Приведен в исполнение... [Повести]

— А почему я решил, что вы — герой?

— Ну, это же видно… — расслабился Шавров. — Орден все же…

— И шинель до пят — тоже видно, — серьезно сказал Лейхтенбергский. — Идите в бюро пропусков, там вывеска, а я пока договорюсь.

Он ушел, а Шавров без труда отыскал бюро пропусков НКПС, и почти сразу же его вызвали в отдел Петракова. Это было как в сказке.

Длинными и мрачными коридорами он добрался до отдела. Петраков оказался лет сорока, в хорошо сшитом штатском костюме с орденом Красного Знамени на лацкане. Цепко посмотрел на Шаврова и пригласил сесть.

— Ну что же… — он сел напротив. — Скажи без околичностей: ты человек надежный?

— До сих пор никого не подвел, — насупился Шавров.

— Я в том смысле, что мы тебя, конечно, проверим, да ведь что проверка? Формальность… А тебе в перспективе может быть доверена работа особой секретности и огромной важности… По краю бритвы будешь ходить…

— Обещающее начало.

— Я откровенно. У тебя образование, ты через пару лет, может, замнаркома станешь. В отличие от меня. Шесть классов реального, как ни крути… Так можно тебе верить?

— Мой комкор… — начал Шавров и сразу почувствовал, как обволакивает знакомое черное облако. Лицо Петракова проступало из мглы несоединяющимися частями: нос, одна губа и бровь над дергающимся веком.

— Чего замолчал? — голос звучал словно из глубокого колодца. — Какой комкор? Кто?

— Кто… — безразлично повторил Шавров и начал тереть виски — по всей голове разлилась тупая боль. Это было наваждением, проклятьем каким-то — назвать комкора он не мог. Только в Своем страшном сне помнил он эту фамилию и повторял ее исступленно и яростно, как заклинание, но, очнувшись, снова безнадежно забывал…

— Расстреляли комкора… — справляясь с приступом дурноты, внятно произнес Шавров. — Тебе надо знать одно: он мне верил. Всегда и во всем. Остальное — не имеет значения…

Петраков улыбнулся:

— Расчет у тебя, значит, такой: если от страха побледнею и чушь начну пороть — стало быть, и разговаривать нечего. А если пойму правильно — разговор получится серьезным. Угадал?

— Можно еще сообщить. Куда следует…

Петраков помрачнел:

— Что ты знаешь о Кронштадтском мятеже?

— Ну… Восстала всякая шваль против советской власти… — растерялся Шавров. — А что?

— Всякая шваль… — повторил Петраков. — Я был на льду Финского залива в ночь на семнадцатое… Шел на пулеметы. Видел, как умирают. Понимаешь, там, в Кронштадте, мои друзья были. Мы воевали вместе, в Туркестане… И вот я думал: а если они с мятежниками? Я же их расстрелять должен! Вот этой самой рукой!

— А может, они против были? — не выдержал Шавров. — Может, их мятежники арестовали?

— Если бы… Их судил трибунал. Вот так, краском… Поддались на агитацию врагов, оказались неустойчивыми. Я их из своей жизни вычеркнул. — Он взял Шаврова за плечо, сжал. — А ты уверен, что невиновен твой комкор?

— Уверен.

Петраков задумался.

— В этом деле назад не шагнешь… Теперь только время все по местам расставит. — Помолчав, он подошел к столику и налил в щербатую чашку темно-коричневого отвара. — Шиповник это, здорово полезный напиток. Хочешь? — И, уловив нежелание Шаврова, поставил чашку и тихо добавил: — Когда говорят: «Такой-то мне верит» — называют признанную, уважаемую фамилию, А ты вроде бы на скандал нарываешься… Или совесть мучит?

В какое-то мгновение у Шаврова вспыхнуло острое желание все рассказать. Выплеснуться, вывернуться наизнанку и очиститься, успокоиться, забыть… В круглых, немигающих глазах Петракова не было ни капли недоброжелательности или подозрения, и более того — показалось, что Петраков смотрит заинтересованно и сочувственно, и все же Шавров промолчал. Подумал: рассказать о таком — это не душу облегчить. Это просто взять и переложить часть ответственности на другого, сделать его соучастником… И выбора здесь нет, ибо человек честный и бесстрашный, выслушав подобную историю, отринет сочувствие, как нечто недостойное и порочное, и в глаза скажет горькую и страшную правду. А на попытку оправдаться, сослаться на обстоятельства, — усмехнется горестно и разведет руками: вольно ж тебе прятаться за слова, слабоволие и трусость прикрывать обстоятельствами. Сильным и честным обстоятельства не владеют, и ты лучше умри, а идеалов и убеждений не предавай никогда… Но ведь «по врагам революции»… Кто бы посмел не исполнить такой приказ?

— Ладно… — дружески кивнул Петраков. — Перейдем к делу. Суть такова: правительство закупает у капиталистов остродефицитные товары, дорогостоящее оборудование, продовольствие. Расчет идет мехами, ценным сырьем, валютой. Золотом, если сказать попросту… Все это на плечах НКПС железных дорог. — Петраков горько усмехнулся. — Наш новый нарком товарищ Дзержинский говорит, что он вообще не понимает, как действуют наши дороги и ходят поезда и почему они до сих пор раз и навсегда не встали. Добавлю, что остро не хватает кадров, а из тех, кто есть, — многие и многие не на своем месте. Профессионалы прежнего режима саботируют, наши же… — Петраков снова покривил губы и развел руками. — Товарищ Ленин сказал так: у советской власти тысячи прекрасных членов партии и столько же никуда не годных администраторов. Лучше не скажешь… В общем, мы надеемся на тебя, товарищ Шавров. Иди заполни анкету, оставь у секретаря и сообщи свой адрес. Мы тебя вызовем.

— У меня вопрос, — сказал Шавров. — Меня привел человек с улицы, а вы меня берете на секретную работу.

— Товарищ Лейхтенбергский не с улицы, а из отдела кадров. Будь здоров.

Из НКПС Шавров направился на вокзал. С того дня, как пропал Петр, он приходил сюда каждый день, по возможности к тому самому часу, когда заставила нелегкая сесть в автомобиль Зуева… Надеялся: а вдруг мальчику удалось освободиться, вырваться от бандитов и он придет на вокзал, думая, что и Шавров догадается это сделать. Но день проходил за днем, Шавров старательно прочесывал вокзальные залы, дворы и переходы, а Петра все не было. Вот и теперь, привычно обшарив каждый закоулок и покрутившись по площади, Шавров убедился в полной безнадежности своего предприятия. Потом сел на трамвай и поехал в милицию. У дежурного никаких новостей не было, и Шавров поднялся на второй этаж, к Егору Елисеевичу.

— Поступил на работу? — спросил тот с порога.

— Поступаю… — неопределенно хмыкнул Шавров. — В НКПС.

Начмил взглянул с интересом:

— А что… Это может пригодиться. Ты не откажешься нам помочь, если что?

— А что «что»? — иронически осведомился Шавров. — Вы понятнее.

— А я пока и сам не знаю, — честно признался Егор Елисеевич. — Общее размышление, не более. Воруют на железной дороге…

Шавров улыбнулся:

— Значит, своими силами не справляетесь?

— Ни черта не справляемся… — вздохнул Егор Елисеевич. — Лопаются наши ниточки одна за другой, прямо анекдот! Представляешь, один из бандитов на месте происшествия рюмочку серебряную забыл. С гербом! Мы фамилию по этому гербу установили, по адресному — место жительства. А человека — нет. Он офицер, и я так думаю, что на фронтах гражданской сгинул…

— Или в лагере. Как «СВЭ»,[2] — сказал Шавров. — Я такого встретил недавно. В поезде…

Егор Елисеевич с интересом посмотрел:

— Слушай, а ведь я недаром предлагал тебе к нам… Это мысль! — он снял трубку телефона. — Барабанов, это я… Проверь офицера по учетам МЧК. Попроси их… Может, он проходил у них как социально вредный элемент. Давай… — Взглянул на Шаврова: — Значит, звони, приходи, не пропадай. Мальчика мы имеем в виду, так что надежды не теряй. Где живешь?

— Снимаю… На Тверской.

— Что, с невестой — разлад? Ничего, все образуется.

— Невеста — значит, не ведающая, не знающая жениха, — хмуро сказал Шавров. — Нет. Это я «невест». Там, на фронте, все представляется голубым. Или розовым. Там ничегошеньки не знаешь… Вот мой адрес… — и черкнул в блокноте Егора Елисеевича несколько слов. — Позовите, если понадоблюсь.

С Таней он не виделся с того самого печального вечера, когда она пришла в милицию, чтобы накормить его бутербродами. Тогда он сказал себе: «Все». В этом коротком слове сконцентрировал он свои представления о взаимоотношениях мужчины и женщины. Был уверен: отношения эти возможны только по максимуму. Не бывает «спокойной» любви, «обыкновенной» любви, тем более не бывает «привычки» или «дружбы». Все это ложь, попытка спрятать за слова духовную бедность, неспособность к сильному чувству, попытка оправдать скуку жизни и собственное несовершенство. И если Таня начинает с суетливой увертливости, полуправды, если она прячет глаза и смущенно краснеет от самых обыкновенных вопросов, а присутствие Климова в своей жизни спокойно и бесстыдно объясняет служебной необходимостью — то чего же ждать и за что бороться? Можно ли переделать взрослую женщину? Вернуть любовь? Да и была ли она? Или праздничная суета в концерте, да кружащаяся от шампанского голова, и вальс духового оркестра, и влюбленные пары в прозрачном свете старинных фонарей, вся эта дымка, призрачность, обман вдруг вторглись в сердце, и сжали его, и что-то показалось на мгновение? Да, показалось, не более… Это правда, и надобно ей смотреть в глаза.

Он рассуждал подобным образом и понимал, что рассуждения эти всего лишь благие намерения, которыми вымощена дорога на Пресню, к шестиэтажному дому со львами, к дверям странной квартиры, в которой жила Таня.

Он с трудом отыскал среди множества кнопок ее звонок и, замирая, нажал. Долго не открывали, потом створка медленно поползла, и в проеме появилась оплывшая физиономия Анастасия Гурьевича. Он не без сочувствия оглядел Шаврова с ног до головы, отрицательно покачал головой и добавил в своей обычной манере:

— Соболезную, милейший, искренне соболезную, но… — он поднял указательный палец вверх. — Как жених, обратите внимание, что невеста отсутствует в двенадцатом часу ночи. При старом режиме это неизбежно повело бы к разрыву.

Шавров молча повернулся и пошел вниз. За стеклом парадного входа чернел знакомый автомобиль, и Климов развалился на заднем сиденье, рядом с Таней. Оба смеялись чему-то, весело и беззаботно. Шавров отскочил и вдавился в стену. Захлестнула отчаянная волна колючей ревности и неудержимой ненависти к удачливому сопернику. Между тем донесся шум мотора, хлопнула дверь, и Таня подошла к лифту.

— Сережа… — произнесла она обрадованно. — Куда ты пропал? — Она взяла его за руку. — Наверное, мне не следует тебе этого говорить, чтобы ты не зазнался… Вы, мужчины, такие… — она улыбнулась. — Такие… А ведь я все время думала о тебе. Вот…

— Я видел, о ком ты думаешь, — закипая, начал Шавров, внутренне ужасаясь своим словам и понимая с безнадежным отчаянием, что, произнося их, он подписывает себе смертный приговор. Но остановиться уже не мог. — С ним тебе удобнее? Он под боком? И жалованье не чета моему?

— Ты скажи, сколько получаешь, и мы сравним, — холодно сказала Таня.

— А я ничего не получаю! Я на фронте кровь проливал! А он…

— А он проливает кровь врагов революции, это ты хотел сказать? — совсем уже ледяным тоном произнесла Таня. — Ну что ж… Это правда. Только знаешь, это ведь обыватели считают, что кровь врага пролить — все равно что воды напиться. Значит, и ты, Сережа, мелкий обыватель, увы…

— Я ненавижу тебя!

— Дурак… — Она захлопнула дверь лифта и уехала.

Опустошенный, в полном отчаянии Шавров стоял на лестнице и прислушивался, казалось — вот-вот стукнет наверху дверь, появится Таня и скажет: «Ладно, поиграли и — хватит! Пойдем». Что ж, двери наверху действительно хлопнули два или три раза, и лифт поднялся и опустился — он почему-то работал в этот вечер, но Таня так и не пришла.

Наблюдение за Сушневым вели круглосуточно три бригады, по два человека в каждой. Когда была возможность, выделяли автомобиль, но это случалось крайне редко, как правило, давали только извозчика. Дежурили по восемь часов. Уже на третий день, просматривая дневник наблюдения, Барабанов сказал:

— Ерунда все это… Вы посмотрите, что пишут: «Не выходил из сторожки сутки полностью». «Вышел к могиле Твердохлебова, мыл гранитный памятник, подметал». «В девять утра молился в церкви. Никаких встреч и разговоров не зафиссировано».

— Не зафиксировано, — угрюмо поправил Еремин.

— Ты это старшему скажи, — беззлобно отмахнулся Барабанов. — Я читаю, как написано.

— Ладно вам, — вздохнул Егор Елисеевич. — Вы ведь тоже не боги… А грамотный работник наблюдения — это и вовсе мечта… Отдаленная перспектива. — Он взял у Барабанова дневник и перелистал. — Значит — ерунда? Не веришь, что Сушнев прямая связь банд-группы?

— А где встречи? Эти… Контакты? — парировал Барабанов.

— Может, он в отстой ушел? — засомневался Еремин. — А что он сегодня делая?

— Да все едино, — вздохнул Барабанов. — Снова мыл памятник — только не Твердохлебова, а Батькина какого-то…

— А что, если он на этих памятниках оставляет сообщения? — спросил Егор Елисеевич. — А точнее — сначала их получает?

— Это что же, у них точки для связи предусмотрены заранее? По часам и числам? — Барабанов замотал головой. — Не-е, фантазия. А если опять осечка? А на самом деле вы правы? Они же сразу сменят схему, если, конечно, она существует. И чего мы добьемся?

— А она вполне может существовать, — поддержал Еремин. — Дело у них серьезное, люди они грамотные, нас водят за нос, как слепых кутенят.

— Ты говори по существу, — предложил Егор Елисеевич. — Что делать?

— Полностью обеспечить кладбище наблюдением, — пожал плечами Еремин. — А что? Есть другие предложения?

— Каждый памятник? — ехидно осведомился Барабанов. — Ну ты стратиг…

— Стратег… — поправил Еремин.

— Стратиг, — кивнул Барабанов. — Стратег — это, видишь ли, Суворов, Кутузов и в крайнем случае провокатор Евно Азеф, если ты о таком слыхал, а ты, Дима, стратиг, да и то не архи…

— Кончайте базар-вокзал, — нахмурился Егор Елисеевич. — Сделаем так: наблюдение пусть идет своим чередом. А мы сегодня же вечером осмотрим памятники. На каком расстоянии от сторожки похоронен этот Твердохлебов?

Барабанов заглянул в дневник:

— Сто метров. И Батькин — тоже сто.

— Старшему благодарность за эту деталь, — сказал Егор Елисеевич. — А церковь на каком расстоянии от сторожки?

— Это и без дневника ясно… — Барабанов начал тереть лоб. — Там метров пятьдесят.

— Значит, — подхватил Егор Елисеевич, — берем план Ваганьковского кладбища и проводим окружность, центром которой является, сторожка. Радиус берем сто метров. В зоне будет сотни три надгробий… Если предположить, что весточки кладутся не на каждую могилу, а только на монументальные надгробия — число вероятных тайников сократится до сотни, а то и меньше, — Егор Елисеевич обвел подчиненных веселым взглядом. — Я так полагаю, что нам с вами это все — раз плюнуть!

…Солнце высветило пилоны кладбищенских ворот, на фоне темно-зеленой, уже набравшей летнюю силу листвы они смотрелись совсем белыми. Церковь, как и обычно в это время, окружала густая толпа, глазастый Еремин сразу же заметил сторожа — тот стоял среди прихожан и истово крестился.

— Вчерашний день ловим… — невесело обронил Еремин. — Да какая к черту наружка выявит его связи в такой толпе?

— Ты уже предлагал… — улыбнулся Барабанов. — У каждого памятника поставить пост наблюдения. Стратиг…

— А что, ребята, — вдруг спросил Егор Елисеевич, — вы никогда не думали, почему на кладбищах такая чертовски зеленая листва?

— Чего? — обалдело протянул Еремин. — Вы это про чего?

— Про листики, Дима, — уточнил Барабанов. — Так какие у тебя размышления на сей счет? Поделись!

— Да не знаю я! — отмахнулся было Еремин, но, поймав совсем уж насмешливый взгляд товарища, добавил: — Простее простого все. Из покойников деревья растут, а они — самое лучшее удобрение!

Егор Елисеевич покачал головой и улыбнулся.

— А ты, Петя?

— Не ко времени разговор, — сухо ответил Барабанов. — Однако причин много. Одну, сколь ни пошло звучит, стратиг назвал верно. А еще… — Он задумался. — Печальное место… Угнетающее. По простой справедливости должно же здесь быть хоть что-нибудь радостное?

— Верно мыслишь, — кивнул Егор Елисеевич. — Перед войной мне довелось побывать в Швейцарии, в городе Базеле. Времени, конечно, не было, но минутку я нашел и в музей заглянул. И вот одна картина оставила во мне такое сильное впечатление, что я ее до сих пор перед собой как наяву вижу… «Остров смерти» называется. А художник — Арнольд Беклин. Кладбище изображено. Загробный мир. И переправляет туда душу умершего на лодке сам Харон. И такие на этом острове зеленые кипарисы, такой они неописуемой красоты, что наверняка всем умершим в радость…

— Поповщина это… — без улыбки сказал Еремин. — Глупость… Этот ваш, как его там, художничек в угоду богатеям дурит людям головы, вот и вся недолга!

— Ты считаешь? — грустно спросил Егор Елисеевич. — Жаль, если так… Но не думаю. Это ведь не икона.

— А вы зачем в Базеле оказались? — с любопытством спросил Барабанов.

— Курьером ездил, — сказал Егор Елисеевич. — Оружие мы купили, так я деньги вез… Ну ладно, пошли работать:

— Может, в толпе потремся, — предложил Барабанов, — поможем бригаде?

— А это твое дело? — спросил Егор Елисеевич. — Ты не напортишь? Это не просто — глаза за объектом пялить. Нет уж… Они сами по себе, мы — сами по себе. Пошли.

Миновали церковь, сторож стоял на том же месте и крестился еще истовее, толпа пела «Спаси, господи, люди твоя…».

— А вот как они насчет царя споют? — приостановился Барабанов.