Помоги проекту - поделись книгой:
— Какой там… Рок танцуют, сволочи, вот в чем дело!
— Ладно, поехали.
— Совсем народ свели с ума. Разлагают народ. Музыка, то, се… Еврейские штучки…
— Это так, но вслух у нас об этом говорить не принято. Запомни. Ты понесешь. По всей строгости кодекса офицерской чести. И «Положения» о прохождении службы.
Оки уехали, Сергей же двинулся в сторону прямо противоположную.
Он знал этот город. Словно из предутреннего сна возникал он перед изумленным взором, взрывая горькую память динамитом отчаяния и боли…
Как же славно было здесь, на тихих прямых улицах, по которым «далеко было видно» — он помнил эту фразу великого писателя. Золотые купола стояли над миром сущим, они были видны за сто верст, и малиновый звон колоколов с серебром тоже был слышен издалека; тянулись обозы, магазины, и лавки ломились от снеди и товаров, и было будущее…
Он знал этот город лучше Ивана Александровича, потому что тот был иваном, не помнящим родства, как все они, впрочем; поэтому к мосту с фонарями и пилонами приехал на несколько минут раньше и с противоположной стороны — так он задумал и намеревался выполнить, не дрогнув.
Встал при повороте на мост. У него еще оставалось время, чтобы оценить мастерское литье государственных орлов, кои поддерживали гранит, и успокаивающий ритм фонарей, исчезающих на той, изначальной, стороне…
Но вот среди автомобилей, мчавшихся навстречу, показалась черная «Волга». «Ужо тебе…» — сквозь зубы произнес Сергей и резко взял с места.
«Волга» летела, презирая все правила, от нее шарахались, и тогда она издавала мерзкий звук «оперативного» сигнала — сирены. Ее пропускали, и Сергей словно видел матерящиеся рты таксистов и прочих обыкновенных водителей.
Автомобили сближались, в тот момент, когда до «Волги», наискосок, оставалось метров пятнадцать — двадцать, Сергей крутанул руль влево и прибавил газ. «Жигуль» выглядел со стороны нелепо, он мчался словно потерял управление, и водитель не в силах был что-либо изменить.
Все ближе и ближе; завизжали тормоза; Сергей увидел распяленный рот шофера — тот орал, и глаза у него будто повисли на ниточках, Иван Александрович крестился часто, но неверно: слева направо, по-католически. Впрочем, кто знает? Может быть, во время пребывания в негрореспублике, где все были либо язычниками, либо католиками, он тайно принял католицизм, намереваясь изменить родной партии и лично… Впрочем, трудно теперь вспомнить, кто тогда был «лично».
Водителей — в том числе и «органов» — подводят нервы. Сдали нервы — и пиши пропало… Несут на подушечках ордена за верную службу партии, или ничего не несут — не все же, в конце концов, служат родной партии «верно»?
Пытаясь любой ценой не допустить столкновения и сохранить редкостную технику — мотор ЗИЛа, остатки радиотелефона, бортовой компьютер (был и такой), «черный пояс» резко взял вправо и…
«Волга» долбанула по литой решетке со львами и цветами, пробила ее (в веке XIX решетки на мостах ставили в расчете на норовистых лошадей, не более) и плавно ухнула с пятнадцатиметровой высоты в серые волны реки. Раздался всплеск, и черная крыша медленно скрылась под водой. Еще через мгновение смачно лопнул воздушный пузырь — все было кончено…
А пока водители грудились у пробитой решетки (любопытен русский человек, да и не только русский), Сергея и след простыл. Но каким-то непостижимым образом он еще успел услышать, как кто-то сказал со злым восторгом: «Под панф
Тяготило ли его содеянное? Все же, как ни крути, ушли в заоблачный плес два человека. Имел ли он право вынести приговор и исполнить его?..
Кто знает… Вопрос этот мучил одного неприкаянного — в веке XIX. Тварь я дрожащая, — вопрошал, — или право имею? Да не имел он права. И сам понимал: кто «имеет» — не спрашивает.
Ничто не отягчало совести. Ничто. Исчезли два служителя самой кровавой в истории человечества диктатуры, отнюдь не формально принадлежавшие к ней. Кому-то еще только предстояло узнать судьбу Анастасии. А Сергей уже
Эти же пришли на кровавый шабаш по убеждению, сознавая себя избранными, вершителями судеб, ассенизаторами и водовозами, революцией мобилизованными и призванными — по слову лучшего поэта… Они, как и все «сотрудники» (гнусное словечко… До революции так называли охранники своих секретных агентов), прошли тройную проверку связей, их характера, и мелькни на их родословном древе чуждый элемент — судимый, «бывший» или, не дай Бог, — еврей, — не видать им ничего…
Они
Он увидел вывеску: «Ремонт двигателей. Кузовные работы. Малярка» — это было какое-то автопредприятие, во дворе стояли разбитые грузовики, гора покрышек и огромный чан с отработанным маслом. Судя по всему — здесь не процветали.
В гараже парень лет тридцати лениво доворачивал гайку в колесе старой «Волги». Хмуро посмотрев на Сергея, спросил:
— Чего?
— Бамперы нужно поменять. Передний и задний.
— А они у меня есть?
— У меня есть. Деньги. Цена двойная. Работа — отдельно. Тоже вдвойне.
— А ты не знаешь, сколько я спрошу… — насмешливо прищурился парень.
— Это все равно. Оба бампера должны стоять через двадцать минут. Старые я заберу с собой. Откуда позвонить?
— Вон, каморка, там городской. А где машина?
— Во дворе. — Сергей пошел звонить.
Евгения Сергеевна ответила сразу. Все было совершенно замечательно, Таня поела и спала, никто не беспокоил.
— Вы ее не слишком… напугали? — голос Сергея дрогнул, Евгения Сергеевна услышала.
— Нет. Так, между прочим и очень по касательной. Это было скорее внушение — необходимое, поверьте. И послушайте меня: да, этот мир прекрасен — вопреки всему, да, она славная девица, соответствующая, впрочем, своему ужасному времени, и я понимаю вас… Желание войти в этот мир сильно, оно зреет и во мне, но ведь мы должны понимать: заканчивается наша короткая роль на этом театре, и занавес опускается, не так ли?
Сергей осторожно положил трубку на рычаг. Он не хуже Евгении Сергеевны знал, кто они и зачем пришли и куда уйдут, когда все будет сделано, но давно забытое и потому как бы неведомое чувство пробуждалось в нем, и он ничего не мог поделать с этим. Краток миг человеческий, его же и вовсе был подобен звезде, пролетевшей над небосклоном, и все же…
Он вернулся в гараж, парень довинчивал последнюю гайку. Вытирая руки, спросил: «Старые вам в салон?» «Клади, — ответил Сергей, доставая деньги. — Сколько?» — «Да рублей двести надо бы положить», — извозчичьим голосом сказал мастер, и Сергей протянул ему пять шелестящих бумажек с изображением Вождя.
— Вроде бы — много? — ошеломленно сказал парень, разглядывая профиль в овале.
— Будь здоров. — Не мог же Серей объяснить, что держать в кармане столько ленинских портретов сразу было совершенно непосильно. Самым непреодолимым были для него эти портреты, и он избавлялся от них без всякого сожаления…
Оба бампера он аккуратно положил у парапета, некогда пробитого милицейским «газиком». Это, конечно, было озорство, но ведь и «их» безмозглость не имела границ… Смысл же его поступка заключался в том, что старые бамперы были битыми и ржавыми. Новые — той же модели — сверкали, выделяясь на потертом кузове, как бриллиантовые серьги на грязной, нечесаной голове. Свидетели, если бы таковые нашлись никогда бы не признали его машину в теперешнем ее виде. Сергей владел психологией свидетельских показаний. На «службе» же его машину никто и никогда не видел.
Оставив автомобиль прямо на улице, неподалеку от своего дома, Сергей отправился на службу. Это было остановки две на троллейбусе, в «прежнем» районе, или «части» — как это называлось во времена порядочные. Дома здесь стояли добротные, когда-то в каждом жили среднепреуспевающие господа — присяжные поверенные, фабричный управительский персонал, не слишком известные, но денежные актеры. Теперь же — кто придется. Однажды Сергей зашел — по старой еще памяти — в один из таких домов. Боже мой… То, что предстало его ошеломленному взору, скорее было похоже на мор или нашествие чумы: выбитые стекла на лестничных площадках, матерная брань в убогих лифтах — все стены были исцарапаны, вероятнее всего гвоздем, там же красовались рисунки тушью (тогда Сергей еще не знал, что карандаши эти именуются в конце 20-го века «фломастерами»), изображавшие чаще всего мужские половые органы в соединении с женскими. Надписи обычно приглашали всех желающих особей обоего пола приходить на данное место — в лифт, видимо, чтобы «в натуре» попробовать нарисованное… С тех пор он перестал посещать свое прошлое.
Управление же внутренних дел, в коем он обретался в инспекции, возвышалось — среди застройки прежних дней — сияюще-оптимистическими башенками, балкончиками и синхронно пританцовывающими колоннадами. Поскольку в реальной жизни оптимизма никакого не было — «среда» должна была создавать в сердцах и мозгах граждан иллюзию глубокого удовлетворения…
Он прошел вахту, привычным жестом предъявив служебное (милицейское) удостоверение, и оказался у лифта. Здесь уже ожидали трое в форме милиции, один из них, давясь смехом, рассказывал:
— …ну, муж входит и видит любовника. Тот стоит на табуретке под лампочкой — посередине комнаты — и держится за провод, чтобы не упасть. Муж спрашивает: «Аня, это кто такой?» Она: «Я вызвала монтера». Он: «А почему он голый?» — «А он так и пришел»… — Офицер начал хвататься за сердце и екать, как старый конь селезенкой. Ему очень нравилось то, что он рассказывал сослуживцам. На лицах читался неподдельный восторг.
— Тогда муж удивляется: «А почему у монтера… такой напряженный?» И тут она говорит: «Так ведь он, говорит, — под напряжением!» — Рассказчик едва не грохнулся от хохота, второй смеялся, стыдливо поглядывая на Сергея и прикрывая ладошкой рот, третий пожал плечами: «Я не понял».
— Ну, как же? — крикнул рассказчик. — Ты только вслушайся: он… он под напряже… — он снова заржал.
Сергей пошел пешком. Его контора помещалась в боковой части здания, на третьем этаже. В железной двери были окошечко и глазок, кодовый замок позволял входить только посвященным. Набрав код и оказавшись в так называемом «предбаннике», Сергей встретился взглядом с дамой знойного возраста. Эти дамы в специальных учреждениях одевались всегда подчеркнуто скромно, но в то же время так, чтобы привлечь к себе как можно больше внимания со стороны сильного пола. Большинству это удавалось.
— Сергей Николаевич, — произнесла дама трагически-приглушенно. — «ЧП»! Он, — покосилась на следующую дверь, — уже спрашивал. — По ее лицу было видно, что она страстно желает все рассказать сама и ждет вопроса.
— Что же? — Сергей пошел навстречу.
— Товарищ из… ПГУ, представляете? Вместе с шофером свалился с моста. Ужас!
— Спасибо. — Сергей прошел в кабинет.
Начальник сидел в позе герцога Пармы — в правой руке карандаш, этим карандашом он опирался на стол, левая изящно возлежала на поручне кресла.
— Знаешь уже?
— Так точно. При каких обстоятельствах?
— Пробили парапет на мосту и рухнули. Когда прибыла милиция и ГАИ — представь себе: ни одного свидетеля! Во, народ… Как будто не русские все… Ты покойного Ивана не знал…
— Тела и машину извлекли?
— Достали… Машина только радиатор долбанула и бампер чуть-чуть — все подлежит восстановлению. А вот Иван Александрович и старший лейтенант Козлюков годятся только для похорон… Вот я и говорю: я с Иваном начинал в Лондоне, я был на подхвате, когда проходили встречи с одним важным гомосексуалистом из ихней контрразведки. Ваня был о-хо-хо… Да-а, Лондон. Пиккадилли, Оксфорд-стрит, магазины — сон… — И, заметив слегка насмешливый взгляд Сергея, зачастил, спохватившись: — Я, понимаешь, вот, смотрел на витрины и одна только мысль: к ногтю! К ногтю вас, паразитов трудящихся масс! Сами жируете, а рабочие у станков чахнут! В Африке национализм, негров мучают. Евреи, опять же, палестинцев насилуют, лучшие люди гниют в тюрьмах. Борцы, Друзья СССР. — Он понял, что слегка переборщил, и решил перевести разговор: — Ты мороженное запеченное ел? А я ел. Пища богов! Я жену научил. Слушай… А заходи-ка к нам? Запросто! А?
— Премного вами благодарны, — произнес Сергей противным лакейским голосом.
Начальник посмотрел удивленно:
— Как… это?
— Старинная национальная формула, — объяснил Сергей. — Я подготовил доклад в партийные органы и руководству МВД. Анализ сводок инспекции по личному составу, обзоры прокуратуры, сообщения источников рисуют безрадостную картину… Работники практически всех служб и подразделений милиции и, что гораздо важнее — всех без исключения уровней, неизменно стремятся к мелкой и мелочной наживе любыми способами, естественно, с использованием служебного положения. Поборы в пивных, продуктовых и промтоварных магазинах, получение взяток за «поворот» следственного дела, за «вывод» из разработки и так далее… — Сергей говорил и смотрел на враз поскучневшее лицо полковника и видел: тому это все, что называется, «до фени». Знает он: система не поддается реформированию. Везде. Повсюду. И во всем. И ему наплевать. Более того: он убежден, что иначе и быть не может. — Связи многих и многих сотрудников, — продолжал Сергей, — приобретают откровенно криминальный характер. Есть все основания полагать, что уже в ближайшее время произойдет полное слияние правоохранительных структур с уголовным миром.
— Что ты предлагаешь?
— Подпишите доклад, направим в сферы.
— Оставь, я почитаю. — Это означало, что доклад будет брошен в нижний отсек сейфа навсегда. — Завтра у меня «ковер» у руководства. Твоими словами докладывать?
— Найдите эвфемизм.
— Что? Сергей Николаич, ты эти… штучки брось. У нас богатый язык, не обязательно ихнюю тарабарщину все время применять.
— Честь имею, — Сергей наклонил голову коротким «военным» поклоном.
— Да что с тобой? — окончательно изумился полковник. — Я вообще в последние дни тебя не узнаю! Лицо другое, слова другие, черт возьми, да ты ли это, Сергей Николаич? Руководство тебя к выдвижению готовит. На прекрасную, между прочим, работу! Тебе выезд светит, а ты?
Сергей улыбнулся и ушел. Эта улыбка обидела и взъярила полковника. Он снял трубку телефона (он бы ее в любом случае снял, но теперь сделал это с видимым удовольствием):
— Полковник Прежнее. Объект направился к вахте, будьте внимательны.
Это означало, что за Сергеем устанавливается наружное наблюдение.
Между тем «объект» миновал вахту и направился к троллейбусной остановке. Здесь толклось человек пять-шесть, как и всегда, впрочем, — ничего особенного. Дождался троллейбуса — нужно было ехать к Евгении Сергеевне, Таня там, должно быть, совсем извелась. Когда вошел — вся пятерка с остановки лихо взобралась следом. Сергей поймал боковым зрением острый взгляд одного: это была «наружка», никаких сомнений. Не удивился и не испугался, они проверяли сейчас все и вся — в связи с инцидентом на мосту. И вдруг почувствовал руку в кармане пиджака, тихий голос прошипел в ухо: «Нишкни, фраер, мокрым станешь». Понял: «им» нужна зацепка, любая, пустяк какой-нибудь, чтобы высветить его, обосновать подозрения. Что эта подозрения у них были — он уже не сомневался, пытался только сообразить, понять — в чем ошибся? А может быть… Господи, да их просто пугала его необъяснимая и неуловимая отчужденность, отдельность от них. Они не могли ухватить, проанализировать, но печенкой — ею они чуяли врагов с 20 декабря 1917 года — печенкой этой ощущали чужака, и было от чего прийти в неравновесие… Тот, изначальный Сергей — тот был, что называется, в доску. А этот смущал…
«Что им приказали…» — это нужно было выяснить, прежде чем ответить словом или делом. «Стою, молчу, — улыбнулся он. — И что?» — «А вот что!» — нож уперся в бок. «Да вы, ребята, никак убить меня хотите…» — удивился, догадка была невероятной. Бедные, если бы они знали…
— Вот ужас! — взвилась молоденькая рядом с Сергеем. — Житья не стало!
Один из них ударил ее кулаком по голове, она сникла.
— Ребята, — мирно сказал Сергей. — Вы сами захотели.
Он видел и чувствовал, что стоявший рядом пытается проткнуть его, но…
— Не получается? — улыбнулся, нанес удар в грудь локтем, нападавший рухнул без стона. Двинулся к четверым оставшимся. Проход был узок, скопом они не могли напасть, а и смогли бы… Шел, улыбаясь стеклянно, невсамделишно, от этой улыбки второй на его пути попятился и закричал дурным голосом, но получил в кадык сомкнутыми пальцами и осел. Остальных Сергей добил мгновенно, они даже понять не успели.
Одуревший водитель остановил троллейбус, пассажиры замерли. Сергей повернулся, развел руками:
— «Скорую» вызовите… — и спрыгнул с подножки. Увы… «Скорая» им была не нужна.
«Жигуль» стоял на своем месте, запертый; повернув ключ и сунув голову в салон, Сергей понял, что в машину никто не заглядывал. Завел мотор и, посигналив указателем поворота, отъехал от тротуара. Уже через минуту он обнаружил «Волгу», которая без малейшего стеснения шла у него на хвосте. «Дурачье… — сказал вслух беззлобно. — Ладно. Посмотрим».
Вероятно, они еще не знали, что их товарищи по слежке мертвы. А может быть — напротив, мчались, чтобы задержать и, кто знает… При задержании может случиться все…
Сергей понимал это. Он не боялся за себя — что они могли ему сделать? Убить? Что ж, в этом случае он бы вернулся туда, откуда пришел. Но вот Таня…
Он не мог допустить ее гибели. «Они» поставили на кон слишком много. «Объект» в иностранном государстве втянул их слишком глубоко. Убедятся ли они в том, что монеты существуют на самом деле, или все окажется профессиональным мифом — изменить ничего нельзя: Тане не жить.
— Извините, товарисси… — он смотрел в зеркало заднего вида, «Волга» шла впритык, они были уверены в победе…
— На движок надеетесь, в случае чего… — он улыбнулся. Откуда это словечко: «движок»? Когда-то говорили: «мотор». И это было правильно. «Движок»… — он покачал головой и нажал педаль газа. «Жигуль» отскочил метров на двести и понесся, увеличивая скорость с каждым мгновением. «Волга» мелькнула раз, потом водитель включил ближний свет — так простые шофера обозначали крайнюю нужду в скорости и свободной дороге, но вскоре и свет пропал. Они потеряли его…
Можно было ехать к Тане. Теперь она была вне опасности. Но — нет…
Он развернулся и помчался к началу моста — того самого, с которого два дня назад свалился Иван Александрович и водитель, старший лейтенант Козлюков. «Послезавтра их будут хоронить…» — подумал лениво. И еще подумал: эти, из «Волги» Седьмого управления — они же сейчас вернутся, и, как положено, настрочат донесение о проведенном мероприятии. И — кто знает? Соотнесут трупы в троллейбусе с его исчезнувшим «жигулем». Это лишнее, он уже подъехал на свое старое место — начала атаки. Сейчас эти активисты и партийцы появятся. Сейчас…
Они и появились. Ехали довольно быстро — за «70». До временного ограждения, выставленного на месте падения предыдущей «Волги», им оставалось метров пятьдесят.
И Сергей полетел навстречу. Даже самому опытному водителю рассчитать мгновение атаки очень сложно: нужно учесть и встречные машины, и попутные, и собственную скорость продумать — ему ничего этого не требовалось. Его вела… Любовь? Ненависть? Непосвященный сказал бы: конечно, злоба его вела. И переполняла. Но ведь неправда это…
В те тяжкие мгновения, когда выполнял он свой Долг, он даже не задумывался о тех, кто должен был опуститься на дно Леты. Зачем? Все они сами выбрали свой путь, и не просто добровольно, нет, но — страстно и убежденно, во имя «высших» — с их точки зрения — «идеалов». Но разве может быть «точка зрения» на идеал? Он ведь один-единственный, откуда ни посмотри…
Он никогда не «сожалел» их. Но тех, кто падал под ударами их карающего меча Сатаны, — тех он любил. Те были его братья и сестры, как от века заповедал Высший судия, не велевший гневаться
…Он смотрел, смотрел: «Волга» прикоснулась к сетке временного заграждения. Подвинула его. Промяла. Их глаза — он хорошо видел — становились все больше и больше, они вылезали из орбит. И рты он видел. Из них вырывался — нет, не вопль, дикий крик летел из их распяленных глоток словно зримый свинцовый вихрь. Они не хотели умирать, но это уже было записано в книге их судеб…
И снова столб воды поднялся над водой и лопнул воздушный пузырь.
Поделиться книгой: