выйдя из паба, он спустился по Розалия-стрит к рынку и там сел в машину. Выехав на Сентер Коув-роуд, Мишель купил минеральную воду и вино, ловко забросив ящики с бутылками в кузов видавшего виды «доджа». Он поймал себя на мысли, что с американками будет хоть немного веселее. В течение трех месяцев его приветливостью и дружелюбием злоупотребляли новобрачные, сотрясавшие судно стонами и ссорами, семейные сборища, которые следовало бы разогнать, и даже шестеро беспрерывно ругавшихся бойскаутов, или как там их называют в Штатах. Его насмешила одна запись, сделанная Ленни в бортовом журнале, в который они заносили краткие заметки: «Погода и плавание — хорошо. Гости — громко».
Мишель заглянул в свой список.
Поделиться книгой: