Помоги проекту - поделись книгой:
— А хоть как, — улыбнулся Егор Елисеевич. — Николай Второй на Урале в неизвестном месте зарыт и ни от каких песнопений из земли не встанет. Кому охота — пусть поет, будем снисходительны.
По заросшей тропинке свернули в глубину кладбища. Мощный хор позади и в самом деле пожелал на высокой ноте «победы благоверному императору нашему Николаю Александровичу», потом голоса смолкли, и стало совсем тихо. Но едва оперативники успели разойтись в разные стороны, послышался встревоженный голос Еремина. Он стоял около высокого мраморного обелиска с медным крестом и показывал на клочок бумаги, засунутый в щель между основанием обелиска и постаментом. Егор Елисеевич вытащил листок, это была почтовая открытка без адреса. На чистой стороне кто-то не слишком умело изобразил огромный кукиш. Егор Елисеевич посмотрел на своих подчиненных и вздохнул:
— Эффектно, конечно… Но я считаю так: дело это мертвую точку перевалило. И скоро ему конец…
Оставалась последняя «ниточка»: Храмов. В справке, полученной из МЧК, говорилось: «Храмов Юрий Евгеньевич, из дворян Московской губернии, поручик, командир роты Московского юнкерского училища. В связи с тем, что училище принимало участие в октябрьских (1917-го) боях на стороне контрреволюции, вышеназванный Храмов Ю. Е, постановлением МЧК от 2 января 1919 г. был превентивно заключен в Александровский концентрационный лагерь — до окончания гражданской войны. Освобожден 18 апреля 1921 года».
Местожительство Храмова — Харитоньевский переулок, дом 2, квартира 8 — проверялось неоднократно, но двери там были наглухо закрыты, соседи по лестничной площадке Храмова ни разу не видели, о его родственниках или иных связях никто и ничего не знал. После очередной проверки Барабанов зашел в домоуправление и позвонил Егору Елисеевичу.
— Глухо, — сказал он, прикрывая мембрану ладонью. — Перед порогом — пыль, замок не тронут… Соседи молчат. — Он подождал, не даст ли начальник каких-либо указаний, но тот промолчал, и Барабанов опустил трубку на рычаг.
— Храмовым интересуетесь? — вдруг спросил бородатый, похожий на апостола с рождественской открытки домоуправ. Он сидел за огромным письменным столом и перебирал папки с бумагами. — А с дворником не разговаривали?
— Само собой. Утверждает, что ничего не знает.
— Ну, это понятно… Анисим честно служил прежнему режиму и советскую власть пока воспринимает с трудом… Налаживайте отношения, товарищ… Дворники — это главная ваша опора.
— Да вам-то почем знать? — искренне удивился Барабанов.
Домоуправ почесал бороду:
— Я, знаете ли, бороду в октябрьские дни отпустил. У меня сугубо иудейская внешность, а борода нивелирует, так сказать…
— Да зачем же это? — еще более удивился Барабанов.
— А затем, что жил я на территории, которую юнкера контролировали, а они не церемонились. Чуть что — и пожалуйте, пархатое рыло, в дамки… Так вот: до октября семнадцатого я служил делопроизводителем на почте. И через мои руки десятками проходили письма Охранного отделения, адресованные наружной полиции: «Проверить через дворников и донести незамедлительно…»
— Вы что же, вскрывали?
— И сообщал подпольщикам… Про девушку Анисим не сказывал?
— Нет.
— В начале апреля приходила красивая девушка, из бывших, в шляпке бархатной, интересовалась Храмовым. Я говорю: «Он сидит, у нас уведомление». Она отвечает: «Я знаю, но война-то окончилась?» «Кто вы?» — спрашиваю. «Знакомая», — отвечает…
— Документы, документы вы у нее проверили? — сгорая от нетерпения, выкрикнул Барабанов.
— А как же? — бородатый улыбнулся и что-то записал на клочке бумаги. — Вот ее адрес по паспорту, — он протянул бумажку Барабанову. — Поварская, десять, квартира семь…
Вечерело, улицы, опустевшие, словно по удару колокола, свидетельствовали неумолимо: минует час власти и наступает длящийся миг преступления… Пролетки замерли около особняка в три этажа с ажурным крыльцом, грязная лампочка в парадном и осколок цветного, тюльпаном, абажура над ней, чудом зацепившегося за медный патрон, обещали светлое будущее — по прошествии некоторого времени. На стенах шероховато белели лозунги и матерная брань, двери квартиры номер семь — филенчатые, красного дерева, чернели сквозными дырами: ручки были выломаны. Барабанов провел пальцем вдоль порога и безнадежно замотал головой:
— Нету птички…
На всякий случай пригласили дворника и взломали дверь. Всюду толстым слоем лежала пыль, в спальне на туалетном столике Барабанов нашел записку: «Юра арестован. Я уезжаю в Клин, к своим». И стояла дата: «10.1–19 г.».
Утром к Шаврову приехал курьер из НКПС и вручил конверт с запиской Петракова: тот предлагал явиться на работу незамедлительно. Торопливо побрившись и выпив стакан холодного, с вечера остававшегося чая, Шавров отправился. Он шел пешком и поэтому опоздал.
— Этого не терплю. — Петраков спрятал в кармашек жилета огромные кондукторские часы. — Так вот, хочу предварить: в отделе собрались дамочки в знойном возрасте. К сожалению, уволить их не могу, умеют печатать. По нынешним временам острейший дефицит.
— А… почему их нужно увольнять? — осторожно спросил Шавров.
— Увидишь… — неопределенно хмыкнул Петраков. — Кроме того, и старички есть. Вполне старорежимные, фрондирующие, но знающие. Это я предваряю твой вопрос. И последнее: я хочу закончить наш разговор, прошлый, если помнишь…
— Я уже понял, чем мне придется заниматься.
— Вот и чудно. Только все время держи в голове две вещи. Первое: продовольствие, меха и прочее — неудержимый соблазн по нынешним временам. Я обязан тебе это сказать, потому что твой предшественник уличен и расстрелян.
— Что второе? — угрюмо спросил Шавров.
— Наши ценности все время разворовывают, ты это знаешь… Мы имеем утечку информации, поэтому держи ухо востро! И язык — на привязи.
— Не можете дознаться, через кого течет? — насмешливо спросил Шавров.
— Ты знаешь, не можем! — ернически вскинулся Петраков. — Вся надежда на тебя, отец мой… Это я уже не шучу. — Он подошел к Шаврову вплотную и положил руки ему на плечи: — Смотреть в оба глаза, слушать в оба уха, при малейшем подозрении — даже если оно покажется тебе глупостью попервости — немедленно уведомить меня и позвонить в милицию! Иди, приступай.
Дамочек Шавров в отделе не застал, зато оба старичка были на месте. Они играли в шахматы. Тот, что был постарше, в добротной черной «тройке», с золотой цепочкой карманных часов на жилете и тщательно подбритой эспаньолкой, пристально посмотрел на Шаврова и сказал:
— Мы где-то встречались.
— Конечно! — вспомнил Шавров. — Вы — дядя Асик, не так ли?
— Господи! — искренне обрадовался старик. — А я так жалел, что не пришлось с вами проститься! Спал, уж простите великодушно! Как доехали, как пенаты?
— Благодарствуйте, — улыбнулся Шавров. — А как… Соня и Юрий Евгеньевич?
— Какая память! — восхитился дядя Асик. — Нет, Константин, ты подумай, ведь и виделись всего ничего!
— Бывает… — второй старичок передвинул фигуры и потер ладони: — Мат, дорогой Василий Васильевич!
— В самом деле? — совсем не огорчился дядя Асик и подмигнул Шаврову: — Он у меня украл ферзя, воображаете? А я жалею его. Такая, знаете ли, судьба… Сын на фронте погиб, дочерей убили бандиты…
— На каком фронте? — скорее машинально, чем из любопытства спросил Шавров, но ответ Константина заставил его вздрогнуть.
— При взятии Перекопа… — тихо сказал старик, — застрелил какой-то комиссар, может быть, это были вы?
Шавров никогда не лазил за словом в карман в подобных случаях, но теперь растерялся. Слишком уж неожиданной была эта эскапада. Выручил дядя Асик. Он ласково толкнул Константина в плечо и сказал:
— Это же просто война, Константин Константинович… Это гражданская война. Брат убивает брата, сын — отца. Что касается нашего нового друга — он не был на Перекопе и потому не виновен в смерти вашего Лялика.
— Ну вот что… — обозлился Шавров. — Мне адвокаты не нужны! А вам… — он ткнул пальцем в сторону Константина Константиновича, — я так скажу: да попадись мне ваш «Лялик» в Крыму — я бы из него враз двух сделал, ясно вам?
Дядя Асик и Константин Константинович переглянулись с недоумением.
— Как это… двух? — на всякий случай спросил дядя Асик.
— Ну, паноптикум… — злился Шавров. — И как это только терпят вас…
— А никто и не терпит, — невозмутимо сказал дядя Асик. — Не могут без нас, вот и все. — Он улыбнулся: — Скажите, а что, товарищ Петраков в самом деле попросил вас понаблюдать за нами?
— Кто… кто вам сказал такую глупость?
— Бросьте… Петраков убежден, что мы снабжаем бандитов информацией.
— Что же он вас не арестует?
— А за руку поймать не может, — насмешливо прищурился дядя Асик. — Ваш стол у окна. Занимайте…
— За что такое благодеяние?
— Ни за что. Плохо топят, сквозняк, а у нас радикулит и хроническая пневмония. Вялая. А вы — из гвоздей.
— Ладно… — помягчел Шавров. — Так как же Соня и Юрий Евгеньевич, вы давеча не ответили, а ваши молодые мне искренне понравились, я их даже вспоминал.
— Они вас тоже. Что же, нелегко живут, совсем нелегко… Но дружно.
— Поженились? — догадался Шавров.
Дядя Асик молча кивнул.
До обеда Шавров раскладывал бумаги и папки по ящикам, изучал должностную инструкцию и даже помог соседям по коридору передвинуть тяжелый сейф с огромным двуглавым орлом на верхней дверце.
— Замазать бы его к черту… — заметил один из сотрудников. — Уж больно красив, гаденыш…
Орел и в самом деле был сделан добротно: перья — сусальным золотом, гербы губерний — черным и цветным лаком.
— А вы на каждом гербе наклейте кружок с датой, — посоветовал Шавров. — На Георгия Победоносца — 17 июля 1918 года, и на остальные — по дате. Вот и выйдет лучшего вида агитплакат: закономерный конец семейки Романовых.
— Голова… — протянул сотрудник, с уважением посмотрев на Шаврова. — Все! Приступаем немедленно!
В обед, когда Шавров достал из кармана сверток о горбушкой ржаного и тремя тоненькими кусочками соленого сала — квартирная хозяйка получила посылку и угостила, — вошла дама лет сорока в кожаном пальто и цветастой косынке.
— Приятный аппетит, — бодро произнесла она, оглядывая присутствующих и несколько задерживая взгляд на Шаврове. — Какие новости?
— А никаких, — сказал Константин Константинович. — Вот, новые сотрудники-с, приступили-с…
— А-а, — протянула дама. — Знаю, наслышана. Я — Зоя Григорьевна. Помогите снять пальто, товарищ новый сотрудник.
— Я обедаю, — хмуро сообщил Шавров. — И вообще… С какой стати я должен вам помогать? Не старый режим…
— Лиловый негр вам подавал манто! — тонким голосом пропел дядя Асик. — Да, господа, положительно все кануло в Лету! Вы не обижайтесь на товарища, Зоенька, он — с фронта.
— Тряханутый, значит? — Зоя Григорьевна повесила пальто на вешалку и начала красить губы. — Вам здесь трудно будет, — сообщила она Шаврову. — Вряд ли мы сработаемся, — она победно улыбнулась.
— Значит, вас уволят, — невозмутимо заметил Шавров. — И вообще, здесь не клуб, чтобы чесать языками. Работать надо молча.
— Вот… — вздохнул дядя Асик. — Так сказать — итоги свершений… — Он горестно вытянул губы и добавил: — Будем справедливы: они никогда не скрывали, что услуги наши принимают вынужденно и потому — временно. Зачем же ссориться, товарищ Шавров все равно одержит верх. Так что пусть у гробового входа играет молодая жизнь. Смиримся, господа, ибо Карла Первого сменил Кромвель…
— А Кромвеля — Карл Второй… — хихикнул Константин Константинович. — И я так думаю, что их молот-серп тоже кончится наоборот…
— То есть? — не выдержал Шавров.
— То и есть, — ровным голосом произнес Константин Константинович. — Престолом кончится. Или ваши дорвавшиеся до власти дружки хуже Емельки Пугачева? А уж он-то себя иначе как «государем-анпиратором» не аттестовывал-с!
Шавров промолчал. Стоило ли спорить с этими огрызками прошлого? Их ни за что и никогда не переубедить, они исходят желчью и злобой, они ничему и никому не верят и никогда не верили, потому что жили ничтожно и мелко. Они теперь уверены: все возвратится на круги своя. Потому что в крови русского и вообще — российского человека не заграничный, непонятный социализм, а вечная и неизбывная вера в Бога, а значит, и убеждение: не прикасайтесь помазанному моему. Ибо прикосновение это все равно ничего не изменит, и промыслом Божьим любое извращение, как бы оно ни называлось и от кого бы ни исходило, превратится в свое Исходное: из земли вышли и в землю возвратимся, молот-серп — престолом кончится… Ну и тешьтесь в ожидании расстрела. Он неминуем…
Вызвал Петраков, спросил, улыбаясь:
— Ссоришься с нашим Аглицким клубом? Правильно, ты им спуску не давай! — он посерьезнел, добавил с сомнением: — Конечно, чтобы у них доверие завоевать — им подсевать надо… А это у нас не получится — противно. Но ничего. Пусть они знают, что мыслей ихних ты не разделяешь. Это вызывает уважение…
— Вы в самом деле считаете, что источник всех бед скрывается в нашем отделе? — спросил Шавров, внутренне не соглашаясь с Петраковым и вспоминая только что окончившийся разговор. Неужели эти монархические одуванчики или эта идиотка Зоя на самом деле столь умные и опасные противники?
— Ладно. — Петраков раскрыл папку. — Обсудим потом. А сейчас бери документы и поезжай на пакгауз Петроградского вокзала. Поступила вобла, триста пудов, в ящиках… Проследи, чтобы Трехгорка получила сполна.
В дверь постучали, в щель просунулась голова Зои Григорьевны:
— Товарищ начальник… — очаровательно улыбнулась она. — Я к вам по поручению нашего маленького коллектива… Первое: товарищ Шавров, конечно, краснознаменец, но ведет себя, как старорежимный вышибала.
— Да вы-то почем знаете, как себя вышибалы ведут? — вскинулся Шавров. — Бывали в заведениях?
— Вот видите… — поджала губы Зоя. — Прямо Пуришкевич какой-то. И второе… Я консультировалась в отделах, все хотят лекцию.
— Завтра как раз лекция о международном положении и текущем моменте, — сказал Петраков.
— Ах, нет… — Зоя снова улыбнулась. — Общественность хочет дискутировать по проблеме взаимоотношения полов.
— Это что, так актуально? — без улыбки осведомился Петраков, и Шавров удивленно посмотрел на него, потому что не понял — шутит начальник или вполне серьезно недоумевает.
— Да что вы! — взмахнула пухлыми ладошками Зоя. — Ведь — новая жизнь! И значит — все по-новому!
Она выпорхнула из кабинета, Петраков прикрыл за нею дверь и сказал в сердцах:
— Видал? Новизны ей захотелось…
— Я пошел… — Шавров сунул папку под мышку и остановился в дверях. Подумал: Зоя Григорьевна совсем не идиотка, в ее восклицании о новой жизни прозвучал не интерес, а самая примитивная издевка. Нужно было сказать об этом Петракову, но Шавров решил, что не поздно будет и по возвращении с пакгауза.
До площади Петроградского вокзала он добрался пешком и долго искал нужный пакгауз, путаясь в проулках и улочках, бесконечных переплетениях заборов, перешагивая через канавы с нечистотами и все время попадая в глухие тупики. Суетливый кладовщик невнятно пробубнил содержание мандата, потом долго вышагивал вдоль ящичных штабелей, наконец, трубно втянув воздух, сказал:
— Все в целости, извольте получить.
— За грузом сейчас приедут, а я пока пересчитаю ящики.
— Воля ваша. — Кладовщик протянул Шаврову воблу. — Пожалуйте, легче будет считать.
— Спасибо, — улыбнулся Шавров, — у вас семья… Я не могу.
Кладовщик изумленно уставился на Шаврова:
Поделиться книгой: