Приведен в исполнение... [Повести]

— Что, поссорился?

— Как сказать…

— Ладно. Вон диван, сортир налево по коридору. Ложись и спи. Если будут новости — разбудим.

Начальник ушел. Шавров взгромоздился на диван и долго ворочался, пытаясь заснуть. Откуда-то снизу доносился тяжелый грохот — кто-то колотил ногами в дверь, визгливый мужской голос сыпал угрозы и проклятия, и Шавров догадался, что это буйствует недавний «ответственный», и, уже совсем засыпая, решил утром сосчитать, сколько мерзавцев было раньше и сколько их стало теперь — в абсолютных цифрах, для выявления тенденции, И огорчился невыполнимостью задачи. Странно… Затухающий маятник царизма плодил всякую сволочь в изобилии. Но мы? Ведь мы только набираем ход! Мы рвемся вперед с ошеломляющей скоростью, которая нарастает с каждым днем и часом. Откуда же у нас, откуда, Господи… — Он провалился в темноту, которая тут же превратилась в расплывчатый белесый сумрак, из которого вышел Певзнер в бархатной толстовке со сверкающими орденами в два ряда и, торжественно сообщив, что назначен главным врачом-санатором республики, добавил что-то неразборчивое про чистку. Смутно догадываясь, о чем хотел сказать Певзнер, Шавров желчно спросил, за что получены боевые ордена. И услышав, что «за мирный труд», яростно выкрикнул, что не желает заниматься таким трудом. «А вам никто и не предлагает, — спесиво-презрительно заметил Певзнер. — И вообще — вас никто и ни о чем не спрашивает».

Шавров проснулся. Его тряс за плечо молоденький дежурный. Ошеломленный мерзостным сном, Шавров не сразу понял, что от него хочет этот парень, и вдруг услышал:

— Спрашивают, спрашивают вас, проснитесь!

— Кто, кто? — забубнил Шавров, протирая глаза. — Зачем?

— Это я, Сережа…

Он увидел Таню. Она стояла на пороге в той же куртке и юбке, в руках у нее был белый узелок.

— Я принесла тебе поесть… — Она торопливо начала развязывать узелок и раскладывать на столе бутерброды, сложенные из двух кусков хлеба каждый. — С колбасой, — улыбнулась она. — Ты когда ее ел в последний раз?

Дежурный улыбнулся понимающе и ушел.

— Ты как меня нашла?

— Ты собирался искать мальчика, и я подумала…

— Догадливая… Откуда колбаса? Климов дал?

— Хочешь обидеть?

— Просто спрашиваю…

— Мальчика нашли?

— Нет. Климов предлагал замуж?

— Нет.

— Он тебя любит?

— Имеет значение — люблю ли я его.

— И что же?

— Где ты собираешься жить? Работать?

— Зовут сюда… Только я — настрелялся… А что?

— Если хочешь — Климов может помочь.

— Да я от твоего Климова «здравствуй» не приму, ты меня уже совсем в мочалку превратила, финита, опустим заслонку, будешь писать родителям — процитируй им из Фета: «Вот головы моей рука твоя коснулась, и стерла ты меня со списка бытия». Прощай.

— Прощай. — Таня аккуратно накрыла бутерброды салфеткой и вышла из кабинета.

Шавров попытался уснуть, но не смог. Долго ворочался, потом вышел в коридор и увидел Дорохова. Тот курил, стряхивая пепел на подоконник.

— Не спится?

— Никак, — вздохнул Шавров.

— Пойдем поболтаем, — предложил Дорохов.

Вернулись в кабинет начальника, и Дорохов начал рассказывать свою жизнь.

Он был из недоучившихся студентов юридического. В феврале 17-го его арестовала полиция за участие в студенческих беспорядках, в феврале же его и освободили — Временное правительство претензий к студентам не имело. Родители умерли, родных не было, он привык к своему одиночеству и даже с товарищами по работе сходился туго — пить не любил, слабости в деле не прощал, все мерил на собственный профессиональный аршин, пока еще неприменимый к остальным сотрудникам. Впрочем, сослуживцы тоже не баловали его дружбой. В подавляющем большинстве были они выходцами с московских заводских окраин, новое для себя розыскное дело осваивали туго и неохотно. И он, студент-недоучка из дворян, пусть совсем мелких, безземельных, но номинально принадлежавших к господствующему, а ныне подавляемому классу, не вызывал у них симпатии и доверия. Да и непроходящая зависть к его способностям и удачливости, конечно же, мешала и личным, и служебным отношениям. Работали с ним в паре неохотно, зная, что он резок и бескомпромиссен во всем, что касается дела, слов не ищет, рубит сплеча и учить не любит, повторяя каждый раз: «Меня в университете римскому праву обучали. Остальное я сам „превзошел“». Это просторечное словечко, звучавшее в его устах скрытой издевкой, выводило начальника из себя, он пытался повлиять на остроумца, урезонить его, но каждый раз натыкался на холодные глаза и скучающий зевок: «Я им не бонна с ридикюлем, а у нас не больница для дефективных». «Да ведь это твои товарищи! — возмущался Егор Елисеевич. — То-ва-ри-щи, понимаешь ты значение этого слова, фанфарон несчастный!» «Понимаю, — скучно кивал Дорохов. — Вот вы тоже не побочный сын Николая Второго, а слово „фанфарон“ употребляете абсолютно правильно. Вы знаете этимологию этого слова?» «А-а… — не выдерживал начальник. — Уйди. Уволю я тебя к чертовой матери. И не посмотрю, что для сыскной службы ты очевидный талант, если не гений. Ты заражен заносчивостью, самовлюбленностью и прочими пороками твоего бывшего класса. Помни: эти пороки ведут в никуда!»

— Почему ты это все рассказываешь? — удивился Шавров, решившись наконец прервать Дорохова.

— Нравишься ты мне… — усмехнулся Дорохов и вышел из кабинета.

Спустившись в дежурную часть, он открыл сейф и заменил свой кольт на маленький браунинг. Егор Елисеевич, который в это время проверял книгу учета задержанных, встал из-за стола и нахмурился:

— Опять пинкертоновщина?

— Я вам докладывал, — сухо начал Дорохов. — У Зинаиды сведения про какой-то пакгауз. А нам сейчас… — Он сделал губы трубочкой. — Сами знаете. Не то что слово — буква помочь может. И насчет мальчишки ей скажу. А вдруг?

— До утра не терпит?

— До утра только нужда терпит, Егор Елисеевич, да и то не всякая. Скажем, от пива или от кваса не терпит никак.

— Остановись, пошляк… Зинаида твоя мне не нравится.

— Вы ей собираетесь предложение сделать?

— Тьфу! — в сердцах сплюнул начальник. — Ты неисправим, Дорохов. Слушай приказ: вести себя осмотрительно, ты хотя и паршивец, но службе нашей пока еще нужен, это раз. Второе: там у подъезда Кузькин лясы с дежурными извозчиками точит, так вот, скажи ему, что я приказал тебя подстраховать. Ну а как — распорядишься сам, по ходу, так сказать… Иди.

— Есть! — повеселел Дорохов.

— Постой… — Егор Елисеевич начал тереть подбородок, что всегда означало крайнюю степень сомнений. — Помнится, у твоей Зинаиды урки зарезали сестру. Ты в архиве сыскной полиции нашел это дело? Я тебе, помнится, велел?

— Да ведь некогда… — укоризненно развел руками Дорохов. — Ну сами посудите: стану я рыться в хламе, когда у нас с вами земля под ногами горит?

— Тогда никуда не пойдешь. Непрофессионально, Дорохов… Не ожидал.

— Ан нет! Это только меня касается, моей личной безопасности, не так ли? Я ведь никого не подставляю, нет?

— Кузькин с тобой идет.

— Да ладно, товарищ начальник, — вздохнул Дорохов. — Вы с Зинаидой беседовали, ее искренность не вызвала у вас никаких сомнений. У меня тоже не вызывает. Чего же нам с вами на воду дуть?

— Ну, не знаю… — засомневался Егор Елисеевич. — Понимаешь, до сих пор мы ее ни о чем не просили, а теперь ты хочешь втянуть ее в самый стержень работы. Где встреча?

— На Ваганьковском. Десятая аллея, двадцать шагов от угла.

— Я и говорю — пинкертоновщина, и дурная! Ты неисправим!

— Так я пошел?

Егор Елисеевич вернулся к столу и вновь раскрыл книгу учета. Дорохов постоял несколько мгновений в ожидании — не продолжит ли начальник разговор, но, заметив, что тот углубился в биографии задержанных, удалился.

Кузькин и в самом деле что-то рассказывал хохочущим извозчикам.

— Поди сюда! — крикнул Дорохов зло.

Неохотно отвернувшись от благодарных слушателей, Кузькин направился к Дорохову.

— Привет! — улыбнулся он с плохо наигранным весельем. — Слыхал анекдот? Муж приходит домой, а под лампочкой, на табуретке, голый сосед стоит, за провод держится. А жена…

— Заткнись, — грубо оборвал Дорохов. — Сейчас возьмешь дежурного обдиралу, поедете на Ваганьково. Десятая аллея, направо, двадцать шагов от угла. Притворитесь пьяными, а если что — пришли «скок» обсуждать, ты «феней» владеешь, любой обдирала тоже. Осмотритесь, только внимательно, без разгильдяйства. Я буду ждать в воротах Армянского кладбища.

— О Господи… — обреченно вздохнул Кузькин. — А я, грешным делом, нынче в баню намылился, а потом — к свояченице, именины у нее сегодня… Поимей совесть, Дорохов, кончился рабочий день! Пирог ведь, а?

— Для совслужей он кончился. Разворачивайся — и вперед.

— Да ведь и мы — совслужи, — уныло возразил Кузькин, понимая, что Дорохов все равно не отвяжется и пирог свояченицы, равно как и баня, безнадежно пропали.

— Мы — лезвие меча, — хмуро сказал Дорохов. — Он, видишь ли, обоюдоострый: одна сторона — ЧК, другая — мы, милиция. Карающий меч диктатуры пролетариата. Что касается твоего рабочего дня — он в гробу кончится. Как, впрочем, у любого из нас. Не в кондитерской работаем… Давай, время теряем, я еду следом за тобой.

— Ладно… — Кузькин направился к пролеткам. — Слушай, все ты правильно объяснил, только не возьму в толк — ты-то какое отношение к диктатуре пролетариата имеешь?

— Несколько меньшее, чем Карл Маркс.

— Ты чего, серьезно? — Кузькин даже остановился.

— Вполне. Не я ее открыл, вот и вся разница. А происхождение у нас с товарищем Марксом схожее. Не хочется ехать?

— Ох как не хочется! — вырвалось у Кузькина.

— Зачем в милицию пошел?

— Так безработица!

— А ты хотел Шаляпиным?

— Да уж не сравнить… У кого ванна и теплый сортир.

— Честно говоришь, подумал?

— Каждый день думаю…

— Ну вот теперь мне понятно, почему ты «помог» взять Зуева, ну, тогда, в фиктивном тресте, где к нам этот краском с мальчиком пристал.

— Ладно, полегче…

Дорохов попробовал рессоры у экипажа. Видимо, они его удовлетворили, потому что он с нежностью провел ладонью по кожаному сиденью и барственно развалился.

— Ты — пошел к Ваганькову, — велел он извозчику. — А ты, Кузькин, пошел вон.

— Ты как… ты как с товарищем по работе! — закричал Кузькин. — Я Егору скажу! Тебе же хуже будет!

— Лучше будет, — спокойно возразил Дорохов. — И чтоб с завтрашнего дня я тебя не видел. Никогда!

Извозчик тронул с места, экипаж пошел, набирая ход. Дорохов подумал, что надо взять с собой кого-нибудь — стемнеет скоро и место глухое, ну да где наша не пропадала… Вынул браунинг, щелкнул обоймой и с удовольствием осмотрел верхний патрон. Он был словно маленький цилиндрик чистого золота… Привычно сунув пистолет под полу пиджака, в специально пришитый для этого карман-кобуру, попробовал — легко ли вынимается, и, улыбаясь, замурлыкал какой-то расхожий мотивчик. В конце переулка оглянулся. Кузькин стоял, словно побитая собака, и Дорохову почему-то стало его жалко. Он подумал, что, если доложить Егору, Кузькина выгонят, а как не доложить? Кузькин любого подведет под пулю. И вдруг совершенно простая и ясная мысль ошеломила Дорохова. Он подумал, что не выгонять надо Кузькина, а наоборот — поддержать, ободрить, подсказать, как правильно. И чем черт не шутит? Исправится парень и еще таким оперативником станет — на удивление! Дорохов уже совсем было открыл рот, чтобы велеть извозчику вернуться, но передумал. Решил — в следующий раз. Сам Кузькин на себя клепать не станет. Не дорос еще до такой сознательности. И вообще пусть подумает.

Темнело, зажглись фонари, лошадь старательно цокала по скользкой булыге. Свернули к Ваганькову, около вросшего в землю двухэтажного дома с покосившимся крыльцом Дорохов увидел женщину лет 30-ти в форменной железнодорожной тужурке. Она его тоже заметила и заторопилась в сторону кладбища. В воротах ее задержала толпа вечерних богомольцев, а может, отпевали покойника в кладбищенской церкви — Зинаида с кем-то поздоровалась, кого-то перекрестила на ходу, потом заглянула в часовню Марии Вешняковой — поправила лампаду, и вот уже ее белый платок замаячил в глубине аллеи — она шла по направлению к «Голубятне» — так окрестили мавзолей XVIII века, по странному недоразумению еще сохранившийся в глубине кладбища. У мавзолея этого и начиналась десятая аллея…

Дорохов не спешил. Излишняя торопливость могла привлечь ненужное внимание. А главное, появилось тревожное чувство, словно кто-то пристально смотрит в затылок. Дорохов даже спиной передернул, таким навязчиво-реальным было ощущение. Остановился перед входом в церковь, двери были прикрыты, но не заперты, и, поколебавшись мгновение, он снял кепку, тщательно пригладил волосы и вошел. У стены стояли крышки от гробов, сами гробы чинно выстроились в шеренгу посредине главного нефа. Лиц усопших Дорохов не увидел — только два острых подбородка. Третий гроб был как будто пустой.

— Перекреститься бы надо… — неприязненно сказал кто-то сзади. — Не в музэе…

Это был сторож — сухой, юркий, маленький, в халате, похожем на рясу, с бородой, заплетенной в косички, и седыми патлами давно не чесанных волос.

— Кого хоронят? — Дорохов решил не вступать в спор.

— Отпевали Ганюшкина-сына и безутешных родителей его… — перекрестился сторож. — А хоронить будем только родителей.

Сторож кольнул Дорохова таким ненавидящим взглядом, что тот невольно сделал шаг назад.

— Ты чего, старик? Ты здоров?

— Бог не без милости, — отозвался сторож уже спокойнее. — Я запираю, так что вам лучше уйти…

Дорохов направился к двери.

— А где же третий покойник?

— Так ведь это Ганюшкин-сын, — повторил сторож. — По кличке «Спелый»… Газету вчерашнюю читали? Известный был человек…

— Так кто же это посмел… — не сдержался Дорохов, вспомнив, что и в самом деле московские газеты сообщили на днях о расстреле главаря банды Ганюшкина. МУР не имел к этому делу отношения. Ганюшкина обезвредили сотрудники Петерса.

— Никто не посмел, нет… — смиренно произнес сторож. — Родители с горя гикнулись, а тело сынка власти не выдали, не положено, так что гробик-то — пустой.

Нужно было уходить — ждала Зинаида. Стало невыносимо тягостно — Бог знает почему, и ноги словно приросли к полу. И вдруг понял: на встречу идти нельзя. Осторожно притворил двери. Нельзя идти, это так, но с другой стороны? Не пойдешь — ничего не узнаешь. Да и чего бояться? В кармане — браунинг на боевом взводе, и силой Бог не обидел. Неужели слабее этих? Ну уж нет…

Он догнал Зинаиду в глубине аллеи, вокруг было глухо и тихо, бездонную черноту дырявили красноватые точки лампад, на деревьях скандалили кладбищенские вороны. Дорохов механически отметил это и спросил — так, на всякий случай:

— Ты никого не заметила?

— Нет, — голос у нее дрогнул. — Закурить найдется?