Помоги проекту - поделись книгой:
Только теперь увидел Шавров консоли с фарфоровыми вазами и комод с инкрустациями, на котором стоял телефонный аппарат. Чистенький старичок в ермолке и бархатном халате держал в пухлой ручке микрофон и что-то бубнил. Он бросил на Шаврова заинтересованный взгляд и ехидно произнес:
— Так… Милейшая Татьяна уже открыто приводит мужчин. Прекрасно! — Он хмыкнул в трубку и добавил: — Я не тебе, Раичка. Это я здесь. Рухнул мир, разверзлись хляби! А это я тебе, дорогая.
Шавров вопросительно взглянул на Таню. Она спокойно прошла мимо старичка и начала открывать двери своей комнаты.
— Я не договорила, — произнесла она холодно. — Раньше здесь обитал присяжный поверенный, а теперь — вполне случайные люди… Заходи.
— Естественно! — подхватил старичок. — Ес-тествен-но! Стряпчего-то в расход пустили! Кому же тут жить? Его тени или нам, случайным лишенцам, так сказать? Прошлого-то нет…
— Будущего — тоже, — безжалостно проговорила Таня. — У вас — во всяком случае. Ты долго собираешься стоять на пороге? — повернулась она к Шаврову.
— Мне интересно, — заупрямился он. — Это же — новая жизнь, а я ничего про нее не знаю. А хотелось бы…
— Товарищ понимает! — обрадовался старичок. — Товарищ хочет! Товарищ за это рубал! Скольких соизволили? Не скрывайте, этим гордиться надо, а как же? — наливаясь бешеной яростью продолжал он. — Разве без порубанных и пострелянных, как об этом поется в славной бандитской песне, возможны были бы сладкие утехи под общим одеялом? Мы господина Энгельса читали. Раичка, извини, у меня здесь принципиальный разговор. — Он повесил микрофон на рычаг и придвинулся к Шаврову вплотную. — Что же вы молчите, товарищ революционный офицер? Нечего сказать?
— Кем вы были при царе? — вдруг спросил Шавров.
— Зачем вам? — растерялся старик.
Таня хлопнула дверью. Эти бесплодные баталии давно надоели ей, но она поняла, что Шаврову все это внове, и решила не понуждать. Поймет — уйдет…
— Хочу понять, за что вы ненавидите революцию, — серьезно сказал Шавров. — Мне это очень важно.
— Нет, вы только посмотрите на него! — взвизгнул старичок. — Он хочет понять! Сначала вы терроризируете лучшую часть русского народа, а потом, на его могиле вы хотите понять! Не кощунствуйте, ибо есть божий суд, наперсник вы разврата!
— Лучшая часть народа — вы?
— Я! Трижды я! Я окончил Кембридж! Я говорю на шести новых и трех древних языках! Я говорю на иврите, ни один еврей ни в Петербурге, ни в Житомире на нем не говорит, понимаете вы это, олух царя небесного? А вы даже саблей владеете — как мясник! Э-э, да что метать перед вами бисер… Вот-ще!
Мимо продефилировала дама с подносом, на котором дымился кофейник. Она остановилась и поджала губы:
— Анастасий Гурьевич, не тратьте нервов. Этот человек ниже вас, — и величественно вплыла в одну из комнат.
— Ладно, — сказал Шавров. — Скажу вам так: вы не понимаете и не принимаете действительность справа…
— А вы — слева. Ха-ха-ха…
— Да, я сейчас понял это. И мне стало стыдно. В отличие от вас. Так что если мне придется убить вас — я сделаю это спокойно. — Он вошел в комнату.
Она была прямоугольная, длинная, как вагон. В двух высоких и узких окнах ржаво краснели крыши соседних домов.
— Наверное, здесь жила прислуга? — спросил Шавров.
— Не нравится? — усмехнулась Таня. — Здесь сушили белье.
— Скажи… Так живут все, кто делал революцию и — дрался на фронте?
— У нас нет уравниловки.
— А хоромы вы даете по уму или по должности?
— Мы стремимся к совпадению того и другого.
— И часто совпадает?
— В будущем будет совпадать чаще. Мне кажется, ты не понимаешь ситуации…
— Я усвоил арифметику революции: человечество станет свободным только через диктатуру пролетариата. Диктатура же есть безжалостное и бескомпромиссное подавление всего того, что мешает новой жизни. А то, что я увидел за эти дни, свидетельствует о другом: идет переоценка ценностей.
— Идет политический и экономический компромисс, без которого власть не удержать. Не подавлять надо, а выискивать потенциальных помощников, постарайся понять… И не сверкай глазами. Эти люди знают и умеют больше нас. И мы должны не третировать их, а учиться у них.
— Именно поэтому ты и сказала, что у Анастасия нет будущего, — усмехнулся Шавров.
— Сказала в бабском раздражении и сожалею об этом.
— А я сказал, что при необходимости убью его, и не сожалею. Нужно больше расстреливать, иначе мы погубим революцию.
— Мы расстреливаем… На моем столе ежедневно появляются комендантские акты… Но одними расстрелами не достичь ничего. Анастасий — жалкий фрондер. А настоящие враги не дремлют, можешь не сомневаться. Только за этот год зарегистрировано 337 новых издательств. Все они в явной и завуалированной форме пичкают своих читателей контрреволюцией. Питирим Сорокин, Изгоев — их много! А ты сцепился с фанфароном и дураком, не умно это, уж извини.
— Извиняю. Ты ждала меня?
— А ты?
Оба замолчали. Шавров почувствовал, что между ним и Таней возникла незримая стена отчуждения, и растерялся. Он не был готов к такому. Слишком много и слишком часто думал он об этой встрече, о том, как она произойдет и какие слова будут сказаны — как часто произносил он эти слова вслух, и вдруг… Чужие глаза, чужое лицо, холодный, напряженный, нет — раздраженный голос… Неужели все, как в той дурацкой вагонной песенке?
— Рубал юнкеров я за правое дело, а в отдых короткий, лишь кончится бой, с тоской вспоминал твое белое тело, изгибы фигуры твоей… — горько произнес Шавров. — Это я в поезде слышал. Калеки пели. Два красноармейца…
— Вообще-то — «твоей», — поправила Таня. — Пошлая песенка.
— Правдивая, — вздохнул Шавров. — Понимаешь, Таня, бывает и так, что правда не в грамматике, а в рифме. Вот я и задаю тебе честный человеческий вопрос: у нас с тобой будет рифма?
Он произнес эти слова, и стало нестерпимо стыдно.
— Я к тому, — продолжал он деревянным голосом, — что мы не виделись два года и триста два дня, и за этот длительный период времени, так сказать, у меня лично не было ни одной женщины…
— Браво, — она зааплодировала. — Ты воздерживался на принципиальной основе…
— Да.
— Бедный мой… Сколько нерастраченных желаний, сил… Сражался, любил, терпел. Ты имеешь право на воздаяние. Начнем прямо сейчас?
— Таня…
— Что «Таня»? Ты зачем сюда явился? Долг получить? Так ведь я тебе ничего не должна, не кажется ли тебе?
— Я люблю тебя… — он безнадежно махнул рукой и пошл к дверям.
— Ах, «люблю»… — протянула она и сразу же сникла, потому что поняла: злости больше нет. — Люблю… — повторила она уже совсем по-другому — задумчиво и печально. — Сережа… Тысяча дней прошла как тысяча лет… Мы стали совсем другими, неужели не чувствуешь? А ты хочешь начать сначала, как будто это лента в синематографе оборвалась и ее склеили за одну минуту…
— Ответь прямо: не любишь больше? У тебя другой?
В дверь постучали, просунулась голова Анастасия, он обвел комнату изучающим взглядом, надолго задержав его на смятой кровати. Понимающе осклабившись, Анастасий проворковал:
— Тысяча извинений, если невольно прервал поток наслаждения. Мадам, вам телефонируют. Голос — вне конкуренции. Мазини. — И Анастасий исчез.
Шавров надел буденовку.
— У меня мальчик пропал, так что не знаю, когда увидимся… — Он вышел в коридор.
— Какой мальчик, подожди, я сейчас, — она сняла микрофон с крючка.
Шавров не ответил и аккуратно прикрыл за собой входную дверь.
Он спустился по лестнице и вышел из подъезда. Вечерело, над низкими домами стояло красное зарево — наверное, за Пресненской заставой еще работал какой-то завод; шли рабочие в грязных спецовках, один задержался возле Шаврова, спросил, белозубо улыбаясь:
— С Врангелевского?
Шавров молча кивнул, разговаривать не хотелось, голова была пустая и тяжелая, и только одна мысль болезненно сверлила мозг: Таня потеряна. Безвозвратно. Навсегда.
— Какой номер у ордена-то? — продолжал спрашивать рабочий.
— Девяносто восьмой… — машинально ответил Шавров. — Зачем вам?
— Пойдем ко мне, — почтительно предложил рабочий. — Приятели соберутся, расскажешь… И вообще… — он дружелюбно улыбнулся. — Я человека с таким орденом первый раз в жизни вижу. Пойдем. И выпить найдется. Не сторонись народа, парень. Ты ведь — куда ни кинь — народный герой! А как же?
Из-за поворота вылетел черный автомобиль, резко затормозил, и сразу же из подъезда вышла Таня. На ней была непривычная для Шаврова черная куртка хромовой кожи и длинная серая юбка. Таня в этой одежде выглядела сурово, неприступно, и Шавров с отчаянием подумал, что к такой Тане ему уже никогда не найти ни дороги, ни даже тропинки.
— Подожди, друг… — Шавров подошел к автомобилю в тот момент, когда Таня усаживалась на заднее сиденье. Рядом с шофером сидел Климов.
— Познакомьтесь, — сказала Таня, и Климов, щелкнув дверцей, выбрался на тротуар. Сощурившись, он смотрел Шаврову прямо в глаза, словно хотел проникнуть в самое его нутро и оценить — чего стоит этот боевого вида командир с новеньким орденом на огромной шелковой розетке. Протянул руку, сжал:
— Климов. На работу устроился?
— Нет…
— Не тяни, не время бездельничать. — Помолчал и добавил с улыбкой: — Понравился. Таким и представлял. До встречи. — Он повернулся к Тане: — Завидую вам, братцы… Красивая вы пара!
— Только рифмы нет, — усмехнулся Шавров и, опережая недоуменный вопрос, добавил: — Она объяснит, прощайте и не взыщите за последний вопрос: куда это вы ее везете?
— Внеочередное заседание трибунала, — спокойно ответил Климов. — Будем судить взяточников из Сокольнического исполкома. Суд формальный, все яснее ясного, все четверо получат «вышку». Поехали.
— Крепко… — протянул рабочий, провожая автомобиль хмурым взглядом. — А и правильно! А то при царе взятки брали, при нашей власти берут — получается, что и разницы никакой? А и в самом деле, ты объясни — ну какая разница между царским чиновником-взяточником и совслужем, который польстился на мзду? Да никакой!
— Принципиальная… — хмуро отозвался Шавров. — Царский чиновник греб под себя и красивых слов не произносил. Была у него программа — разбогатеть любой ценой, — он и богател при полном одобрении власти. А совслуж произносит пламенные слова, а произнося, — ворует. И, значит, развращает всех вокруг себя, похабит советскую власть, гнусностью доказывает, что власть наша только на слова и обещания горазда, а по внутренней сути — такая же, как и бывшая. Все понял?
— Понял, спасибо. А теперь пойдем, и ты все это моим друзьям расскажешь. Хорошее дело сделаем. Ты не думай, у людей глаза на месте, все видят и огорчаются ужасно! А разобраться не каждый может.
— В другой раз, — улыбнулся Шавров. — Да ты теперь и сам не хуже меня разъяснишь. — Он пожал протянутую руку и ушел.
Вечер опускался над притихшей Москвой, над кривыми улочками и многоэтажными доходными домами. Многомиллионный город, в котором так легко потеряться, заблудиться, исчезнуть без следа. Где искать мальчика? И как?
Шавров выбрался из лабиринта переулков и зашагал в сторону Тверской. Подумал: без помощи недавних милицейских знакомых Петра не найти.
В дежурной части он несколько минут с любопытством прислушивался к скандалу, который разгорался между юным дежурным, мальчишкой совсем, и представительным гражданином в кожаном пальто.
— Севастьянова знаете? — строго вопрошал гражданин, с трудом сдерживая пьяную икоту.
— Так точно, — послушно кивал дежурный.
— Крохотулёва? — гражданин прикрыл рот ладонью.
— Ага.
— Кем они являются?
— Весьма ответственные и уважаемые товарищи. Вы лучше сядьте, а то упадете.
— А кем подписан док
— Подписан Крохотулевым, а являетесь вы злостным хулиганом, за что и понесете… Колтунов, проводи гражданина…
Появился Егор Елисеевич, прислушался, спросил:
— В чем дело?
— Читать не умеет ваш дежурный, — недобро усмехнулся задержанный. — Сейчас я позвоню… Не царский режим!
— Оне спьяну оправлялись в подвальное окно, — объяснил дежурный, — а когда постовой вмешался — оне постовому дали раза. Вон он, на скамеечке скучает…
— Я ответственный работник! — взвизгнул задержанный. — Дайте позвонить, хуже будет! Жандармы!
— Запри его до завтра, — распорядился Егор Елисеевич и, заметив Шаврова, добавил: — Зайдешь?
В кабинете Шавров спросил:
— У этого гада наверняка сильные защитники. Не боитесь?
— Боимся, — усмехнулся начальник. — Но дело-то надо делать? Ладно. Парня твоего ищут, кое-какие наметки уже есть. Жду сведений. А пока можем попить чаю; — Егор Елисеевич вытащил из тумбы два хрустальных стакана в серебряных подстаканниках и наполнил их темно-коричневым чаем из замысловатого сосуда в виде гуся. Заметив удивленный взгляд Шаврова, объяснил: — Жандармское наследство… Говорят, самому Зубатову принадлежал. Слыхал о таком?
— Нет. — Шавров с удовольствием отхлебнул из стакана. — Приторный… Сахарин?
— Он… А Зубатов был начальником Охранного отделения. От других отличался талантом и инициативой. Власть запрещала рабочие сообщества, разгоняла их — без особого успеха, впрочем. Так вот, Зубатов сообразил, что гораздо выгоднее не запрещать, а поощрять деятельность этих сообществ, только в нужном правительству направлении, понял?
— Нет.
— А все просто. Полковник внедрял в среду рабочих своих людей, и те вели куда надо. Вроде бы и по рабочей тропке, а в то же время — и нет! Успех превзошел все ожидания. Зубатов практически держал под контролем всю рабочую Москву. А кончилось печально. Для него. Власть — она новшеств, начинаний всяких не любит. Мало ли что… Зачем фигли-мигли разные, когда есть проверенный и надежный кулак? Чуть что — и в рыло! Сгноили полковника. Слишком он был прогрессивным для царского режима. Ты женат?
— Нет… Невеста у меня.
Поделиться книгой: