Приведен в исполнение... [Повести]

— Да я сижу на этой дряни. И чтоб пары рыбок не поиметь?

— Слушай… — Шаврова затрясло. — Люди умирают. Дети… Этими двумя рыбками человека от голодной смерти спасти можно! — Он откинул полу шинели и сунул руку в карман. Пальцы мгновенно-привычно обхватили рубчатую рукоять револьвера — и сразу же бросило в жар стыда. Выпрямился, сплюнул, сказал с ненавистью: — Не мое это дело — к стенке ставить, но тобой займутся…

Кладовщик недоуменно пожал плечами:

— Ты с луны свалился, парень… Ты разуй глаза и посмотри окрест себя! Все воруют! Все тянут! Да таких, как я, в пример ставить надо! Я же пустяки беру, чепуховину, ну — рыбку-другую, ну консервы банку, ну — сахару полфунта-фунт. А другие-то пудами, пудами и в шампаньском купаются, в золоте, в соболях!

— И много ты таких знаешь?

— Знаю. Но не старый режим, чтоб сексотить. Меня не трогают, и я не трогаю.

— Слушай… — Шавров дружески толкнул его в плечо. — Ты на фронте был?

— А то…

— Ну вот… Я тебя как своего боевого товарища прошу: пойдем в милицию.

— Не-е… — замотал головой кладовщик. — Против моих убежденией. Не могу.

— Ладно. Тогда мне расскажи.

— А ты не поп, чтобы исповедь принимать.

— Послушай… — снова начал закипать Шавров. — Я ведь прошу, прошу, а потом и накостылять могу. Ты главное пойми: народ голодает, а его враги — от обжорства бешенствуют.

— Кабы враги… — вздохнул кладовщик. — А то ведь вполне уважаемые люди. При должностях.

Шавров не успел выяснить, что это за «люди». В открытые ворота въехал старенький грузовик и подрулил к платформе.

— Где здесь для Прохоровской? — высунулся из кабины человек, который сидел рядом с шофером.

— Здесь для Трехгорки! — крикнул Шавров. — Ищите дальше.

Человек удивленно посмотрел на Шаврова:

— Трехгорка и есть Прохоровская… — Он повернулся к шоферу: — Давай, Василий, начинай… — Протянул Шаврову несколько накладных, улыбнулся: — У нас вобла в ящиках, верно?

— Верно, — Шавров сравнил накладные с той, которую получил от Петракова. Записи были идентичны, номер совпадал. — Я из наркомата пути, — запоздало представился он. — Попрошу личные документы.

— Пожалуйста… — Экспедитор протянул сложенную вчетверо бумагу. Это было удостоверение с фотографией, отпечатанное на пишущей машинке и заверенное заведующим фабрикой и председателем фабкома. Подписи скрепляла четкая фиолетовая печать.

— Все верно… — Шавров вернул удостоверение и стал наблюдать, как споро и ловко грузят ящики. Он старался вспомнить… Что? Он не знал. Это было странное и мучительное состояние, словно нужно было прочитать на гимназическом экзамене известное, много раз слышанное стихотворение, но вот какое… Было похоже на болезненный сон, когда хочешь и не можешь проснуться…

— Я к тебе завтра зайду, — Шавров направился к воротам. — Ты подумай, ладно?

— А чего думать… — Кладовщик засопел и нахмурился. — У кого глаза разуты — тот и сам с усам. А так, вообще — чего не зайти. Заходи…

В воротах Шавров оглянулся. Экспедитор с Трехгорки усаживался в кабину. Был он толст, длиннополый плащ мешал, и экспедитор крутился, стараясь расправить полы так, чтобы они не мялись. Шавров всматривался, возникло ощущение, что этого человека он уже видел раньше, но так и не вспомнил, и постепенно тревожное чувство стало проходить, а когда подъехал трамвай и заскрежетал тормозами и с дуги сыпануло ослепительно-белыми искрами, успокоился совсем. Свободных мест было много, и он сел к окну и увидел площадь и небольшую очередь на стоянке легковых извозчиков. И сразу же всплыло в памяти удивленное лицо Петра: «А она может убить?»

— Может убить? — вслух повторил Шавров. — Так. Значит, с трамвайной дуги полетели искры, Петр испугался и… Нет… очередь… И это нет… Зуев?

Словно на белом экране увидел он черный лимузин и толстого человека в светлом габардиновом макинтоше. И Зуева, который произнес подобострастно: «Знакомьтесь, это мои новые друзья!» Вот оно: Анатолий Кузьмич. Толстяк. Экспедитор Трехгорной мануфактуры!

Трамвай затормозил, на остановке была толпа, началась давка.

Нужно было вернуться на пакгауз. Нужно, но бессмысленно. Анатолия Кузьмича и след простыл. А… кладовщик? Его темные намеки? Темные ли? Да нет же! Он явно давал понять, что знает, знает… Он впрямую намекал на этого Анатолия Кузьмича! Надо вернуться немедленно! Шавров начал пробираться к выходу. Когда подошел к передней площадке и попросил стоявшую впереди женщину посторониться, пассажир с газетой в руке повернулся к нему лицом и сладко зевнул. Теперь уже и вспоминать не пришлось: это был шофер бандитского автомобиля Зиновий, собственной персоной. И снова подумал Шавров, что Анатолия Кузьмича на пакгаузе наверняка нет, а Зиновий здесь, рядом, и его можно взять, что называется, голыми руками. Хотя зачем же голыми. Есть наган…

У Шаврова было дикое лицо, блуждающий взгляд. Старушка в черной шляпке с пером испуганно охнула и отодвинулась. Пробормотав «извините», Шавров вернулся в салон, соображая, что брать Зиновия теперь нельзя, он вооружен, наверняка откроет пальбу, что ему жизнь посторонних людей, если все равно стенка? Значит — выход один: проследить — куда пойдет, с кем встретится, а может быть, и разговор удастся услышать? «Ну что, Егор Елисеевич, сбываются ваши пророчества?» — пробормотал он себе под нос. О начмиле он вспомнил с каким-то особенным, теплым чувством. Словно об очень близком товарище. Или родственнике любимом. Вспомнил и удивился.

Между тем трамвай заскрежетал и замер. Зиновий аккуратно сложил газету, спрыгнул с подножки и неторопливо зашагал вдоль тротуара — спокойно, размеренно, не оглядываясь. Но вот странность, подумать бы о ней: пакгауз, Анатолий Кузьмич, спустя тридцать минут — Зиновий… Но нет, не до того, снова фронт, снова разведка и снова — ах, как хорошо, умно, неотразимо. Кошка, стелющаяся за птичкой. Даже себя не слышал — такой восторг — «Есть упо-е-ние в бо-ю и бездны мрачной на кра-ю…», подвиг, честь, слава, шашки вон…

Он суетился, привлекал внимание, и Зиновий все отлично видел.

Зажглись фонари, мелкий дождь торопил прохожих, пахло прибитой пылью. Зиновий оглянулся и исчез за угловым домом. Шавров повернул вслед за ним. На противоположной стороне улицы два ярких фонаря освещали стеклянную дверь и броскую вывеску: «Покушай у Епифана Жгутикова». Зиновия не было, но дверь еще скрипуче двигалась, и Шавров догадался, что бандит только что вошел в нее. С новой силой одолели сомнения: идти самому или бежать за подмогой? Над крышами соседних низкорослых домов чернел брандмауэр многоэтажного доходного, и Шавров подумал, что это рядом с МУРом и, стало быть, до Егора Елисеевича — рукой подать. И совсем уже некстати вспомнил, как окрестил эту громадину монстром. Нет, одному появляться в заведении нельзя. Там наверняка сообщники Зиновия, и что против них револьвер? Ну — убьешь кого-то, да ведь кого-то и спугнешь. А самое главное — навлечешь неприятности на Петра. Но тут же появилась мысль, что, наоборот, любое промедление грозит неприятностями, потому что преступники разбегутся и спрячут Петра так, что даже милиция не найдет во веки веков. И того хуже — могут убить, и только потому, что он, Шавров, не понадеялся на свои силы. Итак — сам, сам и еще раз — сам. А там видно будет… И опять не пришло ему в голову, что логика его рассуждений хлипка и в основе не трезвый и безошибочный расчет, а суетливая мельтешня…

Он вошел в трактир. В зале было полно народа, под потолком сизо стлался табачный дым, в углу на эстраде оркестр балалаечников наигрывал «Настеньку», у соседнего столика суетился Жгутиков, ему помогали двое половых. Заметив Шаврова, Жгутиков приветственно помахал рукой и крикнул:

— Сейчас к вашим услугам!

Поискав глазами свободное место, Шавров сел. Он вспомнил, как уважительно — при всех шутках и издержках — беседовал со Жгутиковым Егор Елисеевич, и подумал, что послать в милицию нужно именно трактирщика, потому что при таком решении и бандиты останутся под наблюдением, и подмога придет. Подскочил Жгутиков, зачастил, улыбаясь:

— Рады несказанно, помним вас, а как же, с таким человеком были-с, незабываемо, могу предложить натуральный бифштекс, а на закуску нынче идет полноценный залом-с!

— Жгутиков, — широко улыбаясь, начал Шавров, искренне полагая, что подобный манерой разговора он сумеет обмануть бандитов, — Жгутиков, тут такое дело… Сюда еврей вошел… Рыжий, голубоглазый, в веснушках…

— Говорите, говорите, — кивнул Жгутиков, — а я ваш заказ записывать стану… — Он и в самом деле вынул из-за уха карандашик и начал что-то строчить в книжечке.

— Это шофер бандитский, Зиновий… Ты беги к…

— Понял, — улыбнулся Жгутиков. — Бегу-с…

— Постой. Лучше по телефону.

— А вот этого нету-с… — виновато развел Жгутиков руками и умчался, крича на ходу: — Вася, Коля, пулей графин смирновской, залом и бэф-штекс в лучшем виде!

Шавров вздохнул и расслабился. По расчету времени выходило, что Егор Елисеевич со своими должен был появиться минут через десять. Представил себе, как поведут через зал арестованных бандитов, и на душе стало легко и спокойно.

— Любите селедочку? — вкрадчиво спросил кто-то из-за спины.

Шавров оглянулся, и у него засосало под ложечкой. К этой встрече он не был готов. Зиновий, бандиты — без лиц и фамилий — это он проиграл множество раз и не сомневался, что не только не растеряется, но, напротив, сразу же заявит себя и возьмет верх — сначала моральный, а потом и фактический. Но этого человека он никак не ожидал, потому что его появление ни в какую логику не укладывалось. В представлении Шаврова этот человек был преследуемым… Себя же в этом качестве Шавров никоим образом не полагал.

— И я ее люблю, — все так же вкрадчиво продолжал человек. Здравствуйте, Сергей Иванович, я вас сразу узнал. Какими судьбами?

— Да вот… Поужинать зашел, — сдерживая нервную дрожь, ответил Шавров. — Анатолий Кузьмич, если память не изменяет?

— Не изменяет, никак не изменяет, — весело подтвердил Анатолий Кузьмич. — А вот и Вася с Колей, давайте, братцы, ставьте селедочку, и мне — прибор, если, конечно, Сергей Иванович не возражает.

— Буду рад… — через силу улыбнулся Шавров, думая, что пока все складывается как нельзя лучше и теперь нужно только подольше занять бандита разговором, а там и помощь подоспеет. Ну а если что… Револьвер на месте.

Половые расставили приборы и закуску и, пожелав «господам-товарищам» наиприятнейшего аппетита, удалились. Анатолий Кузьмич разлил водку по рюмкам, оттопырив мизинчик, посмотрел свою на свет, сказал доброжелательно:

— За утоление всех наших печалей, Сергей Иванович. Впрочем, если у вас есть другой тост — милости прошу, я охотно присоединяюсь и в обиде на вас ни в коем случае не буду…

— Есть другой тост, — спокойно сказал Шавров. — Выпьем за упокой души гражданина Зуева, он… умер на моих глазах.

— Царствие небесное, — грустно улыбнулся Анатолий Кузьмич. — И вечная память, если не возражаете, — последнюю фразу он произнес твердо и жестко и посмотрел на Шаврова с такой непримиримой ненавистью, что у того пошел по спине холодок и рюмка в кончиках пальцев предательски дрогнула.

— А вот это — возражаю, — сузил он глаза. — Пьем за то, чтобы память о Зуеве… И всех иже с ним как можно скорее канула в Лету! — Он осушил рюмку одним глотком.

— В Лету… — повторил Анатолий Кузьмич. — Слова, слова… — Он вынул из кармана жилета массивные золотые часы. — Ну что ж, десять минут прошли… — щелкнув крышкой, он спрятал часы и поправил цепочку. — Что скажете?

— А что я, собственно, должен говорить?

— Да ведь вы этот срок — десять минут — давеча назначили себе в качестве контрольного времени, — удивился Анатолий Кузьмич. — И вот я констатирую, что время это истекло и никто не явился.

Шаврову стало страшно. Не много таких минут было в его жизни…

— А кто должен прийти? — сдерживаясь из последних сил, спросил он и тут же подумал, что вопрос этот не из лучших, потому что ответ, увы, слишком очевиден.

И Анатолий Кузьмич, словно читая его мысли, сказал:

— Милиция, кто же еще… — Он взглянул исподлобья: — Ну ладно, хватит… Идите за мной.

Шавров встал и сунул руку в карман, и тут же в спину ему уперлось дуло револьвера.

— Это я, Зиновий, — буднично сказал бандит за спиной. — Не хулиганьте, товарищ Шавров.

— Идемте, — повторил Анатолий Кузьмич. — И ничего не бойтесь. Убивать вас мы не собираемся, наоборот, — у нас есть очень выгодное предложение, и, если вы будете разумны, вся ваша дальнейшая жизнь осветится, как алмаз… — Взглянул исподлобья: — Да о мальчике, Пете, забывать не след, ведь доверился вам мальчик, и любит вас, и ждет…

— Куда идти?

— Здесь, рядом… — Анатолий Кузьмич пошел первым, показывая дорогу.

Вышли во двор, он был безлюден и тих, с трех сторон темнели глухие брандмауэры домов, с четвертой — стена с деревянными воротами, закрытыми наглухо.

— Что вы хотите? — дрогнувшим голосом спросил Шавров. Да, здесь был не фронт, здесь не было рубки на равных, здесь не наблюдали за тобой десятки глаз твоих товарищей по взводу. Перед ними не страшили ни смерть, ни пытки. Даже в контрразведке Врангеля, доведись в нее попасть. Потому что и на дыбе палача продолжается бой. А здесь…

Его размышления прервал Анатолий Кузьмич.

— Один неприятный момент… — с сожалением, почти оправдываясь, произнес он. — Я понимаю, позиций своих вы не сдаете и по-прежнему стремитесь выиграть время. И если это не прекратить — вас придется ликвидировать, а в этом печальном случае мы останемся без козырей — говорю открыто. И вот чтобы этого не случилось — благоволите взглянуть сюда… — Он взял Шаврова за руку и повел к извозчичьей пролетке, которая стояла посередине двора. Темным пятном надвинулся откинутый верх, похрапывала, пережевывая сено, лошадь, мешок был надет ей на морду. — Ближе, пожалуйста, это здесь.

Шавров ощутил несильный толчок в спину и оказался вплотную к сиденью. На нем развалился человек. Поза у него была самая обычная, поэтому в первый момент Шавров не понял, что от него хотят. И догадавшись, что Шавров недоумевает, Анатолий Кузьмич чиркнул спичкой. Это был Жгутиков. Белое лицо, стеклянные глаза, от уха до уха шел по горлу широкий багровый след.

— М-м-м… — отшатнулся Шавров. К горлу подступила дурнота, Зиновий поддержал за плечи, Анатолий Кузьмич горестно покачал головой.

— Такие дела… — произнес он виновато. — Вы сами нас вынудили…

Только теперь все случившееся предстало в истинном, страшном свете. В долю секунды вспомнил Шавров пакгауз и трамвай и понял с безнадежным отчаянием, что уже тогда проглотил бандитскую наживку и был в руках банды, еще не подозревая об этом. А теперь выхода нет… Чувство невероятного стыда охватило его. Герой войны, краснознаменец — и так оплошал. В гуще врангелевцев, у главного их штаба в Севастополе на Графской пристани — ничего не боялся, а здесь ладони все время мокрые… Он закрыл глаза, голоса Анатолия Кузьмича и Зиновия доходили словно из преисподней. Вдруг появился (откуда, Господи?) Певзнер, и ощущение надвигающегося возмездия стало явственным и неумолимым. «Ну-у, Сергей Иванович, вы как институтка, право (стекла пенсне сверкнули, как молнии Вотана)… Выпейте, это коньяк, вам станет легче…» Открыл глаза, Анатолий Кузьмич протягивал плоскую бутылочку.

Надо было решать. Шавров принял бутылочку левой рукой, а правую опустил в карман и яростно рванул револьвер. И как тогда, на Волге, рукоять револьвера послушно легла 6 ладонь. Резко щелкнул курок — раз, другой, третий…

— Осечка… — хмуро заметил Анатолий Кузьмич. — Опять осечка, и знаете почему? Да потому, что неудобные мы для вас противники, Сергей Иванович… Вы привыкли к открытости, честному бою. А мы — преступники, бандиты.

— Револьвер ваш я еще там, в зале, изъял, — объяснил Зиновий. — Барабан пустой, так что зря щелкали…

— Зря, — подтвердил Анатолий Кузьмич. — Но в то же время и не зря. Теперь вы окончательно поняли, что выход у вас один… — Он дружески потрепал Шаврова по плечу и добавил снисходительно: — С кем тягаетесь? Зиновий — первый в Белокаменной щипач… — И видя, что Шавров не понимает, объяснил: — Карманный вор, значит. Пойдемте в заведение, закончим разговор. — Он повернулся к Зиновию: — Отвези тело на Ваганьково. И аккуратненько положи на могилку товарища Дорохова… Чтоб Егор Елисеевич ни в чем не сомневался.

Он взял Шаврова под руку:

— Я, Сергей Иванович, человек бесхитростный… Я понимаю, на безрассудство вас толкнуло фронтовое воспитание, пропаганда красная, большевистская. Вы героем погибнуть захотели, вы так рассчитали, что этим своим геройством всю грязь с себя разом смоете.

— Нет на мне грязи! — не выдержал Шавров.

— Врете, есть! — убежденно произнес Анатолий Кузьмич. — И мы вам это очень легко докажем… — Он хмыкнул: — Жгутиков геройски смерть принял… Дали ему такую возможность. А вам — не дадим!

Шавров остановился. Выплыли из тьмы стеклянные глаза трактирщика, белое его лицо. Нет, так просто он им не дастся. Впереди целая ночь.

Вошли куда-то; видимо, это и было «заведение» — навстречу попадались взмыленные половые, в ноздри ударил пряный запах хорошо прожаренного мяса, Анатолий Кузьмич шумно потянул носом и, проглотив слюну, вздохнул:

— Однако болтовня болтовней, а натура своего требует… Как, Сергей Иванович, не откажетесь поужинать со мной? Помнится, вы к своей селедочке так и не притронулись? — Он легонько толкнул массивную дверь с ярко начищенной латунной ручкой, она послушно поползла, и, переступив порог вслед за Анатолием Кузьмичом, Шавров оказался в уютном кабинете, посередине которого стоял стол, накрытый на троих. Стены были задернуты шторами.

— Прошу садиться, — вполне светски произнес Анатолий Кузьмич, отодвигая стул и запихивая крахмальную салфетку за воротник. — Все распрекрасненько… — Он подвинул Шаврову серебряную миску с икрой, из которой торчала ложка. — Начинайте, прошу…

Водку из хрустального графина разлили молча.

— За нашу дружбу, — оттопырил мизинчик Анатолий Кузьмич. — Но если есть другие тосты — готов выслушать.

Шавров выпил и, зачерпнув ложкой икру, набил полный рот.

— Вкусно, — подтвердил Анатолий Кузьмич, но закусывать не стал. — До десятой не закусываю, — объяснил он. — А вы не стесняйтесь.

— А я и не стесняюсь, — нагло улыбнулся Шавров. — Семь бед, один ответ.

— Не новая, но глубоко верная мысль, — согласился Анатолий Кузьмич.

Дверь снова поползла, пропустив Зиновия. Он с порога подмигнул Шаврову, сказал доверительно:

— В лучшем виде. Доставил, положил… Позвольте присоединиться?

— Милости просим… — Анатолий Кузьмич бросил на Шаврова задумчивый взгляд. — Вот ведь какая картина вырисовывается… — Он посмотрел на часы. — Теперь — без трех минут полночь, а рассветает нынче рано, в четвертом часу алеет восток, и птички начинают разливаться. Каков же вывод из сей лирической сентенции?

Шавров старательно жевал, и, не дождавшись ответа, бандит продолжал:

— Простой вывод, Сергей Иванович… Самое позднее — в шесть утра Жгутикова найдут и пойдет шухер. Так что вы решайте — с нами вы или против, «про» или «контра», так сказать…

— Странная игра слов… — Шавров придвинул к себе заливное. — Если «контра», то не контра…

— А если не контра — Зиновий отвезет вас на Ваганьково. Так что же?