Приведен в исполнение... [Повести]

— Белые!!! — выкрикнул он что было сил, ударил выстрел, разрывная пуля вошла ему в переносицу…

Бандит выскочил на крышу. Внизу был залитый солнцем двор, пересекая его наискось, бежал Гришута, то и дело поправляя очки-консервы, которые сползали с лакированного козырька кепки и мешали целиться. Сорвать очки и бросить их вместе с кепкой Гришута почему-то не хотел или не мог — в подобном деле он оказался впервые и попал в полный зашор. Он давил на спусковой крючок своего «смит-вессона» и никак не мог взять в толк, почему не вскидывается курок и нет выстрелов. О том, что револьвер этой системы отродясь не был самовзводным, Гришута забыл начисто.

Из окон дачи тоже стреляли и тоже — неизвестно зачем: бандит из этих окон виден не был. Между тем он перебежал на Противоположный скат крыши и прыгнул вниз. Путь был свободен: с разбега зацепившись руками за гребень забора, он перемахнул его и исчез.

Когда Егор Елисеевич выбрался на крышу, все было кончено.

— Работнички… — он с горечью посмотрел на Барабанова. — Несусветная наша глупость, вот что я тебе скажу…

— Так ведь кто мог… — попытался возразить Барабанов, но Егор Елисеевич зло прервал его:

— Никто не мог! Никто! Это и есть профессиональная глупость! И до тех пор пока не сможем, — будем ходить битыми! Я тебя о чем на втором этаже спросил?

— Ну… Не трет ли что? — вспомнил Барабанов. — А что?

— А то, что на первом этаже — хлопья пыли, а на втором — ни соринки! Эх, вовремя бы внять… — Он яростно посмотрел на Барабанова: — Сбрей свои дурацкие усы к чертовой матери! Ты в них на кучера с похабной открытки похож! — Егор Елисеевич как-то совсем по-женски горестно всплеснул руками и добавил тихо: — Он же еще крикнул сверху, твой родственник, помнишь, «Пыль одна», — крикнул он, и мне бы, дураку, внять, увязать… Эх, незадача… И жалко его — слов нет!

— Чего уж теперь… — виновато произнес Барабанов. — Вперед умнее будем.

— Да уж ты, милок, постарайся поумней, а то советская власть не напасется работников, если мы их так вот по-глупому терять станем… Эх, ребята, ребята… Мальчишки вы с оружием в руках, и ничего более…

На крышу, отряхиваясь, выбрался Еремин, сказал, не скрывая радости:

— Три ящика консервов, водки — залейся, сахар, рыба копченая и пьяный вусмерть уркаган!

Это была удача, если после всего случившегося подобное слово вообще могло быть произнесено вслух. На ящиках с консервами и водкой, на мешках с вяленой рыбой и сахарным песком жирно чернел штамп пакгауза Ярославского вокзала. Около примитивно устроенного топчана валялись опорожненные бутылки и три грязных стакана, объеденные рыбные хребты были аккуратно завернуты в «Правду» месячной давности, на облезлой жардиньерке матово поблескивала серебряная стопка с дворянским гербом и монограммой.

— Ишь ты… — Егор Елисеевич щелкнул по стопке ногтем. — Последнее, что осталось, поди — берег…

— Дайте-ка… — Барабанов повернул находку к свету. — Я думаю — мы по этому гербу узнаем фамилию владельца. Чем черт не шутит?

— Веди к пьяному, — приказал Егор Елисеевич.

— Да вот он… — повернул голову Еремин. — Не просыпается, гад. Я пробовал.

Егор Елисеевич подошел к спящему, наклонился. В ноздри ударил тяжелый запах водочного перегара и копченой рыбы вперемешку с луком и табаком. Егор Елисеевич потянул носом и сморщился:

— Экая пакость… Обыщите его.

В боковом кармане пиджака сразу же обнаружили служебное удостоверение Дорохова, а в брючном — его браунинг.

— И вправду — удача… — тихо сказал Еремин. — Давайте я его разбужу.

— Нет, — покачал головой Егор Елисеевич. — Наденьте ему наручники и отнесите в машину. Ты, Еремин, останешься здесь с Петром. Смену пришлю завтра, в шесть утра. Быть начеку, ребята. Убитого тоже несите…

— А… зачем? — удавился Еремин. — Местный он.

— Мы завтра своих хороним, — объявил Егор Елисеевич. — Похороним и его. Потому — он тоже наш, как ни крути…

Гробы привезли на Ваганьково в полдень. Народу собралось много, с Гужона, из кузнечного пришли все — Бабанова помнили и любили. Секретарь ячейки водрузил на нос треснутое пенсне и хотел прочесть речь по бумажке, но передумал и бумажку порвал.

— Вася Бабанов был кузнецом, — сказал он негромко. — А это значит, что представлял он корень нашей рабочей профессии, и доказательством тому — многие мосты через реки, и перекрытия многих вокзалов, и великое множество других добрых дел, сотворенных добрыми Васиными руками… Когда Вася ушел в милицию, многие недоумевали и говорили: изменил Вася своему делу, подался на легкие харчи. Вот они, легкие харчи… Зарываем гроб с телом нашего товарища в сырую землю. Он погиб и всем доказал, что никогда не чурался самого трудного в жизни…

О Дорохове и Кузькине Егор Елисеевич сказал всего несколько слов. Много говорить почему-то не захотелось. Вспомнил бесконечные рассуждения Барабанова о поведении Кузькина перед смертью, подумал, что и впрямь гибель обоих оперативников была не самой геройской и кроме вполне естественной горечи оставила чувство раздражения и досады. Ну, еще продали бы свои жизни, как говорится, дорого. Поубивали бы в перестрелке пяток-другой бандитов, так ведь — нет! Трупы — только у нас! У тех — наглость, неизбывное нахальство и скотское торжество: что, выкусили, мусора? И памятник с золотыми буквами — преувеличение, мягко говоря… Не будет такого памятника, не до того теперь, и очень долго будет не до того. А когда вспомнят люди о долге своем — могилы затеряются, и пойдет по ним какой-нибудь четвертый слой умерших, никак не меньше…

Но почему-то с облегчением и даже умиротворением думал Егор Елисеевич о том, какие прекрасные и удивительные возникнут у далеких потомков проблемы, и о том, как воплотятся мечты Кампанеллы и Мора, и справедливый, возвышенный, нравственный мир забудет предшественников и их могилы, и это правильно…

— Мы погибаем для того, чтобы у них было будущее и возможность забыть… — Егор Елисеевич обвел взглядом лица собравшихся, все было как-то стерто, серо, ни горящих восторгом глаз, ни умилительных слез, ничего… — Ну так вот, будем гордиться этим, очень вас всех прошу…

Толпа разошлась, оставив на холмиках венки с алыми лентами, на которых золотели клятвы в неизбежности возмездия и неотвратимости мировой революции.

— Веди Тюкина, — приказал Барабанову Егор Елисеевич.

— Незаконно это, — непримиримо произнес Барабанов. — Превышение власти.

— Ну твоя-то печаль в чем? — холодно спросил Егор Елисеевич. — Критиков много. Ты мысль роди. Не можешь? Вот и веди и помалкивай. В тряпочку.

Барабанов скрылся в кустарнике и сразу же возвратился, ведя за кольцо наручника задержанного накануне бандита.

— Свободен, — кивнул Егор Елисеевич. — Я отсюда на трамвайчике доберусь.

Пожав плечами, Барабанов удалился. Тюкин прислонился к надгробному памятнику купца первой гильдии Авнюкова и молчал. Егор Елисеевич снял с него наручники и сунул в карман.

— Все речи слышал? — спросил он деловито.

— Без интереса, — отозвался бандит. — У вас — речи, у нас — дело. Не сговоримся…

— У тебя найдены документы и оружие товарища Дорохова. Следствия еще не было, но я и так знаю, что убил его и Кузькина ты. Раскаиваешься ли ты в содеянном и хочешь ли попросить прощения?

На лице Тюкина отразилось недоумение.

— Начальник… Ты в уме?

— Я обращаюсь к твоей совести, точнее — к ее остаткам. Расскажи все честно, помоги уничтожить банду. Тогда я первый буду просить трибунал о снисхождении. Может, еще и поживешь…

— Бабе своей пой, — вяло махнул рукой бандит. — Твой трибунал еще когда шлепнет, а я раскрой рот — свои через миг положат.

— Ничего. Мы тебя убережем. Слово.

— Все, начальник, поехали, меня кормить пора…

— Как знаешь… — равнодушно сказал Егор Елисеевич и вынул из кобуры кольт. — Повернись лицом к надгробию.

— На арапа берешь?

— Да зачем мне… — взвел курок Егор Елисеевич. — Как ни крути, в смерти ребят моя золотая доля. Совесть мучит, не могу больше работать. И ты верно сказал: трибунал — он еще когда тебе девять граммов отвесит… А я перед друзьями покойными очищусь и наказание за содеянное с чистой душой приму. Поворачивайся…

— Стреляй… — Бандит повернулся лицом к камню. — Думаешь, только вы непродажные такие? А я вас убивал и вперед убивать буду!

В кустарнике послышался шум, появился Еремин, он волок церковного сторожа, тот отчаянно упирался.

— Я за ним битый час наблюдаю, — отдышавшись, сказал Еремин. — Уж так прислушивался к вашей беседе, так прислушивался — уши выросли! — Еремин восхищенно улыбнулся. — А здорово оправдалось насчет кладбища! Факт, отсюда вся зараза идет. — Он ткнул сторожа в шею. — Как твоя фамилия? Выкладывай все!

— Без рук, — нахмурился Егор Елисеевич, но сторож неожиданно улыбнулся:

— Ничего, он не больно, а вот хвалит он вас рано…

— Ну тогда вы похвалите. Вон Тюкина. За стойкость, — предложил Егор Елисеевич.

— Не заслуживает. Знал, что я неподалеку.

— Откровенно.

— Так ведь дураков нет… Только поверьте, гражданин большевик, что с этой минуты ни у вас, ни в ЧК ни мытьем ни катаньем слова от меня не добьетесь. И от него тоже, — он повел головой в сторону Тюкина. — Фамилия же моя — Сушнев, если вам от этого прок…

— Ну почему же только от этого? — удивился Егор Елисеевич. — Вы же признались. Или я ослышался?

— Я вам вот что скажу… — насмешливо прищурился Сушнев. — Вы тупы и самонадеянны. И знаете почему? Да потому, что я битый час стараюсь осторожно и ненавязчиво внушить вам, что языки нам всем рано или поздно придется развязать. И вы эту мою наживку охотно глотаете. А теперь спросите меня — зачем я это делаю?

— Зачем же?

— А затем, — с торжеством подхватил Сушнев, — что пока вы в надежде — вы работать вполсилы будете. А для чего в полную, когда ответ на все вопросы под боком и вот-вот овеществится? Ну а мне только того и надо!

— Стадо быть, теперь этот вариант отпадает? Раз вы меня просветили?

— Так ведь я уже другой вариант осуществляю, — засмеялся Сушнев. — И уж его-то вы не разгадаете, потому что психологии не знаете и долго знать не будете… Вам с тюкиными — в самый раз, вам они по руке, а я… — он вздохнул и развел руками. — Уж не взыщите, не по зубам-с!

Задержанных увели. Егор Елисеевич в последний раз посмотрел на венки, цветы, холмики и зашагал к воротам кладбища. В середине аллеи его догнал Жгутиков.

— Как заведение? — равнодушно спросил Егор Елисеевич. Жгутиков был ему сейчас невыразимо противен, и поделать с этим он ничего не мог. И, наверное, поэтому он даже не рассердился за то, что в нарушение всех правил и инструкций тот так открыто подошел к нему.

— Что ему сделается… — пожал Жгутиков плечами. — Вася вот погиб… Это, скажу вам, названия не имеет! И ведь как обидно… Товарищ по заводу помер насильственной смертью, а ты не моги не то чтобы горсть земли на гроб бросить — близко подойти не смей! Справедливо?

— По отношению к трактирщику? — не удержался Егор Елисеевич. — Еще как справедливо!

— А к рабочему? — = прищурился Жгутиков. — Или вы забыли, что я тоже с Гужона кузнец…

— Был… — не смутился начмил. — Короче, у тебя есть что-нибудь?

— Ничего… Я Васю приходил проводить. В последний путь. А у вас хочу спросить… Вы что же, всерьез думаете, что я у вас капитал зарабатываю?

— Нет… Капитал ты зарабатываешь в своем трактире. А у меня… У меня ты индульгенцию зарабатываешь. На будущее. «Мало ли как оно повернется?» — думаешь ты.

— Да уж как бы ни повернулось… — Жгутиков уперся взглядом в Егора Елисеевича и добавил спокойно и отчужденно: — Ладно… До сегодняшнего дня — все так и было, вы правду сказали. А с сегодняшнего… — он выдержал паузу и закончил: — С сегодняшнего мне от вас ничего не надо. Даже спасиба. Вот так… Вы к воротам? Ну и ступайте. А мне в другую сторону… Обедать приходите, не забывайте.

…Прошло десять дней, дело не сдвинулось с мертвой точки. Арестованные молчали, и Егор Елисеевич утешал себя только тем, что новых ограблений и налетов пока не было. Судебный следователь допросил всех причастных к делу работников милиции и устроил им очную ставку с арестованными. Тюкин все отрицал, но против него было достаточно улик, Сушнев же только издевательски ухмылялся и повторял одну и ту же фразу: «Ничего я вам, уважаемые, не говорил, ни на кладбище, ни где еще… Слуховые расстройства у вас…» И сколь ни прискорбно это было Егору Елисеевичу, Сушнева пришлось освободить. Егор Елисеевич пытался спорить, утверждал, что рано или поздно доказательства найдет, но председатель трибунала сказал: «Материала у тебя нет. А невиновных мы в тюрьме держать не можем. Вот Тюкина будем судить немедленно! И приговор опубликуем в газете. Слишком много нареканий и жалоб на разгул бандитизма, и люди должны знать, что ситуацию мы контролируем и спуску врагам народа не даем!» Через три дня Тюкина расстреляли, и поскольку Егор Елисеевич ниточки к банде так от него и не получил — он пережил этот расстрел как свое личное и очень тяжелое поражение.

Струйку оптимизма влил Петя Барабанов. Он показал найденную на даче стопку с гербом своему соседу по коммунальной квартире — бывшему чиновнику департамента герольдии, и тот сразу определил, что герб этот принадлежал дворянскому роду Храмовых из Московской губернии и пожалован еще во времена Романовых.

— Проверь по адресному, — приказал Барабанову Егор Елисеевич. — Обо всех подозрительных — в смысле их касательства к нашему делу — сразу докладывай мне. Со сторожа глаз не спускать!

Работу Шавров искал каждый день. Вставал в шесть утра, брился, наскоро проглатывал кусок ржаного хлеба, запивая его стаканом горячей воды без сахара, и до позднего вечера обивал пороги учреждений и мастерских, заходил в конторы, однажды забрел на ипподром. Там заинтересовались, но работы раньше будущего года все равно не обещали.

И однажды утром Шавров понял, что дело его — табак. Он вышел из дома и в полном отчаянии, размышляя о том, что воровать или побираться он, конечно же, не станет, а уж к Татьяниному петиметру не обратится даже по приговору трибунала. До полудня он прошатался по Хитрову рынку, бездумно разглядывая котят и щенков, которыми здесь торговали в изобилии, потом перекусил в обжорке ситным с приваливающей колбасой и направился на Сухаревку посмотреть, чем торгуют в книжных рядах. Вспомнил, что об этих рядах с религиозным восторгом рассказывал еще покойный отец. У подножия замысловатой башни, которая почему-то напомнила Казанский вокзал, бурлил букинистический рай, здесь торговали всем — от порнографических открыток до старинных фамильных портретов. Кавалеры в елизаветинских париках и дамы с загадочными улыбками отвлекли Шаврова от горьких мыслей, он ушел в прошлое.

— Купите, — предложил продавец. — Нынче все перепуталось, а вернется законная власть — повесите.

— Законная власть не вернется никогда! — насмешливо произнес кто-то сзади, и, оглянувшись, Шавров увидел Певзнера. Невольно сделал шаг назад и спрятал руки за спину — на тот случай, если Певзнер захочет поздороваться. Но тот молчал, и Шавров, проклиная себя, заговорил:

— Здравствуйте, Семен Борисович… Какими судьбами в Москве?

— То есть как? — удивился Певзнер. — Я живу в Москве!

— Вы же говорили, что в Житомире?

— Я? — еще более удивился Певзнер. — Вам? Простите, где и когда? — И, не давая Шаврову открыть рта, обиженно добавил: — И потом — почему Семен Борисович? Я — Самуил Самуилович Лейхтенбергский, москвич и совслуж!

Голова у Шаврова пошла кругом. Он посмотрел на Лейхтенбергского диким взглядом и, расталкивая толпу, бросился в сторону.

— Сумасшедший! — крикнул ему в спину Лейхтенбергский. — От кого вы бежите? От судьбы не убежишь! Есть разговор.

Шавров обреченно оглянулся.

— Вот чудак! — Лейхтенбергский незлобиво пожал плечами и улыбнулся. — Красный конник, герой, без денег и без работы. Это же ужас!

— Вы не… Певзнер? — на всякий случай спросил Шавров.

— А вы не великий князь Михаил? Идите за мной.

— Куда?

— Тут рядом. Что такое НКПС — знаете?

— Наркомат пути?

— Работать у нас хотите?

— Кто меня возьмет…

— Вы имеете дело с Лейхтенбергским! Документы при себе?

Шавров кивнул.

— Почему вы решили, что я — конник?