Помоги проекту - поделись книгой:
— Ты вроде не куришь? — подозрения Дорохова вспыхнули с новой силой. Он полез в карман за портсигаром, но рука помимо воли нащупала рукоятку браунинга.
— Ошиблись вы. Я курю, — спокойно возразила она.
Он протянул ей портсигар и чиркнул спичкой. И сразу увидел двоих — они стояли посреди аллеи. Рванул браунинг, но кто-то сзади ловко ударил по руке, и браунинг отлетел в сторону — Дорохов услышал, как пистолет звонко стукнул о чью-то плиту… И тут же его повалили на землю, начали связывать.
— Сука ты… — с ненавистью сказал он Зинаиде. — Сволочь продажная.
— Бог с вами, совсем наоборот, — возразил знакомый голос. Это был недавний церковный сторож. Остальные только сопели, лиц Дорохов рассмотреть не мог.
Сторож подошел вплотную:
— Слушай, мусор… Ты ведь понимаешь, что песенка твоя спета и жить тебе осталось несколько минут…
— Что вам… нужно? — с трудом проговорил Дорохов. Он все сразу понял: будут торговаться, орать за горло, склонять к измене. Перехитрить их, согласиться для видимости — не пятная себя изменой. — Не тяните, меня хватятся… — добавил он на всякий случай.
— Не надо, мусор… — покачал головой сторож. — Не надо. Мы не бакланы, слишком кон большой, усвой, а потому вот тебе наш сказ: будешь служить нам на манер Зинаиды. Ты — главный в работе против нас, с твоей помощью мы еще с полгода продержимся, а там ищи ветра в поле…
— Что я поимею? — перебил Дорохов.
— Торопишься, мусор, — укоризненно причмокнул сторож. — Ты не набивайся, не показывай, что смирился… Обманываешь ведь и понимаешь притом, что и мы это понимаем… Однако поспешим. Ты получишь сто тысяч. В твердых рублях, в любой валюте, золотыми десятками — как пожелаешь…
— А гарантии?
— Нерусское слово, гадкое… Скажу просто: договоримся — уйдешь отсюда и будешь жить.
— Ладно. Как встречаться станем?
— Мы тебя сами найдем. Сейчас мы тебя отпустим. Только, сам понимаешь, ты должен подписать документ… — Сторож сделал правильное ударение, и Дорохов отметил это, Сказал:
— За тобой, сволочь, не МУР ходить должен… Гнида белая… Давай, чего там подписывать?
Сторож махнул рукой, и из темноты вынырнули еще три фигуры. Двое держали под руки третьего. Он был связан, как и Дорохов.
— Возьми… — сторож протянул Дорохову нож. — Убитого мы похороним, а ножик этот с отпечатками твоих пальцев и пиджак твой с кровью сохраним. Это и будет твоя расписка. Согласен?
Сторож уже не пытался говорить просторечно. Теперь каждое слово у него сразу занимало положенное место, и Дорохов понял, что догадка об истинной сущности этого человека абсолютно верна.
Бандиты вернули его к действительности.
— Ты только не фантазируй, любезный… — процедил сторож. — За твоей спиной двое, с кольтами.
— Кто… этот человек? — спросил Дорохов и вдруг понял, что вопрос лишний, что связанного он хорошо знает и выхода больше нет…
— Выньте у него кляп, — приказал сторож. — Пикнешь — умрешь, не успев сообразить, что умираешь… — недобро пообещал он.
Кляп вынули, человек со свистом втянул воздух и заговорил, глотая слова:
— Дорохов, прости меня, дурака, прости, я это, я…
— Кузькин… — тихо сказал Дорохов. — Да как же ты… Идиот, бездарь, что же ты наделал…
— Времени больше нет, — укоризненно сказал сторож.
— Нет, — замотал головой Дорохов. — Я не стану его убивать. Все.
Сторож кивнул, Дорохову сразу же заткнули рот.
— А-а-а-а-а… — тихонько взвыл Кузькин. Он даже сейчас боялся рассердить бандитов. — Миленькие, я… я согласен! Ну не убивайте меня! Ребенок у меня, я и в МУР-то пошел сдуру, безработица ведь, семью кормить надо, я убью его, давайте финяк, крест святой — убью, и вам по гроб честью служить стану, честью, по совести, вы убедитесь, ваше высокоблагородие, помилосердуйте…
Сторож брезгливо искривил губы:
— Что ж, братец, поделаешь… Он — не хочет, а ты нам не нужен.
— Я… пойду? — Зинаиду колотил озноб.
— Зачем же… Смотри на все, до конца. — Сторож закурил. — Приступайте…
— Пером? — спросил кто-то из темноты.
— Живыми, — жестко отозвался сторож. — Когда их найдут — комиссары должны понять, что мы не шутим. Торопитесь…
Дорохова и Кузькина отнесли в сторону, за памятник. Здесь уже была приготовлена могила, а вернее — разрыта одна из старых. Обоих швырнули в яму и быстро, в пять лопат забросали землей. Потом подтянули и аккуратно поставили на место плиту.
— Подмести и набросать листьев, — распорядился сторож и, подождав, пока приказание исполнили, добавил: — Все, разбежались…
В десять часов утра Егор Елисеевич понял, что ни Дорохов, ни Кузькин на службу не придут. Он вызвал дежурного. Тот доложил, что ни вечером, ни ночью не было ни одного телефонного звонка. Помявшись, добавил:
— Там… Алевтина пришла… Ну, Кузькина, одним словом… С ребенком. Чего говорить?
— А что ты уже сказал?
— Как есть. На задании, мол, как всегда…
— Правильно. Ступай… Подожди. Скажи, что они раньше обеда не вернутся. Пусть не ждет, не положено это.
— Есть! — Дежурный ушел в сильном сомнении. Он-то лучше других знал, что выгнать Алевтину не удастся.
Егор Елисеевич послал на квартиру Зинаиды. Милиционер вернулся, доложил растерянно:
— Заперто у них. Стучался долго, показалось — кто-то есть, но все равно не открыли. Ровно кто ходил по комнате.
— Почему не вызвал дворника, не взломал двери? — рассердился Егор Елисеевич.
— А как там пусто? — парировал милиционер. — Мы в дерьме? И так про нас байки разные сочиняют…
— Какие еще байки? — думая совершенно о другом, пробурчал Егор Елисеевич.
— У соседа глаз заболел, — охотно начал милиционер. — Ну, он возьми и спроси вечером на кухне у начальника милиции, соседа своего, мол, как глаз вылечить?
— Ну? — машинально заинтересовался Егор Елисеевич.
— А начальник возьми и скажи: у меня, говорит, в прошлом годе тоже зуб болел, так я его вырвал. — Милиционер замолчал с каменным лицом.
— Иди, Распопин… — приказал Егор Елисеевич. — Рапорт напиши.
Он понимал, что даже несобранный, болтливый Кузькин никогда не позволит себе не выйти просто так, беспричинно, не говоря уже о четком, пунктуальном Дорохове… Принесли утреннюю почту. В большинстве своем это были заявления и жалобы, совершенно обыкновенные, и Егор Елисеевич в течение нескольких минут расписал их по надлежащим адресам: проверкой подобных заявлений должна была заниматься наружная милиция. Остался последний конверт… Он был без обратного адреса, а адрес назначения был выполнен из газетных букв, наклеенных гуммиарабиком — сквозь непрочную бумагу проступила грязная желтизна. Егор Елисеевич вскрыл конверт. На аккуратно вырванном листе ученической тетради чернели буквы: «Зинаида десятая аллея двадцать шагов от угла». Первое слово начиналось с маленькой буквы. Все остальные были тщательно подобраны по размеру и аккуратно вырезаны. «Загнутыми ножницами, — отметил про себя Егор Елисеевич. — Маникюрными…» Он положил листок посередине стола и встал. «Провокация? Нелепая шутка?» И вдруг все сошлось, сложилось, замкнулось. Десятая аллея, двадцать шагов от угла — об этом знали только три человека: Дорохов, Зинаида и он, начальник уголовного розыска. Дорохов на службу не явился, Зинаида двери не открыла…
Егор Елисеевич снял трубку:
— Авто к подъезду, опергруппу — на выход!
Вызвали врача и понятых, шофер включил сирену.
Надобности в ней не было — поутру Москва была пустынна, и оперативник зло и нервно ткнул шофера в шею — что за игры, в самом деле… Двое других дремали…
На кладбище толклись нищие-завсегдатаи, приводили амуницию в рабочее состояние: чем больше грязи, расхристанности — тем обильнее жалость, богаче подаяние.
— Опросите их, — приказал Егор Елисеевич, — а ты, Барабанов, со мной…
Свернули на десятую аллею, Барабанов прошелся вдоль памятников, тронул щегольские усики:
— Трава сухая, листья тоже, а подметено только вокруг этой плиты… — наклонился, провел пальцем по шву между плитой и цоколем, показал: палец стал черным от грязи.
— Ну и что? — хмурясь спросил Егор Елисеевич, впрочем, все поняв.
— А вот я проведу по соседней, — сказал Барабанов. — Сам видишь…
Здесь пыль была совершенно сухой…
— Поднимайте плиту, — распорядился Егор Елисеевич.
Подцепили двумя ломами, сдвинули. Земля под плитой была рыхлой и свежей.
— И перемешана она, — заметил Барабанов. — Копали здесь…
Показалась пола серого макинтоша. Оперативники замерли, кто-то сказал:
— Дорохов это…
Вытащили, положили около разрытой могилы. Все молчали. Доктор проделал какие-то манипуляции и наклонился к Егору Елисеевичу:
— Асфиксия… Их закопали живыми…
— Везите… — давясь сказал Егор Елисеевич. — К нам, на Гнездниковский… Опергруппа — со мной. Пройдем пешком, это рядом…
— Куда? — спросил Барабанов.
— К Зинаиде.
Убитых погрузили в автомобиль. Егор Елисеевич увидел, как бессильно свесилась рука Дорохова, сказал, сдерживая голос:
— Похороним здесь, на этом самом месте… И памятник поставим. Вечный. С золотыми буквами.
Едва автомобиль тронулся, к разрытой могиле с воем бросилась жена Кузькина. Ее схватили за руки, она кричала на одной нескончаемой ноте, и, не выдержав, Егор Елисеевич зажал уши ладонями.
— Аля, слышишь, Аля, перестань, не надо, не поможешь ты этим, никак не поможешь, — уговаривал он. — Тяжела утрата, да ведь вырастет дочка, ты ей скажешь: отец твой за Советскую республику героем умер, понимаешь ты это?
Она слушала, подвывая, и кивала, словно со всем соглашалась, но едва Егор Елисеевич замолчал, — снова сорвалась в крик:
— Да кой мне ляд в его геройстве, если детей теперь кормить нечем, если и работу эту он терпеть не мог, зачем только не ушел слабак несчастный, чего вы мне теперь слова говорите, мне теперь не слова надобны…
— Ну правильно! — подхватил Егор Елисеевич. — Тебе теперь по утрате кормильца пенсия положена и на детей тоже, ты не сомневайся, я перед наркомом внутренних дел вопрос поставлю! — Он мигнул оперативникам, те подхватили Алевтину под руки и повели.
— Считаете, что Кузькин героем помер? — подошел Барабанов.
— Считаю — не считаю, а что я вдове сказать должен? — сверкнул глазами Егор Елисеевич. — Почему спрашиваешь?
— У Кузькина на коленях — грязь! Она штаны пропитала… Здешняя грязь, кладбищенская.
— А у Дорохова?
— Чисто. Из чего я заключаю, что приснопамятный Кузькин перед смертью на коленях стоял!
— Ну, стоял не стоял — мы с тобой того не видали, — уже менее резко возразил Егор Елисеевич. — Ладно, разберемся…
— А как? Вы же наблюдательности моей не доверяете? — с обидой спросил Барабанов.
— Доверяю. Но требуется подтверждение. И я его получу…
— От кого?.. — махнул рукой Барабанов. — От Зинаиды?
— Нет. От тех, кто их убил. Ты мне верь: я получу такое подтверждение. Не для того, чтобы в случае чего пенсию у детей Кузькина отнимать. Для психологии. Для будущего нашей профессии. Все, пошли к Зинаиде.
Дверь ее комнаты взломали в присутствии дворничихи. Зинаида лежала на неразобранной кровати с аккуратно перерезанным горлом. Опасная бритва фирмы «Золлинген» с пляшущими человечками на матовом лезвии была положена на грудь.
— А кровь где? — наивно спросил кто-то из оперативников.
— Чисто сработано… — тихо сказал Барабанов. — Я пойду опрошу жильцов, только к нулю это…
— К нулю, — кивнул Егор Елисеевич. — Обходят нас, и на прямой и на поворотах обходят…
Когда вернулись в МУР, дежурный доложил:
— Ограблен пакгауз Ярославского вокзала. Сто пудов продовольствия…
— Картошка, брюква, репа? — ровным голосом спросил Егор Елисеевич. Нервы у него начали сдавать. — Что взято? Ну?
Поделиться книгой: