Помоги проекту - поделись книгой:
Подошел к окну, встал перед «литером» и, уперев руку в бок, запел приятным тенором:
Пусть насладятся, «товарисси»…
«Литер» на стекле был все тот же — распяленный черный паучок.
Смело вышел из парадного подъезда, насвистывая мотивчик, открыл автомобиль — не тронут, субчики, монет у него пока нет, они же, гугнивые, все понимают, буратиночки умненькие-благоразумненькие…
Про «буратиночек» он знать не мог и очень удивился тому, что незнакомые слова как бы сами собой возникли неизвестно откуда.
Решил заехать в морг — им следовало намекнуть на их ближайшее будущее, если поймут, конечно…
Блудливый генерал нервно выхаживал у переговорного устройства — то, что ему докладывали каждые две-три минуты, никак не свидетельствовало о приближающейся победе и завершении операции. Ни литерная техника, ни сноровка «наружки» не только не смогли изобличить фигуранта (имелся в виду, конечно же, Сергей), даже приблизиться к нему не удавалось! Генерал слышал все переговоры спецмашины с группой наблюдения и мрачнел все больше и больше. Предстоял неприятнейший «ковер» у начальника разведки. Тот уже намекнул, что половая неустойчивость генерала, вечная его озабоченность и сексуальная неудовлетворенность надоели руководству Комитета, потому что все три жены не считая «пустяков», конечно, требовали возмездия. Содержать три семьи — этого себе никто не позволял, но до тех пор, пока Блудливый (это была его неофициальная кличка) образцово выполнял задания и горел на работе — его терпели. Теперь же, когда дело вполне очевидно пошло под откос, — надеяться было не на что…
«Уходит, — доносил старший группы, — мы не в состоянии его догнать — юркая машина, и ориентируется в этом районе лучше нашего…» «Догнать, мать вашу… — орал руководитель операции из спецмашины. — Всех за яйца перевешаю!».
Блудливый не выдержал:
— Кто у нас там от «Яковлева»?! — истошно завизжал он в микрофон («Яковлевым» на сленге именовался прежний «Николай Николаевич», то есть «наружное наблюдение». Бедный развратник настолько одурел, что забыл: по этому радиоустройству можно было говорить, не опасаясь подслушивания «ЦРУ» или «Моссада»).
— Майор Клыков, — мгновенно отозвались из спецмашины. — Какие будут указания, товарищ генерал? Я руковожу группой «от Яковлева».
— Не трогать! — вопил Блудливый. — У него же нет ничего! Идиоты! Если вы его возьмете — операция сорвана! Всех за яйца перевешаю, ты меня понял, Клыков? — запас слов у многоженца был невелик…
— Внятно, — не по-уставному отозвался майор и тут же скомандовал: — В контакт не входить! Где он сейчас?
— «Жигуль» стоит у морга, — в голосе «сотрудника» звучал испуг.
А Сергей в это время стоял у мраморных столов, на которых топорщились под грязными простынями два тела. Свет здесь был тусклый, неверный. Сергей не без колебаний сдернул простыню сначала с одного, потом и с другого. Это были недавние его друзья, свалившиеся с моста первыми. На правом столе вытянулся Иван Александрович — голый он был неказист, фигура не тянула более чем на двойку с плюсом, но зато Козлюков… Аполлон или даже сам Зевс: мускулистый, с тонкой талией и огромным иссиня-черным пенисом. «Надо же… — равнодушно подумал Сергей, скользя взглядом по мужскому достоинству старшего лейтенанта. — Должно быть, официантки и машинистки его обожали… Бедные вы мои…» — Обернулся, на противоположной стороне стоял еще один стол. На нем угадывалось тело женщины. Здесь Сергей приоткрыл только лицо. Он ожидал увидеть то, что увидел: Анастасия Иванова-Потоцкая помолодела лет на десять или даже на двадцать, лицо спокойное, умиротворенное, она прошла свой земной путь, как могла…
Вошел врач-патологоанатом, спросил, покосившись на мертвецов;
— Странная троица… У меня все время такое ощущение, что они здесь не просто так. В том смысле, что их смерть как-то связана, понимаете?
— Они ее убили. — Сергей толкнул двери. — Прощайте, доктор.
— Господи… — Врач начал глотать слюну. — Я видел их документы, вы отдаете себе отчет…
— Отдаю. Они из КГБ, и они ее убили. — Сергей ушел.
«Волгу» «наружки» он увидел метрах в ста, она стояла без света, притаившаяся, готовая к броску огромная черная крыса…
Все завершалось. Он почувствовал приближение тьмы, охватила тоска, этот мир, «их» мир, увы, все равно был прекрасен и преисполнен любви и нежности, как не хотелось его покидать… Но река — некогда могучая, без берегов — сузилась и превратилась в ручей, и лодка уже выплывала в беспредельное пространство океана. «Как жаль… — подумал он. — Тогда все оборвали — безжалостно и страшно, сейчас время исчезает, последние крохи, последние капли — они ничто, как и самое жизнь, наверное, но все равно — как жаль…».
Он увидел их в зеркале заднего вида, они не таились, шли открыто, с включенными фарами, до них было метров сто. «Пора заканчивать, товарисси…» — произнес Сергей с некоторым даже сожалением и, закрутив руль влево, дал газ. «Жигуль» мгновенно повернулся на сто восемьдесят градусов и устремился, набирая скорость, навстречу «Волге».
Видимо, им и в голову не приходило, чт
Сергей подошел, он видел, как они барахтаются и пытаются выбраться, они очень спешили, потому что запах бензина усиливался, бак пробило, и струйка набирала скорость и упругость. Наклонился к стеклу, чьи-то глаза смотрели на него с мольбой и тоской, человек испугался, это было видно, а двери не открывались, их заклинило. Вытащил спичечный коробок, чиркнул, вспыхнуло пламя, глаза в салоне словно расплющились о стекло, пламя плясало в зрачках Сергея, он подошел к краю бензиновой лужи и аккуратно положил спичку на асфальт. Он успел отойти метров на десять — полыхнуло, раздались крики, и все скрыл ревущий столб пламени.
Взвизгнули тормоза, подкатил Клыков. Выскочил, в ужасе остановился на почтительном расстоянии, заметил Сергея, подбежал и, уже ничего не соображая, закричал:
— Почему! Почему мы их не спасаем?!
— Потому что мы их только что подожгли. — Сергей направился к своему «жигулю».
— Руки вверх! — хрипел в спину Клыков. — Расстреляю, сволочь!
Сергей вернулся и долго вглядывался в бесцветные глаза майора. Пистолет плясал в трясущихся руках, испуганный шофер жался к машине с заводной рукояткой в стиснутом кулаке.
— А что Блудливый скажет? — тихо спросил. Улыбнулся: — А что начальнику Первого главного доложите? То-то, красные крысы… Договоримся так: ловили — да не поймали. И по собственной дури угробились. Ты своему автомедону разъясни — вам, если что, трибунал…
— Авто… медон… — тихо повторил майор Клыков. — Авто — понятно… Медон… медон… Окончание слова «перамедон». Кому же сказать?
— Мне, товарищ Клыков. Пирамидон через «и» пишется, — жалобно произнес шофер. — У меня жена болеет, и таблетки эти есть.
Издалека послышался рев пожарных машин — граждане за темными окнами не дремали и продолжали выполнять свой гражданский долг.
Сергей уехал.
Он решил побывать на кладбище, у могилы Сильвестра, может быть, там следовало искать ответ на главный вопрос. Пустые улицы разворачивались навстречу невнятным светом притушенных фонарей, черные окна домов — ни огонька — словно иллюстрировали простую и грустную мысль: темно. Темно повсюду, и более всего в душах. Окна как глаза, и они темны. «Итак, — вспомнил он, — если око твое будет худо, то и все тело твое будет темно». И еще вспомнил: «Народ, сидящий во тьме, увидел свет великий, и сидящим в стране и тени смертной воссиял свет». Подумал: «Все они считают, убеждены, что в них — свет. Но если свет, который в них, — тьма, то какова же тьма? Нет… Они по-прежнему в тени смертной».
Он знал ворота — недалеко от главных, которые были открыты всегда. Странность заключалась лишь в том, что сторожа запирали главные ворота летом в девять часов вечера, а осенью — в семь. Эти же так и стояли открытыми, свидетельствуя, что у последователей Вождя голова никогда не знала, что делают руки…
Узкая дорожка привела к могиле. Обелиск был в исправности, только кто-то уже успел разбить овальный портрет Сильвестра, и левый глаз на фарфоровом медальоне смотрел как-то неприлично, будто подмигивал.
— Ну, что скажешь, Григорич? — тихо спросил Сергей и услышал еще более тихое: — А мы тебя ждали…
Обернулся. «Студент» — тот самый, что объяснял некогда суть Анастасии Ивановой-Потоцкой, — улыбался и внешне был крайне приветлив. Позади стояли еще трое — эти были крутые амбалы, не лица, а рожи, готовые, как и всегда, впрочем, к последнему и решительному бою.
— Зачем медальон разбили? — миролюбиво спросил Сергей.
— Аналитики вычислили, что ты придешь с ним общаться. Мы на всякий случай. — Он протянул наручники: — Ваши пальцы, товарищ, пахнут ладаном…
— Хорошо, товарищ… — Сергей протянул руки.
«Студент» начал надевать наручники.
— Слушай… А ты в самом деле? Общаться пришел?
— В самом деле.
— Пошли, — вмешался один из амбалов. — Еще рапорт писать, то, се, тыры-мыры, фуе-мое… Айда!
Сергей ударил «студента» головой в лицо, тот отлетел, амбалы подняли его, поставили, отряхнули и словно стая волков бросились на Сергея.
— Смотрите, товарищи… — Сергей поднял руки с наручниками вверх и развел. Наручники лопнули, оставшись на запястьях бесполезными браслетами. — Товарищи, — продолжал Сергей. — Мне не нужно лишних трупов. Я вам объясняю: идите домой и помалкивайте. Не пришел я. Так и запишите.
Они стояли напротив, словно три быка с налитыми кровью и яростью глазами и ногами, которые отдельно от каждого, сами по себе, сучили и рыли кладбищенский песок. Сергей понял: они в ступоре, «объяснять» бесполезно.
Из «фуэте» его левая нога вышла в лицо тому, что стоял справа. Удар был беспощадный…
Сел на продольный шпагат и достал центрального: кулаком в промежность.
Левый испугался, это было видно по тому, что парень замедлил, растерялся и попытался ударить Сергея антипрофессионально: носком ботинка в голову, как футбольный мяч. «Пыром» — так это называлось когда-то…
Поймал ботинок, закрутил винтом, амбал грохнулся. Голова его, словно арбуз, с треском наделась на пику оградного прута.
Все было кончено, оставалось только задать вопрос Сильвестру…
Подошел к могиле и долго всматривался. Потом лег на холм и вытянулся, прижавшись ухом к земле. Так он лежал недвижимо несколько минут, и вдруг глухой гул или скрежет, едва заметно донесшийся из-под земли, сложился в бессмысленную фразу: «иди… к стенке… кататься». И — смех. «Ха-ха-ха…» — это прозвучало наиболее достоверно и явственно.
Сергей встал. Что ж… Может быть, все это — только воображение? И оно сработало остро и точно из-за необычности обстановки? Все может быть…
Оттащил всех четверых к разоренному и разворованному склепу, перенес под спуд. У «студента» в кармане нашлась портативная рация, включил и сразу услышал раздраженный вопрос: «Почему молчите, отвечайте! Сохраняйте бдительность и крайнюю степень осторожности! Фигурант очень опасен, очень!».
— Я — фигурант, — улыбнулся Сергей и щелкнул тумблером на передачу. — Внимание! Важное сообщение для руководства Первого главного управления Комитета госбезопасности Советского Союза! Дорогие товарищи и друзья! К вам обращаюсь я! На немецком кладбище, в склепе семьи Эрландер находится опергруппа, которой было поручено обеспечить задержание! Группа в помощи более не нуждается. От лица службы и от себя лично благодарю всех, кто не справился с порученным делом.
Рацию он аккуратно засунул в карман «студента». Дорога к финалу была открыта…
Таня выбежала из дома художника сразу же, едва он только подъехал. Еще не рассвело, тьма стояла густая, плотная, как занавес, только одно окно пылало оранжевым пламенем и черный силуэт рисовался посередине, словно восклицательный знак. Таня помахала рукой, в окне ответили, и свет погас.
— Если я сейчас вернусь, — осторожно начала Таня. — Там… Да?
— Да, — Сергей вздохнул. — Над нами чужое небо, девочка, а под ногами — чужая земля…
— Что же тогда наше? — беспомощно спросила Таня.
— Новая земля и Новое небо, и Иерусалим Новый, он уже спускается с неба, и ждать осталось совсем недолго.
Серый рассвет вставал над городом, безнадежный и грязный рассвет. Они въехали в знакомый двор. Таня посмотрела на Сергея:
— Вечность прошла… Мне кажется, что это уже не мой дом.
— Тебе не надобно грустить. Когда все кончится — твоя жизнь будет продолжаться. Она станет лучше, чем была, и ты тоже изменишься. Я хотел бы приготовить тебя: ты проснешься завтра как ни в чем не бывало, обыкновенные заботы одолеют тебя, ты никогда не вспомнишь более…
— О тебе… — Таня поняла.
— Обо всем. Не жалей об этом. Живой должен жить.
— Ты говоришь загадками.
— Завтра. Это ведь совсем недолго, потерпи.
Поднялись на лифте, на площадке, притулившись к стене, сидела Зоя. Увидела и, раскинув руки, как крылья, бросилась к Сергею.
— Се-е-е-ре-жеч-кааа! — вопила она. — Мама сошла с ума! Я не знаю, что и думать, с работы оборвали телефон!
Сергей с трудом оторвал ее руки:
— Зайдем в квартиру…
В коридоре Зоя начала кружиться и напевать:
— Я все-е-еее по-ня-ла… Я — о-бо-жа-ю те-бя! Лю-у-блююю… — подскочила, схватила за плечи: — Мама сказала, что я очень изменилась за эти дни! Мы сварили твой любимый борщ! С ветчиной! Она плавает в тарелке, словно остров надежды! Мама провернула мясо. Котлеты будем делать вместе. Это ведь все, о чем ты мечтал когда-то?
Таня слушала, и на ее лице проступал ужас. А когда бывшая школьная подруга шепотом проворковала: «Мы с мамой перебрали твои подушки. Ни одного комочка! Перышко к перышку, пушинка — к пушинке!» — Таня заплакала.
— Агния Феоктистовна — здоровы ли? — дурацким голосом спросил Сергей.
— Мама все время плачут. — Зоя ответила во множественном числе — видимо, проснулась генетика. — Мы плачем вместе. Я вижу, что это — правда!
— Что «правда»?
— А то, что она, — Зоя величественно вытянула указательный палец, — твоя любовница! Девка! Ты растоптал самое святое, что у нас было! Нашу любовь! Гуляешь от жены? С кем? С нею? Да ее вся школа на чердаке трахала! Ее военрук трахал! И старший пионервожатый! И секретарь комитета комсомола из 7 «Б», ты понял? Где, где диван, на котором вы творили гнусность, лучше сама покажи, — она вцепилась Тане в волосы, — я все равно найду!
С трудом оторвав любимую (черт ее знает… Вероятно, тот Сергей, из Третьего управления КГБ, и в самом деле любил ее? Впрочем, это остается вис нашего повествования) от Таниных волос — надо отдать должное Тане, она не издала ни звука, — Сергей сказал грустно:
— Я думаю, ты ошибаешься. Вряд ли этот парень из 7-го «Б» был способен на такое…
Она что-то отвечала — он не слышал. Он летел в лестничный колодец, черный, без дна и равнодушно ждал удара, который все это прекратит. И сквозь сумрак, небытие прорвались к нему слова, странные, надо сказать… «Я его спрашиваю: „Ты где?“ Отвечает: „В Каире, третий секретарь. Поедем со мной?“. Представляешь? Я понимаю, что он шутит, а у самой…», — «Ну и что? Секретарь… — это уже Таня. — Какая разница? Разве в этом дело?»
Они разговаривали мирно, словно две подружки. И на диване сидели рядом, прижавшись друг к другу.
— Чепуха… — грустно проговорил Сергей. Взгляд его скользнул по стене коридора, здесь ничего не изменилось, все предметы были на своих местах — сказывался опыт тех, кто только что перевернул всю квартиру вверх дном. Негласный обыск требовал последующего порядка…
Подошел к велосипеду на стене, здесь, оказывается, наглухо была вклеена в обои фотография Сильвестра. Молодой и красивый, он сидел на этом самом велосипеде и делал ручкой по-спортивному, обозначая этим жестом не то успех, не то хорошее настроение. Казалось — он подмигивает…
— Идти к стенке кататься, говоришь, — провел пальцами по раме; с той ее стороны, что была обращена к стене, нащупал выпуклость, кажется, то была очень давняя заклейка. Краска, может быть, отлетела или дыра…
Оторвал, оказалось — окаменевшая изоляционная лента черного цвета; повернул велосипед против часовой стрелки и…
Монеты посыпались дождем. Выложил их рядами, по порядку: север-юг, восток-запад. Повернулся, обе стояли в дверях и с тревогой, даже ужасом смотрели, Таня сказала:
— Значит, они искали совсем не воздух… Дед-дед…
Сергей подошел к окну. Там, внизу, притормаживала последняя, третья черная «Волга», две предыдущие уже замерли, хлопали дверцы, человек десять, двое с короткоствольными автоматами, высыпали на тротуар.
Поделиться книгой: