Приведен в исполнение... [Повести]

— Если не убьешь.

— Егор Елисеевич… — хозяин постучал пальцем по флажку. — Мы за революцию, вы не подумайте. А с другой стороны? Ведь озверел народ! У всех даровые деньги, все воруют, все алчут богатства! А идеалы? Вот я и говорю: забыты! Все забыто, ради чего мы им тогда дали!

— Ну и ради чего же? — осведомился Шавров, входя следом за хозяином и начальником в зал.

— И-и-и… — тоненько пропищал хозяин и всплеснул руками. — Да ради того, чтобы трудовой человек своим горбом заработанное — получил сполна! — На ходу он включил музыкальную шкатулку, и та начала вызванивать «Маруся отравилась». — А что я этого… маненько приложил, так ведь, Егор Елисеевич, оборону мы сами держим, вас стараемся не затруднять.

— Ладно, трудовой человек… Давай обедать. — Начмил проводил хозяина хмурым взглядом и добавил: — Не соврал, подлец… Рабочий он, с завода Гужона. Так сказать, наглядная издержка нэпа. — Он посмотрел на Шаврова и усмехнулся: — Не все выдерживают соблазн…

В зале никого не было. За тюлевой занавеской мутно серела улица, бесплотными тенями проплывали редкие прохожие. Примчался хозяин с двумя половыми, быстро и бесшумно расставил тарелки с едой.

— Если что — кликните… — хозяин перебросил полотенце с руки на руку и ушел.

— Как будто всю жизнь был трактирщиком, — заметил Шавров.

— Нет, — покачал головой начальник. — Прирожденный трактирщик и полотенце по-другому складывает, и кланяется иначе: уважительно, но без подобострастия. А теперь слушай меня внимательно. И ешь, — начмил подал пример, сунув в рот кусок пирога с капустой. — Вкусно, никуда не денешься… Так вот, в Москве орудует глубоко законспирированная банда. Понимаешь значение этого слова?

— Подпольная? — неуверенно произнес Шавров.

Начальник поморщился:

— Преступники все подпольные… Нет. Законспирированная. Это значит, что они применяют специальные приемы и методы, чтобы, с одной стороны, совершать преступления, а с другой — оставаться вне поля нашего зрения, понял? Что они делают? Имеют фиктивные конторы и даже умудряются подчиняться фиктивным трестам. Пример: известный тебе «Анисимов». Конторы и тресты эти содержат целую армию профессионального ворья и жулья, которые грабят станции, пакгаузы, вагоны… Ничем не брезгуют. Ворованное складируется в неустановленных местах. Вывозится и сбывается по поддельным накладным. Понимаешь, что происходит? У государства крадут и государству же продают. Это миллионные убытки! Догадываешься, почему лично товарищ Ленин проявил интерес к этому делу? Далее… Бандиты прикрываются поддельными, но внешне абсолютно достоверными документами представителей государственной власти. У них бланки, печати. Они могут подделать любую подпись — практически любого работника. Вплоть до самого Ленина и Дзержинского — такие случаи зарегистрированы. А посему эти гады в полной безопасности производят обыски, осмотры и, что самое печальное, выемки ценностей. — Начмил замолчал и долго вглядывался в лицо Шаврова. — Понял мой к тебе интерес?

Словно из-под земли перед столиком появился хозяин:

— Может, водочки? Смирновская, довоенная, слеза-с!

— Морсу, — распорядился начмил. — Слушай, Жгутиков, не произноси ты этого «с» в конце каждого слова! Ты все же рабочий…

— Э-э, вспомнили… — махнул рукой хозяин. — Я теперь и напильника не удержу-с…

Половой водрузил посередине стола графин с морсом. Бока у графина запотели, красная жидкость колыхалась за стеклом, словно жидкий рубин.

— Красота! — начальник с удовольствием отхлебнул. — Так что?

— Не понял, — отрубил Шавров, болтая ложкой в остывающем хлебове. — Зачем я вам нужен?

— Не лукавишь? — Начальник наклонился к тарелке: — Похлебка-то из рыбных пустяков, а не хуже твоей осетрины. Объясняю: у банды к тебе проявился очевидный интерес. Допускаю, что они теперь не выпустят тебя из поля своего зрения. А если так — в определенный момент они могут к тебе обратиться. А ты сообщишь нам.

— Зачем? Ерунда все это…

— Жизнь покажет, и не спорь, я ведь не учу тебя эскадрон в атаку водить. У меня опыт, чутье, интуиция… Слыхал такое слово? Ну и вот… — он улыбнулся. — Как видишь, обременять мы тебя не собираемся и — тем более — на работу к себе не зовем. — Начальник прищурился: — На всякий случай задаю вопрос: пойдешь к нам на службу? Боевые краскомы нам позарез!

— Нет, — Шавров отодвинул пустую миску и запил морсом. — За угощение спасибо, сколько с меня?

— Благодаришь и спрашиваешь — сколько? — укоризненно заметил начмил. — Бесплатно. А почему ты не хочешь к нам?

— Другие планы.

— Невеста?

Шавров отодвинул стул и поднялся:

— Я три года на фронте… Имею я право пристань обрести?

— Имеешь… — начмил тоже встал. — Желаю счастья… — Он подождал, пока хлопнула входная дверь, и подозвал хозяина. — Жгутиков, человека, который меня интересует, зовут «Зиновий». Он шофер. Лет тридцати, голубоглазый, среднего роста, узколицый, губы пухлые. Авто может быть любое, но видели его на новом «форде»…

— Егор Елисеич, — Жгутиков поправил пробор, — не сомневайтесь. Мы этот флаг не зазря носим… — он тронул флажок в петлице. — Может, мы нынче и соблазнились, но косточка у нас пролетарская, так что не обессудьте…

— Ладно, — кивнул начмил. — Изобьют тебя когда-нибудь за эту штуку, — он посмотрел на флажок. — Ты его сними. Не к месту он здесь.

— Последнее, что связывает… — серьезно сказал хозяин. — Не могу снять, уж не взыщите-с…

К концу рабочего дня фельдъегерь привез пакет из Бутырки. Таня расписалась в получении и вскрыла. Это было очередное сообщение о приведении приговора в исполнение. Член трибунала Жуков и начальник команды Дорофеев, чья подпись как всегда была неразборчива, сообщали, что «…сего числа в три часа пополуночи трое вышеозначенных осужденных к высшей мере социальной защиты расстреляны и тела их переданы для секретного погребения согласно поступившим распоряжениям. Никаких заявлений перед исполнением приговора не последовало. Смерть удостоверена врачом…». Далее следовала фамилия этого врача, Таня видела его несколько раз в трибунале, он приходил за какими-то справками. Это был пухленький мужчина лет пятидесяти, типично земского обличья, эдакий чеховский доктор, и Таня каждый раз удивлялась — как такой человек, наверное, сентиментальный и обремененный многочисленным семейством с тетями и дядями, золотушными детьми, крикливо-скандальной женой и тайной любовницей, как же он может, позевывая, прикладывать стетоскоп к груди покойника, который только мгновение назад говорил, дышал. Однажды Таня спросила об этом председателя трибунала Климова, и тот, усмехнувшись, сказал:

— Мучаетесь? Это хорошо… Тот, кто общается со смертью так близко и на «ты», как мы с вами, — тот обязан мучиться…

— Почему? — удивилась Таня.

— Солдаты в окопе тоже с ней на «ты», — объяснил Климов. — Но у солдат она хозяйка, а у нас — прислуга, поняла разницу? Мы решаем — быть или не быть, команда с революционной убежденностью исполняет наше решение, а доктор… Он, Таня, не социальное явление, а механизм, не более… Так можем ли мы требовать от него понимания и сочувствия?

Таня подшила сообщение в дело. До конца присутствия оставалось меньше пяти минут, и она начала собираться домой. Стол был завален бумагами и папками с делами. По-хорошему следовало их разобрать и спрятать в сейф, но Таня представила себе, как завтра утром весь этот ворох снова придется выгребать и рассортировывать, и махнула рукой. И сразу же вспомнила отца. «Есть профессии, — любил повторять он, — в которых все построено на аккуратности и трудолюбии. Скажем, машинист. Или шофер. Токарь, опять же… Или секретарь. Вот ты у нас в организации — секретарь. Вроде бы — технический работник. А от тебя, по сути дела, зависит все!» Таня прятала пропагандистскую литературу и листовки, протоколы, списки, а главное — она была казначеем организации большевиков, хранила партийные деньги. По сумме взносов их было не так уж много, но поступали добровольные пожертвования от отдельных представителей имущего класса, и эти, пожертвования подчас составляли десятки тысяч золотых рублей… Вспомнила: за год до революции приехала в Москву, чтобы встретиться с купцом первой гильдии Макеевым. Фабрика его находилась в ее родном городе, магазины — по всей России, а сам купец жил в особняке на Садовой, жил богато, с многочисленной прислугой, в окружении коллекций предметов искусства и старины. Принял в кабинете, подчеркнуто уважительно, велел подать чаю с вишневым пирогом и ликеру, долго расспрашивал, что говорят о нем рабочие фабрики и горожане. Потом передал чек на пятьдесят тысяч, на Лионский банк. Объяснил: деньги переведут в Москву, на подставное лицо, и их след затеряется для Охранного отделения навсегда.

— Почему вы помогаете революции? — спросила Таня. — Приближаете день, когда станете нищим?

— Значит, вы делаете революцию, чтобы обрести богатство? — непримиримо сверкнул глазами Макеев. — Нет, девушка, все значительно сложнее… Изверился я. От Рождества Христова — почти две тысячи лет, а дальше красивых разговоров дело не пошло. России нашей тысячелетие справили — под царской властью, и тоже — тюрьма, порка, нищета. Теперь вот вы, большевики… Я со многими вашими разговаривал, вот только с Ульяновым не пришлось… Говорят, до сего дня всегда было так: в обществе возникала революционная группа. Она завоевывала сторонников и совершала переворот. И тогда вместо ста человек, которые до сих пор жили хорошо, начинали блаженствовать пять тысяч. А остальные? А как гнили — так и продолжали гнить. В чем причина? Группа эта отражала интересы либо феодалов, либо буржуазии. Я читал, знаю… Расширялась социальная база хорошей жизни, но еще больше увеличивалась та же самая база жизни плохой. А вот вы, большевики, представляете самую страждущую в России группу — рабочих. И я поверил, что, взяв власть, рабочим вы дадите все. Недаром называется «диктатура пролетариата». Моя же «корысть» проста: я понял, что шаг истории неодолим. Я понял, что мой класс будет стерт с лица земли — и поделом, поделом, не подумайте, что скорблю! Я подумал — что же лучше? Уважение, признание и нищета или позорная смерть? Так-то вот, девушка… Берите чек, и Бог вам в помощь.

…Скрипнула дверь, вошел Климов. На нем было кожаное пальто и большая шоферская кепка с ушами.

— Ай-яй, — кивнул он на заваленный стол. — Авто внизу, могу подвезти.

— Сотрудники увидят, неудобно, — возразила Таня.

— Что «неудобно»? — жестко спросил Климов. — Я что, дешевые амуры развожу? С тайной стыдностью решаю половой вопрос? Вы — мой товарищ по партии и работе, я бесконечно уважаю вас и готов оказать вам любую помощь — по службе, в быту, раз уж у нас у всех он пока есть и подчас заедает… Не глупите, пошли.

Таня показала сообщение из тюрьмы. Климов прочитал и пожал плечами:

— Ну и что? Из-за чего на лице вашем мировая скорбь? — Он тщательно подколол сообщение в папку с делом и сел за стол. — Расстреляны три мерзавца. Я горжусь, что моя воля была в этом деле решающей.

— Какое-то время назад эти три, как вы изволили их назвать, «мерзавца» были нашими соратниками, — подавляя волнение, сказала Таня.

— Ах, вот откуда ветер… — с облегчением вздохнул Климов. — Ладно. Поговорим. Первое. Да, их расстреляли. За что? А за то, что эти люди, занимая в нашем хозяйственном механизме наиответственнейшие должности, с косвенным умыслом, своей безмозглостью и расхлябанностью вредили нашему делу, мешали нам. До чего дошло? Крестьяне из Калуги собрали хлеб — заметьте, сами не сытые, мягко говоря, а у них этот хлеб не только не приняли, но и сгноили! И тем обрекли на смерть еще тысячу человек! Нет уж: которые надругаются над крестьянством — им суд на месте и расстрел безоговорочно! Потому что пособник — страшнее врага!

— Значит, террор?

— Значит, так. Вопреки лицемерам и фразерам. Идет неслыханный кризис, обостряется классовая борьба, распадаются старые связи, и в этих условиях выбора у нас нет: либо мы терроризируем свергнутый класс, либо он нас. А по поводу того, что эти трое формально состояли в РКП(б), — слез не проливайте. Они как раз и есть та коммунистическая и профсоюзовская сволочь, о которой Ленин сказал, что ее нужно вешать на вонючих веревках беспощадно! Предварительно вычистив из партии — тысяч сто или двести, а еще лучше — триста?

— Не слишком ли?

— Нет. Не слишком. Я вам товарища Ленина цитирую. Разумеется, полностью эти его мысли разделяя. Хотите еще одну цитату? Точную, до запятой? «…к правительственной партии неминуемо стремятся примазаться карьеристы и проходимцы, которые заслуживают только того, чтобы их расстреливать». Это «Детская болезнь „левизны“ в коммунизме», Танечка… А глава называется «Следует ли революционерам работать в реакционных профсоюзах?». Поехали, а то бензин нынче в остром дефиците, и мотор у нас работает зазря.

— По-вашему — Ленин за расстрелы?

— В нормальной человеческой жизни расстрелов не будет. А сейчас… Задумайся мы хоть на мгновение — они зальют Россию кровью. Эх, Танечка… В белых перчатках светлое будущее не выстроишь. Тут не слезой ребенка пахнет — морем слез. Да разве есть другой путь? Скажите, если знаете…

Спустились к машине, сели, Климов долго молчал, вглядываясь во что-то неведомое за стеклом, потом произнес охрипшим голосом:

— Вы не замужем. И не были. Почему?

— Считаете, что возраст у меня уже критический? — улыбнулась Таня.

— Что вы… — Климов покраснел и отодвинулся. — Нет… Вы ответьте, и я тогда тоже… Объясню. — Он покраснел еще больше.

— Жених мой на фронте, я его жду. Если жив — придет.

— Любите его?

— Расставались — любила.

— А он… вас?

— И он меня.

— Что ж… — смущенно отвел глаза Климов. — Оно, конечно, так… Вы не думайте… Я понимаю — жених. Вот что, Таня. С работой сейчас трудно. Так вы не стесняйтесь, если что… Я помогу. Такую помощь я рассматриваю как свой партийный долг. Он большевик?

— Да.

— Ну вот! — почему-то обрадовался Климов. — Я рад… — Он взял ее за руку. — Таня… Я давно хотел вам сказать… — Климов расстегнул пальто, провел платком по взмокшей шее и повторил: — Я давно хотел вам сказать… Понимаете, я ужасно полюбил вас…

— Бог с вами, Андрей Петрович! — не то испугалась, не то удивилась Таня. — Зачем это…

— Нет, нет, — заторопился Климов. — Вы не поняли… Я далек от мысли предложить вам дореволюционный роман столоначальника с горничной… Простите, я не в том смысле, что горничная — вы…

— Но уж столоначальник — это точно вы, — улыбнулась Таня. — Не будем об этом.

— Позвольте, я договорю… Я не тороплю вас. Ничего не требую. Но прошу: присмотритесь ко мне. Не отталкивайте… Я такую, как вы, всю жизнь ждал…

— Андрей Петрович… — Таня взяла его за руку, — вот вы давеча говорили… Давайте составим обобщение по делам нашего трибунала, внесем предложения…

— Что? — Климов посмотрел на нее ошалело, потом обиженно хмыкнул и вымученно улыбнулся. — Однако… Я даже не сразу понял, о чем вы… Такой переход… — Он помолчал, снова вытер шею и добавил: — Хорошо, Таня, я подумаю. Мы приехали, вам надо выходить.

— Спасибо, Андрей Петрович, — Таня остановилась на обочине, — вы хороший человек и не торопите меня, ладно? — Она скрылась в парадном, тяжелая дверь захлопнулась с оглушающий звоном.

— Как бы их не придавило… — заметил шофер. — Каждый раз хлопает, и у меня душа замирает! Оне девушки хрупкие…

— Подслушиваешь? — с упреком осведомился Климов. — Нехорошо…

— Что же мне, уши ватой затыкать, что ли? — обиделся шофер. — У вас голос начальнический, иерихонский, я поневоле все слышу! Хорошие девушки, дай вам Бог удачи, Андрей Петрович, вы мужчины видные, красивые, с положением, а что еще нужно женщине в наши революционные дата?

— Любовь еще нужна, как ни странно, — хмуро заметил Климов, и шофер оглянулся с недоумением, потому что по интонации голоса было совершенно непонятно, шутит Климов или говорит серьезно.

А Таня в это время стояла у дверей парадного с внутренней стороны. На сетке лифта висела вечная табличка «Не работает», подниматься пешком по темной лестнице не хотелось, и Таня стояла в тамбуре просто так, ошеломленная признанием Климова и смутными мыслями о том, что нормальным их взаимоотношениям все же пришел конец и теперь надо, что называется, держать ухо востро, и не потому вовсе, что Климов будет покушаться или принуждать, не станет он этого делать, не такой он человек, а потому, что этот немногословный мужчина с волевым подбородком и цепким взглядом красивых серых глаз, безжалостный, умный, настойчивый, убежденный, был ей интересен, и, как ни странно, подумала она об этом интересе, обнаружила его в себе только теперь, после разговора в авто. «Это ты, милая, отныне начнешь его преследовать… — с иронической усмешкой подумала Таня. — Ты станешь совсем по-иному относиться к нему, ведь он нравится тебе, и ты почувствовала его слабину, потому что как иначе назвать подобное признание в подобной обстановке такого человека, как председатель трибунала Климов?»

А Шавров? Как быть с ним? Она прижалась лицом к холодному стеклу. Вечерело, по мокрой мостовой цокали подковы лошадей, запряженных в лакированную карету с ацетиленовыми фонарями. Яркий белый свет серебрил лоснящиеся спины, высверкивала медная сбруя, на дверце отчетливо чернел замысловатый след от сорванного герба. За занавесками не было видно пассажиров, но Таня подумала, что прежних владельцев в карете наверняка нет. Исчез герб, исчезли и хозяева. И откинулся на пружинном сиденье не магнат какой-нибудь, а скромный совслужащий с потертой папкой под мышкой. Кто был ничем — тот стал всем…

И слава Богу… Она начала подниматься по лестнице. Климов красивый. Перед Шавровым у него одно несомненное преимущество: он мужественен. Он — мужчина. А Шавров хотя и красив, но…

«Господи… — подумала она с болью и горечью, — но ведь Шавров любит меня! Любит исступленно, беззаветно и жертвенно! Так какое же я имею право так вот легко и бездумно от всего отказываться, обо всем забывать? Ведь у каждого, кто хоть однажды произнес три заветных слова, долг образуется. И не только перед другим человеком. Прежде всего — перед собой».

Наверху хлопнула дверь, в пролет посыпался мусор, женский голос, визгливо вибрируя, начал сыпать угрозы и проклятия.

— Подумаешь… — перекатываясь гулким эхом, отвечал спокойный бас. — Перебьетесь. Не царский режим.

Громыхнуло ведро, и все смолкло. Под ногами захрустела картофельная шелуха, и Таня брезгливо отодвинулась в сторону. На лестничной площадке стояла сухонькая женщина в некогда роскошном халате и горестно качала головой.

— Ужас, кошмар… Здесь жили нормальные, интеллигентные люди. Возможно ли было раньше, чтобы жилец высыпал помойное ведро на голову соседям? И что бы моя Дарья ругалась такими словами?

— Не огорчайтесь, — улыбнулась Таня. — Это пройдет. Люди жили в подвалах, трущобах, они не привыкли к хорошему. Но привыкнут, вот увидите…

— Вы… уверены? — с надеждой спросила женщина.

— Уверена, — кивнула Таня. — Понимаете, революция освобождает в каждом человеке здоровое начало. Все встанет на свои места.

— Дай-то Бог… — вздохнула женщина. — Вы меня обнадежили. С нами, бывшими, никто, знаете ли, не церемонится. Чуть что — и сразу норовят сдать в ЧК. Но уж если мы живем и дышим — спросить мы имеем право? Или сказать о том, что плохо?

— Имеете, — улыбнулась Таня. — Только с некоторой осторожностью. Пока все привыкнут, понимаете?

Она шагнула на следующую ступеньку и вдруг услышала из темноты:

— Таня…

— Сергей! — не увидела, но догадалась она.

Он стоял, прислонившись к стене, грязная лампочка едва освещала площадку, и поэтому лицо его было неразличимо, длинная кавалерийская шинель до пят, перехваченная ремнем, делала фигуру неузнаваемой, и только голос, красивый, чуть хрипловатый, остался прежним.

— Давно ждешь? — Она поймала себя на мысли, что смущена и, пожалуй, даже боится Шаврова, и слава Богу, что на лестнице полумрак, потому что он бы заметил ее смущение и немедленно начал выяснять — что с ней и почему. И тогда пришлось бы рассказать про Климова и про недавние неожиданные мысли по его поводу. Впрочем, такие уж неожиданные ли… — Ты ко мне?

— По-моему, тут больше никого нет, — он посмотрел по сторонам и пожал плечами. — Что с тобой? Не ждала? — Он притянул ее к себе. — Что будем делать?

— Идем… — Таня попыталась вырваться. — Извини, я должна достать ключи…

У нее дрожали пальцы, ключ прыгал и не попадал в замок, наконец двери открылись, и они оказались в коридоре огромной коммунальной квартиры. Откуда-то из-за стены доносилась знакомая мелодия: «Настя, Настя, Настя-Настя-Настенька…» Шавров удивленно хмыкнул:

— Снимаешь квартиру?

— Нет, живу по ордеру. Раньше здесь обитал адвокат, присяжный поверенный…