Пришедший из тьмы

Что-то мешало ехать к Тане. «Ах, да… — с чем-то очень похожим на тоску подумал он. — Зоя. Жена… Моя — как бы — жена…».

Она была в возрасте Тани, только состарившаяся и издерганная. Голос был высокий, раздражающий, своего отношения она не скрывала:

— Жрать будешь? Как бы «кушать»…

Он аккуратно закрыл двери и включил телевизор. В вечерних городских новостях престарелая ведущая с высокой прической прошлых лет живописала гибель очередной «Волги» в водах городской реки. «Предполагается, что эти два события никак не связаны между собой, — уверенно улыбалась она в объектив телекамеры. — Моя милиция — меня бережет, не так ли?» — Улыбка стала еще шире, а прическа — еще выше.

— Звонила Ленка, сказала, что у вас там считают, что имел место теракт. — Ленка была подружка из У КГБ. Она всегда делилась новостями, несмотря на запрет и вопреки чекистской традиции.

— Я в милиции работаю. — Он никогда (то есть — «он» действительно никогда) не обсуждал с нею служебные проблемы. — Ты, кажется, пригласила меня поужинать?

— Господи… — всплеснула она руками. — Мама! Вы только посмотрите на него! Какая поставленная речь! Какая ирония! Над кем смеешься, дурак! Кто тебе стакан воды подаст в старости? Кто закроет глаза?

— До старости далеко. Тебе. Что касается меня — я уже перешагнул ее порог. Да.

— Я больше не мо-о-о-гууу… — Зоя схватилась за голову и стала стучать ею об стол. То, что при этом она держала ее руками, придавало ее движениям какой-то молодецкий, молотобойный характер. Как в кузнице.

Вошла пожилая женщина, маленькая, худенькая, с седыми волосами-сосульками, горестно уставилась на супругов.

— Зоинька, — произнесла она бессильно-безнадежно. — Ну зачем ты его мучаешь и сама мучаешься… Разойдитесь вы, Христа-ради…

— Не нужна я тебе… — Она сидела с мертвым лицом. — Не нужна…

Сергей подошел, погладил осторожно по плечу, она всмотрелась, щуря и без того совсем маленькие бесцветные глазки, и взвыла отчаянно, без удержу и разума.

— Уведите ее, — попросил Сергей. — Устал я…

То была не усталость, устать он не мог. Но она мешала ему. Он смотрел в сгорбленную спину тещи, которая уводила жену, словно раненого солдата с поля боя, и ему становилось не себе. Или что-то очень похожее по ощущению одолевало его. «Почему, — вдруг подумал он, — она не нравится мне? В чем дело? Несчастная женщина, нелюбимая, брошенная, без участия и ласки кукующая свой недолгий век. Да он… То есть — я просто гад!»

— Да он еще смеется! — Зоя вырвалась из рук матери и бросилась на него с кулаками. Он сделал шаг в сторону, пропустил ее в кухню и закрыл двери.

— Поговорим, Сергей. — Теща села за стол и закурила. — Ты не любишь ее.

— Я не могу любить.

— Хорошо. Сегодня сюда звонила… — теща взяла листок, вгляделась дальнозорко, — Евгения Сергеевна. Кто это?

— Не то, что вы могли подумать. На самом деле этой женщины нет.

Она взглянула на него с насмешливым недоумением:

— Хорошо. Пусть «нет». Ты-то сам, ты — есть?

— Есть другой человек. Я прочту вам стихи: «Но кто мы и откуда? Когда от всех тех лет остались пересуды, а нас на свете — нет…».

— Ты и вправду ненормальный. Раньше я не замечала за тобой.

— Мое «раньше» вам неведомо.

Тьма поглотила его, он перестал слышать свой голос, перед ним был стол и фотография в сепию, — старая визитка с золотым обрезом: смеющаяся девушка лет 17-ти в длинном узком платье и с зонтиком-тростью в руке. Рядом — молодой человек в офицерской форме: погоны, фуражка, шашку он прижимал левой рукой к бедру…

Он взял фотографию и бросил. Так падает осенний лист — медленно, плавно, с достоинством смерти. Ее лицо, и вдруг — его, и вот — ничего…

…и он взлетел над перилами и устремился вниз, в бесконечный черный провал лестничного пролета, и полет этот был долгим-долгим…

И увидел себя сверху. Мертвое лицо, из уголка рта — тоненькая струйка крови.

Он поехал к Евгении Сергеевне. Тихая улочка в старом центре города, ленивые прохожие, булочная, маленькая аптека. Проехал мимо заветных дверей, огляделся — никого, слава Богу, сюда они еще не добрались. Нужно было поставить машину и идти, но им овладело… не беспокойство, нет, он это называл по другому: определенность. Ока заключалась в том, что они все же были рядом. Где? Внешних признаков не было, но «определенность» свидетельствовала…

Прямо напротив дома Евгении Сергеевны реставрировали особняк XVIII века — с антаблементом, колоннадой и окнами с венецианским разбегающимся верхом. Здесь давно уже никаких работ не велось — начали и, как водится, бросили. В ризолите по центру темнело окно, видимо, там был чердак.

«Все же добрались… — равнодушно подумал. — Ладно…». Оставил машину за углом и к особняку подошел с противоположной стороны. Дверь — по центру, «парадная» была закрыта наглухо, но это только казалось. Нажал плечом, что-то щелкнуло, дверь поползла, он вошел. Лестница с остатками былой красоты — точеные балясины из мрамора, все разбитые и разломанные, мраморные же перила, от которых осталось одно предположение, грустное зрелище…

С площадки последнего марша разбегались в три стороны анфилады — разоренный мир, стертый со списка бытия безжалостной пролетарской рукой. Впрочем, он догадывался, что пресловутых «пролетариев» в продолжающемся погромном деле было не так уж и много. Человек, умеющий работать руками, практически никогда не позволяет себе ломать и уничтожать, сделанное другими. Иное дело — руководители этих самых пролетариев. Вот уж они воистину никогда и ничего не умели — разве что деньги считать. Эти любили ломать и крушить, и понятие «потока» и «разграбления» было для них сущностным…

Люк на чердак зиял чернотой; Сергей поискал глазами — лестницы не было, ее, наверное, прятали от хулиганистых подростков. Что ж, придется «распрыгиваться» — он стал подпрыгивать: раз, другой, третий… С каждым прыжком тело взлетало все выше и выше и выше — даже мотивчик возник как бы сам собой, наконец он влетел в люк, да так высоко, что задержаться руками уже не составляло никакого труда.

Закрыл люк и осмотрелся. Прямо перед ним светлело окно ризолита, неподалеку был установлен на треноге электронно-оптический прибор, на кронштейне висели наушники. Подошел, нажал кнопку, загорелся красноватый огонек; приник к окуляру и надел наушники. Там, в квартире Евгении Сергеевны о чем-то жарко спорили. Вернее, это Таня нервничала и вспыхивала, Евгения же Сергеевна — та, напротив, оставалась холодной и невозмутимой.

— Вы должны, должны мне сказать! — горячилась Таня. — Я знаю, я чувствую: у Сергея есть какая-то тайна! Он так изменился с тех пор, как мы расстались! Я едва узнаю его! И лицо… Он похож, понимаете — похож! Я видела это лицо, я только не могу вспомнить, но это страшное воспоминание… Объясните, прошу вас!

— Милая девочка, — спокойно лилось в ответ. — Для меня давно… очень давно закончились страсти, нервы, предположения… Мир ведь на самом деле — открытая книга. Настанет чае — и вы все поймете.

— Когда умру… — съязвила Таня, но Евгения Сергеевна осталась невозмутимой, ни один мускул не дрогнул: — Может быть, — произнесла она так, что Тане послышалось: не сомневайся, милая…

Послышался шум со стороны люка, молниеносно, как рысь, Сергей подскочил к нему — в тот самый момент, когда поднялась крышка и просунулась «авоська» с кефиром и батоном. Потом появился человек с круглым добродушным лицом, в очках, он стоял на невесть откуда взявшейся лестнице. Положив «авоську» на край отверстия, незнакомец взобрался, прикряхтывая, на чердак и получил удар в голову.

Он свалился, не успев понять, что произошло, Сергей оттащил его в угол, под крышу. И тут же появился второй. Когда он поднялся с четверенек и начал отряхиваться — в спину ему уперлось дуло.

— Руки за голову, — тихо сказал Сергей.

Этот был разумным и команду выполнил добросовестно.

— К стене, — приказал Сергей. — Руки на стеку, шире! Обопрись! Шаг назад! Ноги широко! Еще шире! Молодец…

Обыскал — оружия не было, в удостоверении стандартная закись: «Соболев Дмитрий Иванович состоят на службе в КГБ СССР в должности сотрудника». Значки и компостеры, обозначавшие право прохода в определенные здания, объяснили Сергею все.

— Шестнадцатый отдел ПГУ? Советую отвечать.

— Я не имею права, товарищ…

— Я должен угрожать? Бить?

— Хорошо. Вы правы. Что вам нужно?

— Задание?

— Установить прибор. Наблюдать. Слушать. Мое дело — техническое обеспечение операции. Остальное — его… — он увидел силуэт под крышей. — Вы… убили его?

— Нет. Тебе тоже придется отдохнуть, — он нанес Удар.

Потом оборвал свисавший из-за балки электропровод в матерчатой старинной оплетке, подтащил технаря к оперативнику и тщательно связал каждого, а потом и друг с другом. Прибор со всего маха долбанул об кирпичную основу трубы-дымохода. Наверное, лет сто пятьдесят тому назад эта труба шла к малахитовому камину, и золотели на этом камине часы: Семенова танцевала с бубном в руках…

Вошел в прихожую, Таня стояла у зеркала, спиной к своему отражению и потрясенно молчала.

— Что-нибудь случилось? — Он взял ее за руку: — Нужно идти.

— Куда?.. — с тоской спросила она, не отнимая руки.

— Они явятся не позднее чем через час. Идем.

— А… Евгения Сергеевна? Она только что была и вот… — в глазах Тани был испуг.

— Не бойся. Евгении Сергеевне ничего не грозит. Она ушла.

— Ку… Куда? Ты так говоришь… Я боюсь.

— Она ушла, идем.

— Но… ее квартира? Они же будут искать!

— Они ничего не найдут.

Он смотрел не мигая, странно смотрел, и под воздействием его взгляда она обернулась, и сдавленный крик вырвался у нее. В это трудно было поверить: ободранные стены, черный от копоти потолок, истлевшие лаги — все, что осталось от полов. Мерзость запустения…

— Нет… — с ужасом сказала Таня. — Нет…

— Они придут в никуда. Это так и должно быть с ними — в конце концов.

— Мне страшно… Мне кажется, что я умру сейчас.

— Не сейчас. Ты проживешь долгую жизнь и будешь счастлива. Любимый муж, трое детей, почтительная родня… Тебе будет ровно девяносто пять, когда это случится.

— Ты… не можешь знать. Нет.

— Успокойся. То, что ты видела, — не приснилось тебе. Но этого нет более. Забудь.

— Хорошо. Идем. Но я не забуду. Никогда…

Что-то похожее на улыбку мелькнуло на лице Сергея:

— Я отвезу тебя в другое место. Там безопасно.

— Что ж… — взяла его за руку. — Я поняла. Ответь только: этот… муж? Кто он?

— Ты познакомишься с ним через год. Только помни: никогда не рассказывай о Сильвестре. Это должно умереть навсегда. Знаешь, тени прошлого возвращаются иногда.

— Как сейчас?

Он не ответил.

Вечерело, зажглись фонари. Это была другая окраина города, она сохранилась почти в неприкосновенности: двухэтажные дома, вытянувшиеся без промежутка вдоль улицы, старинные, чудом сохранившиеся подвесы фонарей. Здесь было тихо, уютно, спокойно.

Вошли во двор и увидели двухэтажный особнячок, когда-то в нем жили мастеровые кержацкой слободы, их храм возвышался над кладбищем, оно начиналось в глубине двора.

— Ступай за мной, — Сергей ободряюще улыбнулся. — И ничего не бойся. Тебе будет безопасно здесь.

По старинной чугунной лестнице поднялись на второй этаж, Сергей постучал, двери открыл пожилой человек с буйной седой шевелюрой — поблекшее вороново крыло. Вглядевшись в лицо Тани, сказал:

— Милости просим… — и пошел первым.

То была мастерская художника: мольберт, невидимое со двора огромное окно и картины, картины… Ими было заполнено все пространство.

Таня подошла к мольберту. На почти законченном полотне уходила под горизонт дорога, роились кучевые облака, вот-вот должен был пойти дождь, и какой-то человек в крестьянской одежде, с посохом, шел, сгорбившись, неизвестно куда…

— Каторжный тракт, — сказал художник. — Но ведь этот мужик придет когда-нибудь туда, где ему будет хорошо. И всем…

— Вы говорите безнадежно… — сказала Таня. — Неужто совсем нет будущего?..

— Есть, конечно. Но долог путь. Идемте, я покажу вашу комнату.

— Мне нужны ключи от твоей квартиры. И помни: выходить нельзя. Телефона здесь нет, поэтому наберись терпения. Я приеду утром. — Сергей ушел.

Он оставил машину во дворе — на том самом месте, что и в тот памятный вечер. И сразу же возникла «определенность»: они были рядом, пусть он пока и не видел их. «И слава Богу, — подумал. — Пока я ищу вам заветные денежки — вы меня не тронете. А сами вы их никогда не найдете, не вашего тусклого ума это дело…».

В двери черного хода он вошел решительно — пусть ломают голову, артисты. Он не видел, как от темной стены отделился «сотрудник» и проговорил себе в воротник: «Объект на черной лестнице, направляется в квартиру». «Не мешайте ему», — послышалось в ответ.

Сергей между тем уже вошел в кабинет Сильвестра. Разгадка или ключ к ней были здесь, об этом свидетельствовала все та же «определенность». Картины, полки с книгами, портрет зэка. Сергей подошел вплотную и рассмеялся: «Давно не виделись», — почему-то сказал он. Полки с книгами привлекли его внимание — это напоминало игру: «Холодно-теплее-горячо», только никто не подсказывал, «подсказка» возникала изнутри, — все усиливающаяся «определенность»…

Стал перебирать и просматривать книги, палец остановился на корешке из кожи с золотым тиснением, надпись была по-немецки: «Практическое руководство по собиранию древних монет». В это время раздался звонок, и голос художника, у которого коротала время Таня, сообщил: «К вящей славе Божией». Раздались короткие гудки, Сергей перевернул страницу «Руководства», мгновенно сообразив, что искать звонившего не станут — наверняка «сообщник» использовал телефон-автомат, сейчас они проверяют и, убедившись, плюнут. «К вящей славе…», — подумал, переворачивая следующую страницу — вслух он не произносил ничего, помнил: они и видят, и слышат абсолютно все.

И вот оно: на обороте титула написано орешковыми чернилами по-латыни: «Собирающий камни, делает это к вящей славе Божией». «Ад мажорем Деи глориам», — вспомнил давнее-давнее…

Открыл оглавление, палец полз по заголовкам, тонкие готические буквы складывались в слова: «Металл»… «Возникновение»… «Проба»… «Хранение».

Нашел нужную страницу. Немецкий он помнил не в совершенстве, но все же перевел главный — для себя — абзац: «Для самого ценного необходим неугадываемый, но легкодоступный тайник. Близкие не должны потерять наследство — об этом следует помнить всегда». «Лист легче всего спрятать в лесу», — всплыло из глубин памяти. Честертон, Господи, как давно это было — милый патер Браун, загадки, разгадки, споры с друзьями…

Ну, что ж… Сильвестр, собиратель неправедный, предусмотрел все. Тайник он выбрал действительно «неугадываемый», но — «доступный». Ладно…