В поисках Индии. Великие географические открытия с древности до начала XVI века

«Нинья» в свою очередь, хотя и имела официальное название «Санта- Клара» в честь местной святой города Палое, приобрела свое расхожее и известное имя от фамилии ее владельца Хуана Ниньо. Капитаном «Ниньи» был замечательный мореход Висенте Янес Пинсон, которому еще предстояло прославить свое имя, ее первым офицером был сам владелец каравеллы Хуан Ниньо, а лоцманом Санчо де Гама. Помимо врача-хирурга и альгвасила на ней находились еще два младших офицера, 8 моряков-профессионалов и 6 мальчиков-помощников. На «Пинте» капитаном был брат Висенте Пинсона Мартин Алонсо, их третий брат Франсиско Пинсон шел первым офицером, лоцманом был Кристобаль Сармьенто, а ее владелец Кристобаль Кинтеро плыл в качестве моряка-профессионала. Вместе с врачом-хирургом, альгвасилом, двумя младшими офицерами, десятью матросами-профессионалами и 8 мальчиками-помощниками экипаж «Пинты» составлял 27 человек. Весь экипаж флотилии вместе с мальчиками-помощниками, таким образом, состоял из 90 человек Большинство из этих людей были набраны из Палоса и соседних с ним поселений юга Андалузии. Помимо самого Колумба среди команды были еще три иностранца: один португалец, один генуэзец и один венецианец За свою службу все члены команды получали месячное вознаграждение в соответствии со своей установленной категорией: мальчикам платили золотой эквивалент $ 4,6, морякам — $7, а младшим офицерам — $ 14.

Борта каравелл были раскрашены яркими красками, а корпус ниже ватерлинии был покрыт густым слоем дегтя, чтобы предохранить его от моллюсков и корабельных червей, которые со временем сильно разъедали его. На парусах каравелл красовались огромные кресты и геральдические знаки, на их главных мачтах трепетали королевские знамена Кастилии и Арагона, а на носовых мачтах было поднято знамя экспедиции, на белом поле которого размещался большой зеленый крест с короной на каждом из его плечей. Хотя экспедиция не имела военного характера, на бортах каждой из каравелл в целях защиты в непредвиденных обстоятельствах имелось легкое артиллерийское вооружение, но не было ни солдат, ни артиллеристов.

Подавляющее большинство членов экипажа трех каравелл оставляли родные берега Испании с тревожными чувствами и страхами перед опасностями столь дальнего плавания по неизвестному маршруту через бесконечные воды Атлантики, которая оставалась для них Морем Страха, населенного ужасными мифическими чудовищами и страшными явлениями. Не меньшие страхи за тех, кто отправлялся в это беспрецедентное плавание, испытывали и остававшиеся на берегу их родные, близкие, знакомые и даже простые любопытные, присутствовавшие при отплытии каравелл. По дошедшим до нашего времени записям по крайней мере двух из них по имени Алонсо Пардо и Гонсало Алонсо, все считали уходивших в тот день в море с Колумбом смельчаков, включая его самого, практически погибшими, которых уже никогда не сможет снова увидеть Кастилья.

Прекрасно зная душевное состояние огромного большинства своих спутников и понимая, какие сложные проблемы они могут ему создать во время плавания, Колумб, по его собственному признанию, сделанному в дневнике, с самого начала решил вести два бортовых журнала: в одном, по его словам, «чтобы люди не теряли мужества и не испытывали страх из-за чрезмерно длительного плавания», он будет записывать преуменьшенное пройденное расстояние, а в другом, личном, фиксировать подлинную картину путешествия. Сознавая огромное историческое значение своего первого путешествия через Атлантику, Адмирал заранее решил вести дневник, в котором он намеревался «каждый вечер записывать то, что произошло в течение дня, а днем то, что произошло за ночь». Конечно же, такая хроника была важна и для лучшего проведения самого плавания, и поэтому Колумб отмечает в том же дневнике, что «необходимо, чтобы я забыл о сне и много работал над ведением плавания». Такая поразительная приверженность своему делу и идее не могут не вызывать нашего восхищения великим генуэзцем и сегодня, свыше пятиста лет после совершения им его исторической экспедиции. Его ожидания, предвидения и предупредительные действия на этот счет оказались совсем не напрасными. Но пока каравеллы бодро двигались по уже проторенному маршруту к Канарским островам, такие проблемы не возникали.

Первые три дня плавания прошли совершенно спокойно, но в понедельник 6 августа капитан «Пинты» Мартин Алонсо Пинсон сообщил Адмиралу, что на его каравелле вышло из строя рулевое управление. Это сообщение вызвало большую тревогу среди экипажей и прежде всего у самого Колумба, который был не в состоянии оказать пострадавшему кораблю помощь, не подвергая опасности собственное судно. Благодаря мужеству ее капитана руль «Пинты» удалось немного подправить, и флотилия смогла продвигаться вперед. Однако уже на следующий день эта проблема возникла снова. «Пинта» плохо поддавалась управлению, а затем стала набирать воду. К этому времени флотилия уже приближалась к архипелагу Канарских островов, и Колумб принимает решение отправить «Пинту» для ремонта в Лас Пальмас, а две другие каравеллы поставить на якорь у самого западного из этих островов — Гомеры, где они пополнили запасы воды и продовольствия. Затем он сам направился на Лас Пальмас, чтобы лично проследить за починкой «Пинты», а после завершения этой работы 2 сентября все три корабля собрались вместе у Гомеры в порте Сан-Себастьян. Однако здесь им пришлось ждать отправления еще целых четыре дня, так как окружающие этот порт горы не пропускали столь нужный для выхода из него восточный ветер, из-за чего флотилия оказалась словно в ловушке. Ситуация благоприятно изменилась лишь 6 сентября, когда каравеллы в последний раз подняли якоря у знакомой территории. При выходе из порта со встречного судна Колумбу сообщили, что в море курсировали три португальских каравеллы, которые намеревались перехватить его флотилию. Возможно, что король Португалии испытывал чувство зависти в связи с тем, что Колумб совершал свое плавание на службе Испании, и поэтому хотел как-то помешать ему, однако этого не произошло. По причине слабого ветра корабли продвигались в океан несколько медленно, и поэтому днем 9 сентября они еще могли видеть высокий пик Тенерифе, но к вечеру и эта последняя точка земли скрылась за восточной стороной горизонта, оставив крошечный флот в неизведанных просторах бесконечного океана.

Именно этот столь значимый момент можно было считать началом первого подлинного океанского плавания по непроложенным морским путям — плавания, которое все считали невозможным. Ведь до сих пор не было ни одного плавания, которое бы продолжалось хотя бы десять дней без того, чтобы не видеть землю. Теперь перед маленькой океанской экспедицией из трех хрупких каравелл с 90 людьми на борту, оказавшимися со своими обременительными средневековыми страхами и предрассудками посреди Моря Страха, была только угнетающая неизвестность. Твердая уверенность и непоколебимая решимость всего лишь одного человека сейчас поддерживала в них зыбкую надежду на выживание и прокладывала их путь вперед.

Колумб, как будто он шел по хорошо знакомой ему дороге, берет прямой курс на запад, который стремится выдерживать с помощью компаса и довольно примитивных тогда астролябии и квадранта. Эти последние при качке корабля давали очень ненадежные показания. Поэтому для определения курса и места положения судна Адмирал прежде всего полагается на расчеты, связанные с направлением и скоростью движения, а также пройденным в пути временем. Направление движения определялось с помощью компаса. Измерение времени в отсутствие механических часов на борту осуществлялось с помощью песчаных часов, которые подвешивались на горизонтальной перекладине и переворачивались палубным мальчиком, когда песок из их верхней половины полностью пересыпался в нижнюю. Этот момент означал, что прошло полчаса и начинались новые полчаса. Дежурный по палубе офицер отмечал данный момент нанесением черты на специальной доске, а впоследствии переносил эти данные в бортовой журнал. Совокупность таких отметок позволяла устанавливать время суток, но подобный расчет времени приходилось регулярно и часто корректировать в солнечную погоду, когда по нахождению солнца в зените можно было установить время полдня на соответствующей широте и соответственно более точно пользоваться песочными часами. Для измерения скорости движения судна не существовало никаких приборов, что заставляло Адмирала или дежурного офицера просто прикидывать ее на глаз. Использование существовавших тогда упомянутых средств для установления курса и места положения корабля делали многие расчеты довольно приблизительными, что при дальних маршрутах приводило к немалым ошибкам. В этой связи интересно отметить, что заниженные расчеты пройденного расстояния, предназначенные Колумбом для успокоения его экипажей, в итоге оказались более верными, чем те, которые он считал реальными и предназначал лишь для собственной личной информации. Однако несмотря на все упомянутые сложности навигации, Колумб проявил совершенно удивительные способности мореплавателя, что постоянно отмечалось его современниками и мореходами последующих времен.

Начиная уже с 8 сентября, то есть всего два дня спустя после выхода из Сан- Себастьяна, Колумб выводит свой флот в полосу прекрасного попутного северо-восточного ветра, а затем и течения, идущего в том же направлении. Эти благоприятные условия сопутствовали ему в течение последующих целых десяти дней, что позволило каравеллам двигаться на запад с очень хорошей скоростью и пройти за это время около 1100 морских миль. Это было уже замечательным достижением Адмирала. Эти первые 10 дней плавания в неизведанных пространствах Атлантики были самыми приятными во всех отношениях для Колумба, его каравелл и их экипажей. Отмечая это благоденствие в своем дневнике, Адмирал говорит, что тогда и после этого их сопровождал постоянный умеренный бриз, так что каждое утро доставляло огромное удовольствие, и что не хватало только пения соловья, а погода была такой, как в апреле в Андалузии. 16 сентября путешественники стали видеть в воде многочисленные пучки очень зеленых морских водорослей, что некоторые сочли за близость к земле, но Колумб высказал мнение, что они могут быть недалеко от какого-нибудь острова, а материк должен лежать дальше по курсу. В последующие два дня количество водорослей значительно увеличилось, но они не мешали плаванию. Тогда же были замечены две птицы из породы олушей, которые в тропических широтах охотятся за рыбой.

18 сентября Мартин Алонсо Пинсон прокричал, что он увидел землю, и высказал претензию на получение обещанной по такому случаю королевской премии, но земля оказалась скоплением плотных облаков на горизонте — ошибка, которая неоднократно происходила в ходе этого плавания, как, впрочем, и в других морских путешествиях. Великолепный попутный ветер, который на радость всем спутникам продолжался 10 дней подряд, вдруг стал причиной нескрываемых волнений и даже беспокойства со стороны экипажей, увидевших в этом серьезное препятствие для возвращения обратно в Испанию. Но эти тревоги прошли, когда словно в ответ на них каравеллы вошли в зону переменных ветров и дождей, а затем оказались на целых 5 дней в почти безветренной полосе. В эти слишком спокойные дни команды даже рисковали купаться в море, переговаривались с борта на борт и передавали с каравеллы на каравеллу на веревках записки. Был еще один ложный сигнал об увиденной земле, который на этот раз побудил Адмирала и экипажи провести благодарственный молебен, но после этого возникло очередное разочарование — землей оказались гряды низких облаков...

Мы можем воспользоваться относительным бездействием на едва двигавшихся каравеллах и посмотреть, как на них складывалась каждодневная жизнь их команд. Сведениями на этот счет история обязана тем единственным записям, которые были сделаны в этой связи испанским чиновником Эухенио де Саласаром во время его плавания из Испании в Санто-Доминго в 1573 году. Именно этим источником пользовались многие авторы, касавшиеся данной темы в последующее время.

Жизнь на морских судах была очень строго регламентирована, подчиняясь служебным обязанностям каждого члена экипажа и тем очень стесненным физическим возможностям, которые давали корабли. Так, например, средняя по длине «Пинта» имела всего 69 футов (около 23 метров) в длину и примерно 24 фута (около 8 метров) в ширину при 27 человек экипажа. Как и на других каравеллах той эпохи, у нее была всего лишь одна открытая палуба, которая через открывающиеся люки сообщалась непосредственно с трюмом. Именно нижняя палуба пространства трюма была тем главным местом, где размещались грузы и запасы, а в штормовую погоду оно служило и туалетом. Здесь находились бочки с питьевой водой и вином, запасы продовольствия, дрова, запасные паруса и парусной холст, балласт, а в зависимости от обстоятельств также пушки, оружие, порох и боеприпасы.

На корме главной палубы на определенном возвышении располагалась каюта капитана, а в ее носовой части находилось всего несколько кают для самого высшего командного состава. Рядом с входом в капитанскую каюту стоял руль управления кораблем, а около него по центру был один из люков, около которого закреплялась бочка с водой. По бортам палубы от места рулевого находились крепко зафиксированные ящики для личных вещей членов команды, в первую очередь офицеров. Затем по центру были расположены еще один большой или два меньшего размера закрывающихся люка для загрузки груза, а по бортам хранилось несколько деревянных ведер. Слева по борту у носовых кают на плотной песочной подушке рядом с ведром воды стояла переносная кухня с металлическим колпаком, которую испанцы называли очагом. Здесь же с палубы поднимались закрепленные основаниями в трюме три корабельных мачты.

Остававшееся остальное пространство главной палубы предназначалось для работы и некоторого отдыха экипажа. Спальных мест для основного состава команд, кроме упомянутых кают для капитана и высших офицеров, не было. Эти люди спали там, где находили для себя наиболее подходящее место в трюме или в укромных уголках открытой палубы прямо на деревянных досках, стараясь найти какое-нибудь закрепление от качки. Нередко устроившихся на отдых людей на главной палубе щедро обкатывали поднявшиеся волны. Никто из них не раздевался, оставаясь все время в теплой шерстяной одежде, которая окутывала их от шеи до ступней ног и которую по традициям того времени они должны были носить всегда, несмотря на тропическую жару и влажность южных широт. Вот почему измученные своими жаркими одеждами экипажи пользовались каждой возникавшей возможностью купаться или обливаться морской водой из ведер прямо на палубе.

Весь распорядок дня каждого члена команды строился на основе вахтенного дежурства. Все члены экипажа разделялись на две вахты, каждая из которых работала в течение четырех часов, после чего ее меняла другая. Первую вечернюю вахту от захода солнца до полуночи возглавлял капитан судна, а заступавшую в этот час вахту возглавлял лоцман, который должен был наблюдать за навигационными звездами в ночное время, когда они были наиболее яркими. Следующую за этой вахту возглавлял заместитель первого офицера судна, а ответственность за утреннюю и послеобеденную вахты несли соответственно первый офицер и его заместитель. Таким образом, вся дневная работа на корабле, связанная с поднятием или опущением парусов, мытьем, чисткой, уходом и ремонтом, проходила под наблюдением профессиональных морских офицеров.

Основным питанием членов команды было соленое мясо, а в праздничные дни они получали соленую рыбу или сыр. Вместе с ними давались также рис, галеты, соленая мука, овощи, чеснок, миндальные орехи и изюм, а также питьевая вода или вино. Однако во время дальних плаваний продовольственные запасы зачастую истощались или портились, что приводило к сокращению рациона и, как следствие этого, к возникновению опасной цинги и самого настоящего голода. Повара-кока тогда на кораблях не было, а приготовление пищи на переносной плите, что делалось только в подходящую погоду, поручалось кому-то из моряков-стажеров в каждой вахте. Приду для капитана и высшим чинам готовили их личные пажи. В хорошую погоду общественными туалетами для команды служили подвешенные на перилах носа и кормы специальные открытые сиденья, всегда остававшиеся объектом не совсем чистых шуток и рассказов моряков.

На испанских и португальских судах религиозные церемонии и молебны были неотъемлемой частью корабельной жизни. Каждодневную официальную службу вели сами капитаны или, если таковые были, капелланы. В целом жизнь на каравеллах даже в благоприятную погоду была жесткой и трудной, а в плохую она становилась зачастую просто опасной. В ту эпоху из всех кораблей, отправлявшихся в море, только около половины приходили в порт назначения...

Штилевое безветрие продолжалось пять долгих дней, за которые корабли проделали всего 234 мили. 26 сентября появился небольшой ветерок, слегка подгонявший каравеллы на запад до 1 октября, что позволило им продвинуться лишь еще на 382 мили. За это время команды неоднократно видели земных птиц, а однажды им даже удалось поймать одну из них рукой. В ходе третьей недели плавания с запада появилось такое количество морских водорослей, что, как отметил в своем дневнике Адмирал, «море, казалось, могло от них задохнуться». Попадались также отдельные ветки деревьев и цветов, которые вместе с другими признаками говорили о присутствии где-то земли. В этой связи Колумб записал в дневнике, что ему было известно о нахождении в этих краях островов, но он не хотел терять время на их поиски, поскольку его первой задачей было дойти до Индий, и поэтому он продолжал сохранять установленный курс

К этому времени плавание продолжалось уже целых три недели, но земли так и не было. Безветрие сильно сдерживало продвижение кораблей, и экипажи начали высказывать свое волнение, беспокойство, а затем и недовольство. Даже берега далеких от Испании Канарских островов уходили все дальше и дальше на восток, а впереди их по-прежнему ждала угнетающая моральный дух неизвестность. Сколько же еще времени все это может продолжаться? Такой настрой содействовал раздуванию мелких обид в ссоры, ссоры превращались в драки и не только между отдельными членами команды, но и между составлявшимися вокруг них группами, что то и дело требовало вмешательства со стороны альгвасила, которому приходилось их усмирять и разводить. К счастью для всех, в первый день октября ветер усилился и пошел сильный дождь, пополнивший убывавшие запасы питьевой воды. За последующие пять дней каравеллы прошли уже более 700 миль. Настроение экипажей заметно улучшилось, а драки и роптание прекратились.

6 октября Колумб записывает в дневнике, что он продолжает курс на запад. Вечером этого дня Мартин Алонсо Пинсон сообщил, что видел большие стаи птиц, пролетавших с северо-востока на юго-запад, и что поэтому надо сменить курс на юг-запад к западу, а затем прокричал... Сипанго! Адмирал решил, что Мартин Пинсон хотел этим сказать, что, согласно их подсчетам, они миновали Японию и поэтому нужно было сменить направление, чтобы или вернуться к ней, или двигаться в ту же сторону к Китаю. Пинсон после этого пошел по предложенному курсу, а недоумевавший Колумб считал необходимым продолжать идти на запад. Но на следующий день снова были замечены большие стаи птиц, летевших на юго-запад. Получив это новое подтверждение нахождения земли в том направлении, Колумб, знавший, что португальцы не раз открывали земли именно по полетам птиц, принимает решение сменить курс по предложению Мартина Пинсона.

8 октября все каравеллы шли по курсу запад-юг-запад и благодаря спокойному морю и попутному ветру быстро продвигались вперед. «Надо благодарить Бога за то, что бризы здесь были нежнее, чем апрельский ветер в Севилье», — комментирует эту необыкновенную погоду Адмирал в своем дневнике, — «так что находиться в них было одно удовольствие: они были насыщены сладкими запахами». Запахи, конечно же, доходили от недалекой где-то земли. О ее близком присутствии свидетельствовали также совсем свежие зеленые листья в воде и многочисленные наземные птицы, среди которых были и знакомые им всем утки, летевшие на юго-запад. Утром следующего дня, учитывая изменение ветра, Адмирал скорректировал курс на юго-запад. Всю наступившую ночь при свете яркой луны экипажи наблюдали большие стаи птиц, направлявшихся в том же направлении. Но где же была столь долгожданная земля? Сколько еще можно было испытывать истощенное терпение обеспокоенных невероятно длительным плаванием людей? Когда же прекратится для них такая невыносимая душевная пытка?

После нескольких последних пережитых разочарований по поводу ложных обнаружений земли экипажи стали все громче и с нарастающим недовольством обсуждать эти и подобные им вопросы, требуя определенных ответов от своих офицеров. Как описывает эти настроения команд сын Колумба Фердинанд, «их желание и стремление увидеть землю были настолько велики, что они потеряли всякую веру в ее признаки и подозревали, что острова остались где-то сзади по обе стороны от их пути, а они прошли между ними, не заметив их». Ведь даже согласно заниженным сведениям о пройденном пути, которые были достоянием экипажей, было совершенно очевидно, что плавание на запад продолжалось гораздо дальше, чал было предусмотрено расчетами Колумба! На каравеллах назревал бунт.

10 октября Адмирал записывает в своем дневнике, что в этот день «люди выразили жалобу, что плавание продолжалось слишком долго и они больше не могут это выносить». Колумб сообщает также, что попытался всячески успокоить и заверить их в успехе, вселяя в них надежду на обретение больших выгод, которые ожидали их впереди. Но одновременно он совершенно твердо заявил им, что их жалобы были напрасными, поскольку он шел в Индии и должен был продолжать этот курс до тех пор, пока с Божьей помощью он их не обнаружит. Какой твердостью духа и непоколебимой решимостью должен был обладать этот великий мореплаватель, чтобы в неизвестных водах океана перед лицом готового к взрыву бунта продолжать отстаивать свою идею! Офицеры каравелл еще накануне обсуждали такие же собственные волнения с Адмиралом, и он обещал им, что, если земля не будет обнаружена через три дня, он будет готов повернуть флотилию обратно. Оставшись практически один в стремлении продолжать плавание перед лицом жесткого сопротивления экипажей, Колумб был вынужден маневрировать между командирами и остальным составом, чтобы хотя бы на какое-то время продлить продвижение вперед к своей заветной цели.

Драма проведения экспедиции стала приближаться к решающему кульминационному моменту в условиях нервного перенапряжения всех ее участников. 11 октября впервые за все путешествие, а оно, даже если считать после Канарских островов, продолжалось уже более целого месяца, сильно взволновалось море, еще выше поднимая уже предельную тревогу команд. В тот же день люди на «Пинте» увидели в воде ствол зеленого тростника и палку, а затем выловили другую палку, которая, казалось, была обработана рукой человека. На «Нинье» тоже заметили земную растительность и еще одну палку. При этих новых свидетельствах близости земли люди на каравеллах испытали душевное облегчение и некоторую радость. Несмотря на волнение моря, каравеллы делали около 12 миль в час После захода солнца Адмирал вновь скорректировал курс на запад.

Около 10 часов вечера, стоя на кормовом возвышении, Колумб увидел на горизонте свет. Однако эта вспышка была довольно неясной, чтобы утверждать, что она произошла на земле. Чтобы подтвердить увиденное, Адмирал пригласил служителя королевского двора Перо Гутьерреса последить за тем местом, откуда будто бы промелькнул свет. Через некоторое время Гутьеррес в свою очередь тоже увидел световую вспышку, после чего капитан решил попросить продолжить наблюдение за светом королевского контролера Родриго Санчеса, но тот со своего места на палубе ничего разглядеть не мог. Однако после этого с борта «Санта-Марии» в темноте тропической ночи снова увидели вспышку света, похожую на свет поднятой и опущенной восковой свечи. Лишь немногие, находясь в состоянии нервного перевозбуждения, сочли этот свет признаком земли, но Колумб с уверенностью высказывает мнение, что земля теперь совсем близко, и отдает распоряжение вести тщательное наблюдение с носового возвышения каравеллы. При этом он обещает, что тот, кто первым скажет, что он видит землю, помимо королевской награды в 10 000 пожизненных годовых мараведи получит от него дорогой шелковый камзол. Люди на всех каравеллах испытывают большой радостный подъем и возбуждение.

Несмотря на взбудораженное волнами море воспрянувшие многообещающими ожиданиями команды спешат, соревнуясь друг с другом, вырваться вперед, чтобы оказаться первыми в обнаружении столь давно ускользавшей от них земли и получить к тому же огромное вознаграждение. Теперь все они были охвачены лихорадочным волнением перед наступлением величайшего исторического события. Самая быстроходная «Пинта» со всегда рвущимся вперед честолюбивым и смелым капитаном Мартином Алонсо Пинсоном оставляет в этой гонке своих парусных спутниц позади. Четыре часа спустя дозорный Родриго де Триана со своего наблюдательного гнезда замечает что-то похожее на освещенную лунным светом белую скалу и радостным криком сообщает всей команде «ЗЕМЛЯ! ЗЕМЛЯ!» Услышав этот столь долгожданный возглас, нетерпеливый Мартин Алонсо тут же бросается проверить услышанное сообщение и, убедившись в его верности, условленным выстрелом оповещает две другие каравеллы о совершенном наконец историческом открытии. Это произошло в 2 часа утра в пятницу 12 октября 1492 года — день, который изменил всю последующую судьбу человечества.

Чтобы дать возможность двум другим каравеллам подойти к нему, Мартин Пинсон опускает паруса «Пинты» и, когда «Санта-Мария» оказалась рядом с ней, он услышал через шум моря и ветра радостно взволнованный крик Колумба, который, теперь тоже увидев землю, сообщает ему, что он получает за сделанное открытие дополнительную премию в 5000 мараведи! Да, на сей раз это действительно была земля, смотревшая на них в лунном свете низкими сероватыми скалами с расстояния около двух совсем коротких лиг! Пока осчастливленные этим видением спутники не знают, в какую землю они попали, есть ли на ней люди или, может быть, это всего лишь необитаемый остров, а может быть, это и есть та самая заветная и богатая Индия, ради которой они отправились в эту невероятную опасную авантюру более 70 дней назад?! Как сильно хотелось верить именно в это последнее предположение, которое обещало им всем богатство, славу и счастье!

Но сейчас, оказавшись перед пока неведомыми голыми скалами и испытывая переполнявшую их радость просто от встречи с долгожданной землей, они должны были действовать с большой осторожностью, чтобы не допустить превращения этой огромной радости в трагедию крушения на этих многообещающих, а в то утро подветренных и потому опасных для кораблей берегах. Адмирал отдает распоряжение опустить паруса, кроме паруса на главной мачте, и оставаться в бдительном дрейфе до наступления рассвета. Когда поднялась заря, не ложившиеся в эту ночь спать команды снова подняли все паруса и, переживая несказанное волнение перед предстоявшей высадкой на землю, которую они ждали в течение долгих 40 дней, стали приближаться к открывавшему постепенно свои очертания острову. Они вскоре увидели, что на их пути возникла целая цепочка рифов, и в поисках прохода они обогнули их с южной стороны и обнаружили его на западном берегу около полудня. Приближаясь к берегу, они тут же увидели на нем целую толпу голых мужчин, женщин и детей, которые с чувствами невероятного удивления и страха следили за парящими по воде и приближающимися к ним белокрылыми чудовищами. Каравеллы гладко прошли в мелкую бухту острова и бросили якоря. Теперь наступил еще один очередной исторический момент этой великой эпопеи — первой высадки европейцев на вновь открытую землю.

Как только с каравелл стали спускать лодки для высадки на берег, все толпившиеся на нем местные жители мгновенно в великом страхе исчезли в подступавшем к морю густом и очень зеленом большом лесу. Процедура высадки и вся береговая церемония вступления на вновь открытую землю была заранее разработана и зафиксирована в специальном протоколе. Сам Адмирал вместе с Мартином Алонсо и Висенте Янесом Пинсоном отправился на берег на охраняемой большой лодке. Над Колумбом развевался королевский стяг, а у каждого из братьев Пинсонов было по одному знамени Зеленого Креста — флагу экспедиции, который находился на всех каравеллах. На одной стороне такого креста была изображена буква «F» (для Фердинанда), а на другой «Y» (для Изабеллы) вместе с подвешенными над ними коронами, соответствующими их личным королевствам. Выйдя из лодки на ослепительно яркий песок из белого коралла, Адмирал пригласил двух других капитанов, секретаря всей флотилии Родриго де Эскобедо, королевского контролера Родриго Санчеса и всех других, кто высадился с ним на берег, быть свидетелями и очевидцами того, как он в их присутствии вступает во владение островом от имени его суверенов короля и королевы.

Затем Колумб зачитал предусмотренное для таких случаев торжественное заявление, после чего, опустившись на колени, он произнес благодарственную молитву Всевышнему за безмерную милость по приведению его к этой земле, обнял ее со слезами несказуемой радости и после этого, взволнованный и растроганный состоявшимся невероятным и во истину выстраданным им достижением, поднялся на ноги. Обращаясь к собравшимся около него спутникам, он торжественно дал вновь открытому острову звонкое богоугодное имя — Сан-Сальвадор, то есть Святой Спаситель. Как они вскоре узнали, сами жители острова называли его собственным экзотичным именем Гуанарани. Будучи совершенно уверен, что он достиг окраинной земли Индии, Колумб соответственно назвал его обитателей «indios». Именно под этим именем в их специфических вариантах они впоследствии вошли во все европейские языки, а само имя стало общим названием для обитателей всего американского континента

Между тем переименованные в индейцев тайно—жители этого острова — с большим опасением, тревогой и любопытством наблюдали за происходившей на их родном берегу совершенно непонятной для них церемонией из ближайших лесных зарослей. Не обнаружив каких-либо враждебных проявлений со стороны белых пришельцев, облаченных в странные одежды, индейцы-таино стали осторожно и робко выходить из своего лесного укрытия, а затем, поборов страх в пользу любопытства, высыпали на берег и вступили с ними в общение. Как оказалось, профессиональные услуги привезенного из Испании переводчика Луиса Торреса с его арабским и ивритом были совершенно неприменимы: обитатели острова говорили на одном из диалектов распространенного на Карибских островах языка из группы аравак, и поэтому всякое общение с ними могло тогда происходить только на всеобщем языке жестов. Как для европейцев, так и для индейцев с этого эпохального момента началась новая эра жизни.

Колумб прекрасно сознавал огромную важность установления дружественных отношений с местными жителями для любых будущих планов и поэтому с первого шага общения с ними стремился расположить их к себе. «Для того чтобы вызвать в них к нам чувство дружбы, поскольку я знал, что это люди, которых следует спасти и обратить в нашу святую веру любовью, а не силой, — записывает он в этой связи в своем дневнике в первый же день пребывания на острове, — я начал раздавать им красные колпаки и стеклянные бусы, которые они вешали себе на шею, да и много всяких других недорогих безделушек. Они были этим превелико обрадованы и настолько стали нашими большими друзьями, что этим было невозможно не восхищаться».

Адмирал и его спутники были просто потрясены открытостью, дружелюбием и гостеприимством тайно, которые были готовы отдать пришельцам буквально все, что у них было, задаривая их разноцветными попугаями, клубками хлопковых ниток, копьями и всем, чем они располагали за получаемые европейские безделушки. Иного у них просто ничего не было. Кроме нескольких продовольственных культур в виде незнакомой европейцам кукурузы и ряда съедобных корнеплодов эти индейцы больше ничего не выращивали, а их ремесла ограничивались изготовлением хлопковых нитей и глиняных сосудов. Испанцы единодушно отмечали удивительную физическую стройность и красоту тайно, поражающую простоту их нравов, их общий здоровый и невинный образ жизни как настоящих детей природы.

Колумб оставался на этом острове два дня, стараясь увидеть и установить его достоинства для пользы испанцев. Он обнаружил на нем несколько озер, большой и плотный лесной покров, много незнакомых птиц и удобные бухты для парусников. Однако ему и его спутникам не удалось найти на нем то, что их интересовало в первую очередь — золото, серебро и восточные пряности. На некоторых обитателях испанцы заметили небольшие продетые через нос подвески из необработанного золота, но на их расспросы, откуда индейцы их получили, те указывали жестами на юг от острова, давая понять, что там его имеется будто бы много. Они также жестами объясняли, что по соседству с ними и дальше находилось великое множество других островов, с некоторых из которых на них совершали нападения другие племена. Исходя из своих карт, Колумб решил, что это должны быть острова, расположенные к югу от Японии, и поэтому должны привести его поиски или к самой Японии или к Китаю. Стремясь приблизиться к главной цели своего путешествия, Адмирал попрощался с дружелюбными тайно и продолжил плавание, взяв с собой шесть местных жителей в качестве гидов, рассчитывая при этом обучить их испанскому языку, а впоследствии привезти в Испанию для показа королеве и королю вместе с экзотическими дарами местной природы, которые он старательно начал коллекционировать.

В тот же самый день Колумб, идя в юго-западном направлении, открывает еще один остров, которому дает название Санта-Мария-де-Консепсьон. Этот остров оказался тоже небольшим и красивым с богатой тропической растительностью и тоже с очень приветливыми обитателями, с которыми произошли такие же встречи и обмены всякой мелочью, как и на Сан-Сальвадоре. В последующие 12 дней флотилия Колумба продолжает исследования как более крупных, так и ряда из многочисленных мелких островов. Первому и самому протяженному из них он дает название Фернандина в честь короля, а следующий за ним и более маленький он называет по имени королевы Изабеллой. Посещение этих новых островов повторяет пребывание на Сан-Сальвадоре. За эти дни испанцы познакомились с местным изобретением, которое на языке тайно называлось «hamaca» и в его немного отличающихся вариантах обогатило быт и языки мира как гамак. Среди новых представителей флоры и фауны путешественники обнаружили дерево, которое затем стало хорошим материалом для получения красильного вещества. Однако столь вожделенных богатств из золота и драгоценных камней или специй им встретить не удалось. Но сопровождавшие испанцев бодрые гиды с Сан-Сальвадора продолжали обнадеживать исполнение их желаний на этот счет настойчивыми утверждениями, что они смогут найти много золота на более южных островах.

В воскресенье 21 октября Колумб заносит по данному поводу следующую запись, которая в различных словесных формулировках впоследствии будет неоднократно повторять ее основную идею о поисках золота на основании утверждений индейцев: «После этого я собираюсь отправиться на другой очень большой остров, который в соответствии со знаками сопровождающих меня индейцев должен быть Сипанго. Они называют его "Колба"... За этим островом находится еще другой, который они называют "Бофио" и который, по их словам, тоже очень большой... и в зависимости от того, сколько золота и специй я найду, решу, что делать». Продолжая не сомневаться в том, что он находится рядом с Китаем, Колумб добавляет, как он будет это делать многократно и потом, что «я по-прежнему решительно хочу перейти на континент и к городу Кисай, чтобы передать письма Ваших Высочеств Великому Хану, попросить у него ответ на них и с ним вернуться обратно».

Надо отметить, что со дня высадки на Сан-Сальвадор записи в дневнике Адмирала становятся гораздо более пространными и нередко адресуются королям Испании, как и в вышеприведенной цитате, словно с этого момента он начинает его вести не для себя, а для своих суверенов. Такое изменение характера его дневника является совершенно логичным. Оказавшись на открытой им новой земле, Колумб, будучи человеком удивительно любознательным, восторженным и тщательным, испытывал на себе целый поток совершенно новых впечатлений от увиденного и услышанного в неведомых европейцам до тех пор краях. Ему, естественно, не только хотелось как можно больше увидеть и узнать о всем том, что там было, но и до самых больших подробностей рассказать обо всем этом прежде всего своим королям и, конечно, всей Европе. При этом, как человек очень деловой, он стремился создать у своих суверенов самое выгодное впечатление о новых землях, в первую очередь с точки зрения их коммерческой полезности для Испании. А поскольку испанских королей больше всего интересовали драгоценности и пряности Индий, что и было главной целью всей экспедиции, Колумб теперь старался в своих записях всегда подчеркивать эту тему, то и дело рассказывая о своих постоянных поисках именно этих богатств. Второй важной сквозной темой государственного значения для его католических королей было спасение душ безбожных, по мнению Адмирала, обитателей открытых им земель, путем их обращения в святую римскую веру. Вот почему в своих записях он неустанно подчеркивает мягкий и податливый характер индейцев, которые, по его словам, были полностью готовы к такому обращению, тем более что они считали испанцев людьми, пришедшими на землю с неба

В желании создать наиболее полную и привлекательную картину открытых им краев Колумб подробно рассказывает о невиданно щедрой и богатой природе, о красоте несуществующих в Европе местных деревьев, кустов и цветов, об экзотических фруктах и птицах, о необыкновенных вечнозеленых лесах и всегда теплом море, о великолепных бухтах и горах, прозрачных реках и ручьях, об уникальных восходах солнца и его закатах. Он щедро делится своими наблюдениями об образе жизни, нравах, обычаях, традициях, быте, домах, поселениях, оружии, домашней утвари, физическом облике и ремеслах жителей новых земель, стремясь не упустить никаких интересных или курьезных подробностей. Он сообщает о каждом новом острове, реке, бухте, мысе, вершине горы и о каждой другой увиденной им примечательности и о тех новых испанских названиях, которыми он их наделяет. Очень нередко этой цели служит, по тогдашнему обычаю, церковный календарь с днями католических святых. Немало из этих названий сохранилось до нашего времени. Можно без преувеличения сказать, что дневниковые записи Колумба заключают в себе целую энциклопедию сведений по открытым им тогда землям. В этом смысле великий мореплаватель и первооткрыватель является, пожалуй, счастливым исключением из большинства тех, кто последовал за ним в ту захватывающую эпоху географических открытий и освоения новых краев... Разве можно при этом не удивляться тому замечательному дару, которым был награжден этот уникальный человек и в этом отношении!

В соответствии со своим объявленным намерением направиться на большой остров Колба, где индейцы обещали ему много золота, высокие парусные корабли Великого Хана, богатое королевство в его центре с огромной столицей и всякие прочие соблазнительные вещи, Адмирал прибыл туда 18 октября и сразу же вошел в прекрасную гавань. Индейское название острова «Колба» в испанском произношении довольно быстро превратилось в «Куба» и на страницах своего дневника Колумб очень быстро переходит на этот испанизированный вариант, хотя он и переименовал его в «Хуану» в честь наследного принца Хуана, но это последнее так и не закрепилось, а остров стал известен как Куба. Как выяснилось впоследствии, каравеллы оказались тогда в восточной части северного кубинского побережья.

Следуя своей обычной практике, Адмирал внимательно обследовал близлежащие районы вдоль берега. Будучи натурой восторженной и остро воспринимающей красоты природы, наряду с постоянными практическими действиями по выполнению своей главной миссии, великий мореплаватель не устает все время восхищаться каждым новым возникающим перед ним пейзажем, видом зеленых горных массивов, чудесной формой великолепных бухт и заливов, бесконечно меняющимися красками вод и небосвода или захватывающими дух широкими панорамами изумрудных долин. Он оказался одним из немногих первооткрывателей и конкистадоров той эпохи, кто как истинный сын Возрождения так много внимания уделял благолепию окружающего мира, не забывая при этом отмечать и открывающиеся возможности его использования в экономических и торговых интересах Испании. «Я не могу даже описать, — отмечает он в дневниковой записи от 27 ноября, — как много великих благ можно получить от этой земли». Страницы его дневника изобилуют не только сухими деловыми записями о каждодневных перипетиях этого уникального плавания, но и повсеместными лирическими отступлениями для описания восхищающих его сцен природы, впервые появляющихся перед взором столь неравнодушного к ним европейца. Он, как и прежде, продолжал давать названия, большей частью испанские, открываемым гаваням, рекам, вершинам гор, мысам и другим географическим и топографическим объектам.

Оказавшись на берегу будущей кубинской провинции Ориенте, Адмирал здесь тоже поспешил завязать контакты с местными жителями, которые, как это случалось почти повсюду при первой встрече с индейцами, сначала исчезли из своих поселений. Благодаря действиям гидов-таино, а также «щедрым ярким и звонким подаркам» Колумбу удалось расположить к себе обитателей близлежащей округи. В ответ на его расспросы он снова услышал от них рассказы о великом властелине и богатствах принадлежавшего ему королевства, которое находилось в глубине острова и называлось Кубанакан. Выдавая желаемое за действительное, Адмирал решил, что это название означало Великий Хан и что к нему необходимо было сначала направить от него посольство. Честь первыми побывать у восточного правителя выпала переводчику экспедиции Луису Торресу и моряку Родриго де Хересу в сопровождении двух индейцев. Выбранным для высокой миссии испанцам были даны королевские верительные грамоты на латинском языке, достойный короля подарок и несколько ниток стеклянных бус для обмена на путевое пропитание посольства по дороге в глубь страны и обратно. Это посольство прошло пешком несколько дней до столицы Хана, но вместо нее они обнаружили там поселение индейцев в несколько десятков хижин, над которыми главенствовал местный племенной вождь-касике. Поскольку здешние индейцы, как и другие, приняли испанцев за небожителей, по поводу их появления были устроены соответствующие торжества с передачей гостям подарков и всяческими проявлениями поклонения. Посланцы Колумба, как и он сам, были очень разочарованы результатами этой миссии — никаких признаков наличия золота кроме уже знакомых маленьких носовых подвесок посланники в Кубанакане не обнаружили. Но теперь уже и местные индейцы стали убеждать Адмирала и его спутников в том, что они действительно найдут много золота на другом недалеком острове под названием Бабеке, где тамошние жители «собирали его при свете свечей и сбивали его молотками в слитки».

Такое невероятное сообщение произвело огромное впечатление на всех испанцев, но капитана быстроходной «Пинты» Мартина Алонсо Пинсона оно толкнуло на дерзкое неповиновение и ссору с Адмиралом. Не спрашивая его разрешения, Мартин Пинсон решил захватить это золото первым для себя и тайно отплыл в направлении Бабеке (Большая Инагуа). 21 ноября Колумб выразил свое недовольство поведением Пинсона в своем дневнике, отметив при этом, что тот доставлял ему много и других неприятностей.

Тем временем дуэт «Санта-Марии» и «Ниньи» продолжал двигаться вдоль уходящего на юго-восток берега земли, которую Адмирал считал восточной оконечностью Азии.

Для такого суждения он находил поддержку в удивительно длинной протяженности берега, вблизи которого каравеллы шли уже более месяца, проделав полных 120 лиг только по открытой ими его части. Однако 5 декабря Колумб обнаружил, что знакомая береговая линия начинает довольно заметно поворачивать на юг, а затем уходить на юго-запад. Самый северо-восточный выступ Кубы, который был им тогда открыт, он назвал мысом Альфа и Омега, полагая, что именно здесь Европа и Азия ближе всего отстоят друг от друга через водные пространства Атлантики. Одновременно прямо по курсу на расстоянии всего около семи лиг появился высокий мыс, означавший начало другого острова, о котором он уже слышал от своих гидов-индейцев. Они, как он понял, называли его «Боио» или «Каниба» и испытывали огромный страх перед его жителями, которых считали агрессивными людоедами. Адмиралу хотелось изменить маршрут плавания, с тем чтобы дойти до золотоносного Бабеке, лежавшего к северо-востоку, куда уже поспешил алчный Мартин Пинсон. Но сильный встречный ветер помешал Колумбу двигаться в этом направлении, и он взял курс на близлежащий «Боио», где, как утверждали его неизбывно оптимистичные гиды-таино, он тоже мог найти много золота.

На заре 6 декабря каравеллы оказались в четырех милях от очередной красивейшей гавани, которую Адмирал назвал «Пуэрто-Мария». Отсюда же перед взглядами путешественников в разных направлениях возникли несколько мысов и остров, каждый из которых получил от Колумба новое название. Упомянутый остров и сегодня носит имя Тортуга, данное ему великим мореплавателем. Задержавшись всего на один день в другой замечательной бухте Св. Николы, под легким попутным бризом испанцы вошли в очаровавший их всех залив с впадающей в него живописной рекой. Пуэрто-де-ла-Плата, впоследствии переименованный французами в залив Мустик, вместе с окружающей эту гавань местностью, настолько напомнил Колумбу некоторые особенно живописные берега Испании, что он назвал весь новый остров Эспаньола, отдавая одновременно этим самым дань стране и ее монархам, которые сделали для него возможным осуществить свое историческое плавание.

В столь полюбившейся им гавани путешественники пробыли целых пять дней, совершая из нее походы для обследования ближайших районов и небольших островов, а также острова Тортуга. Здесь же они завязали первые знакомства с местными жителями, на которых обнаружили небольшие золотые украшения, что вновь возродило их надежды на нахождение здесь его более серьезных запасов. Вести о прибывших «с неба» людях быстро распространялись по Эспаньоле и близлежащим островам, а постепенно осмелевшие индейцы уже через несколько дней во все растущих числах стали прибывать в места стоянок испанцев. Во время пребывания на Тортуге 15 декабря на испанские каравеллы, стоявшие на якоре недалеко от берега, неожиданно нахлынул целый поток тамошних жителей во главе с их молодым вождем-касике. Колумб пригласил касике на личный ужин, а затем устроил для него почетный пушечный салют, грохот и дым которого навел страшный ужас на индейцев, никогда не видевших и не слышавших ничего подобного. Сами же испанцы были под большим впечатлением от массы тех золотых изделий, которыми был украшен молодой и стройный вождь индейцев.

Уже через несколько дней к «Санте-Марии» прибыла целая флотилия каноэ, на которых находилось около тысячи радостно возбужденных индейцев и которых сопровождало около 500 их соплеменников вплавь. Они были направлены их верховным вождем Гуаканагари с приветствиями Адмиралу, которые были ему переданы специальным посыльным вместе с великолепным поясом с крупной золотой пряжкой в форме человеческой маски и приглашением посетить этого крупного местного правителя на Эспаньоле. Наконец-то, как казалось испанцам, они приблизились к одному из источников больших богатств и к осуществлению своих мечтаний. Ведь по многочисленным рассказам индейцев именно в землях Гуаканагари добывали золото и производили из него разные украшения.

Раздумывать над таким многообещающим приглашением никто не хотел, и уже на заре следующего дня две каравеллы в радостном настроении подняли якоря и направились в короткий путь всего в несколько миль, отделявших их от столицы богатого индейского королевства в заливе Караколь. Это было 24 декабря, то есть в самый канун католического Рождества, которое испанцы рассчитывали встретить действительно по-королевски. Однако почти сразу же после отплытия наступило полное безветрие, и в течение всего дневного времени каравеллы практически дрейфовали на одном месте. С наступлением вечера вся команда, утомленная празднеством с индейцами предшествующей ночью и убаюканная спокойным покачиванием попавших в полный штиль кораблей, разбрелась на ночлег. Сам Адмирал не смог устоять перед усталостью двух предшествующих бессонных ночей и отправился отдыхать в свою каюту. Даже рулевой не выдержал охватившего его переутомления и, передав руль маленькому юнге, отправился спать вместе с остальными товарищами по вахте.

Со стороны рулевого это было грубейшим нарушением приказа Адмирала на все плавание никогда и ни при каких условиях не передавать управление кораблей мальчикам-юнгам. Сейчас же в середине тропической ночи «Санта-Мария», слегка покачиваясь на мягких водах штиля, дрейфовала под управлением маленького мальчика-ученика. Всего за день до этого Колумб посылал к Гуаканагари лодки с первым посольством, и когда его люди вернулись, он получил полную информацию о скалистых отмелях на этом маршруте и о том, как их можно безопасно обойти. Даже теперь на расстоянии от них в целую лигу и несмотря на темноту можно было слышать большой шум разбивающихся о скалы волн. Несомая течением «Санта-Мария» так мягко легла на одну из них, что это было почти незаметно. Это произошло ровно в полночь. Управлявший каравеллой мальчик, почувствовав, что руль уперся в грунт и услышав шум моря, начал громко кричать, сообщая о случившейся аварии.

Первым на палубе появился сам Адмирал, который тут же приказал ответственному за вахту Хуану де Ла Коса вместе с его людьми спустить шлюпку и опустить с кормы каравеллы якорь, с тем чтобы поднять севший на коралловый риф ее нос и попытаться таким образом спасти корабль от гибели. Де Ла Коса вместе со многими другими бросился в шлюпку, но вместо того, чтобы заниматься кормовым якорем, он направил ее в сторону стоявшей на расстоянии в пол-лиги от них «Ниньи», на которой рассчитывал найти спасенье. Колумб просто не мог поверить, что его люди во главе с самим командующим каравеллой оказались настоящими трусами и бросили ее вместе с ним и остальным экипажем на произвол судьбы. С каждой проходящей минутой опасность возрастала, поскольку волны поднимали каравеллу все выше и выше на острые кораллы рифа, проделывая все больше отверстий в ее днище и разворачивая ее все шире бортом в сторону открытого моря. Не видя в этой ситуации другого выхода для спасения «Санта-Марии», Адмирал приказывает отпилить ее главную мачту и облегчить ее трюм, чтобы вызвать ее возможное сползание по рифу в море. Однако этот маневр не удался, и каравелла, подталкиваемая неутомимыми волнами, оказалась на еще большей мели, беспомощно лежа на одном борту с палубой развернутой к постоянно наступавшему морю.

Со времени начала аварии прошел примерно час, когда у гибнущей каравеллы появилась шлюпка с «Ниньи», которую ее командир Висенте Пинсон направил на помощь Адмиралу, когда узнал о происшествии от прибывших для спасения на его каравелле людей во главе с де Ла Коса Принципиальный и верный долгу Висенте отказал этим трусам с «Санта-Марии», призвал их вернуться к ней, а сам послал к месту аварии собственную лодку. Однако к этому моменту драгоценное время было уже потеряно, севшей на риф каравелле помочь было уже нельзя, и Колумб принимает решение спасать оставшуюся на ней команду в ожидании утра, когда он рассчитывал попытаться снова вытащить ее на воду и выгрузить находившийся на ней груз. С наступлением рассвета Адмирал направляет лодку в залив Караколь, чтобы сообщить ожидавшему его прибытия Гуаканагари о произошедшей катастрофе. Услышав о постигшем Колумба несчастье, как ему сообщили, гостеприимный вождь индейцев просто расплакался и тут же во главе своих многочисленных людей с большими каноэ отплыл для оказания помощи испанцам в их большой беде. Но даже с участием множества индейцев новые попытки снять каравеллу с рифа в воду оказались безуспешными. Вместе со своими братьями и другими родственниками Гуаканагари неустанно трудился над разгрузкой трюма и переносом вещей на берег, строго следя при этом за тем, чтобы ничто не пропало. При всем этом спасти удалось лишь часть оборудования, некоторое продовольствие и товар, предназначенный для торгового обмена.

Колумб был до глубины души тронут удивительно благожелательным отношением индейцев и их бескорыстной помощью, оказанной испанцам в столь большой беде. Он был особенно признателен их вождю Гуаканагари, предложившему Адмиралу в порядке утешения взять все, чем он располагал. Генуэзец проникся к этому человеку искренним уважением, и между ними установилась близкая дружеская связь. В своих дневниковых записях, посвященных данному событию, Колумб не скупится на слова, воздавая дань благородству, щедрости и моральной чистоте этих людей. В ходе обмена взаимными визитами и подарками индейцы получили немало так нравившихся им европейских безделушек, их вождю были подарены испанские одежды, а «небожители» впервые оказались владельцами столь давно ожидаемыми крупными изделиями из золота. По заверениям индейцев и самого Гуаканагари, на их острове было много золота, которое добывалось в центре его территории.

Как человек глубоко верующий, Адмирал, много размышлявший над тем, почему по божьему промыслу, как он считал, катастрофа, постигшая «Санта-Марию», произошла именно в этих местах и именно в день Рождества Христова. Он наконец пришел к выводу, что Всевышний хотел тем самым ему сообщить, что он должен именно здесь основать первое испанское поселение и что материал, оставшийся от его погибшего флагмана, должен послужить для строительства такого укрепленного поселения. «Наш Господь, — записывает глава экспедиции в своем дневнике, — сделал так, чтобы корабль сел на мель в этом месте, с целью возведения на нем поселения». К этому его очень настойчиво призывал и сам Гуаканагари, который видел в присутствии на собственной земле могущественных союзников залог своего успеха в постоянной борьбе с многочисленными местными врагами. С учетом всех рассуждений и обстоятельств, в том числе явной перегруженности «Ниньи» двумя экипажами, Колумб отдает распоряжение построить укрепленное поселение под названием «Вилья Навидад», или «Город Рождества», то есть в честь дня, когда произошло столь знаковое событие.

Первое и очень скромное европейское поселение во вновь открытых землях было воздвигнуто очень быстро и в основном на материалах остова адмиральской капитаны. Желающих остаться в новом поселении оказалось больше, чем было нужно, поскольку большинство добровольцев, убедившись в наличии в этих краях золота, рассчитывали здесь немало разбогатеть и впоследствии вернуться со своим богатством в Испанию. Всего в Навидад остался 21 человек во главе с другом Колумба Диего де Арана. Для его укрепления в поселке были построены башня и форт, а вокруг него в соответствии со средневековым обычаем вырыли ров. Адмирал позаботился и о том, чтобы у остающихся в Навидад людей были хлеб и вино на протяжении целого года, чтобы в их распоряжении имелись семена для посева зерновых, чтобы среди них были специалисты различных особенно нужных профессий — плотник, бондарь, кузнец, пушкарь и другие, то есть все то, что могло максимально удовлетворить насущные потребности новоселов далеко от цивилизации на время его отсутствия. Одновременно с этим Адмирал принял решение вернуться в Испанию, чтобы доложить монархам о его успешном открытии Индий и поскорее вернуться в новые земли для продолжения их исследований и нахождения их новых богатств.

27 декабря Гуаканагари и несколько его родственников вновь посетили Колумба и снова вручили ему золотые подарки Вождь индейцев не хотел отъезда Адмирала и стремился задержать его отплытие обещаниями золота, которое должны были через какое-то время по его просьбе доставить из центра страны. Но поскольку решение Колумба поменять было нельзя, он просил его взять с собой одного из своих братьев и одного другого родственника. Адмирал обещал подумать над этой просьбой своего нового друга. Во время этой встречи прибыли индейцы, которые сообщили испанцам, что в устье одной из рек на побережье острова появилась другая каравелла — это была тайно исчезнувшая в поисках золота «Пинта» Мартина Пинсона. Гуаканагари тут же распорядился послать за ней одно из своих быстроходных каноэ. Теперь усиленный экипаж «Ниньи» начал готовиться к отплытию в Испанию, проводя необходимые ремонтные работы на каравелле, а также запасаясь питьевой водой, дровами, продуктами и образцами местной флоры и фауны.

30 декабря в разгар одного из прощальных празднеств один из прибывших индейцев сообщил Колумбу, что два дня назад он сошел с каравеллы «Пинта» к востоку от места проходившей встречи — Мартин Пинсон, видимо, хотел вернуться под крыло Адмирала, что последнего очень обрадовало. Начатый праздник прощания был продолжен. Колумб решил отблагодарить Гуаканагари действительно ценным подарком, передав ему снятые с себя изящное ожерелье, очень красивую нить бус, давно понравившееся индейскому вождю серебряное кольцо и, наконец, великолепную пурпурную плащ-накидку, которые он собственными руками надел на своего друга. Вслед за этим ему были преподнесены также совершенно новые цветные котурны. Гуаканагари пришел в невероятный восторг от таких ярких и нарядных вещей и не остался в долгу. По его сигналу два вождя других местных племен преподнесли Адмиралу две больших пластины из чистого золота. Обе стороны остались очень довольны друг другом.

Последний день уходившего исторического 1492 года и 1 января нового, 1493 года были посвящены оставшимся приготовлениям к отплытию и инструкциям остающимся в Навидад людям. Им поручались среди прочего проведение тщательного исследования территории острова в целях поиска и сбора золота и других возможных драгоценностей, организация сельскохозяйственных работ для выращивания культур в целях самообеспечения продуктами питания, поддержание самых дружеских отношений с местными жителями и оказание им помощи в борьбе с их потенциальными врагами из других племен. Но бурное море, которое мешало части индейцев, направлявшихся с Адмиралом в Испанию, прибыть на каравеллу, вместе с неблагоприятной для выхода в плавание погодой задержали отплытие до 4 января. За это время Гуаканагари снова увиделся с Колумбом и получил от него в качестве прощального подарка его собственную рубашку. На восходе солнца 4 января одинокая «Нинья» подняла якорь и через уже освоенные отмели стала пробираться на выход в открытое море, направляясь в обратный путь в Испанию. Адмирал был полон решимости пройти вдоль побережья Эспаньолы до самого конца на восток, чтобы убедиться в ее протяженности, и все еще надеясь на воссоединение с Мартином Пинсоном, каравелла которого по сообщениям индейцев должна была быть уже где-то не так далеко в том же направлении.

В свой первый день каравелла двигалась с легким бризом вдоль большого числа рифов, отделявших ее от береговой полосы, и целого ряда мелких островов, на некоторых из которых она делала короткие остановки для ознакомления с ними. Рифы вызывали беспокойство и требовали к себе постоянного внимания. На третий день пути следивший за отмелями с мачты матрос сообщил о шедшей им навстречу «Пинте». Вскоре обе каравеллы повстречались, и поднявшийся на борт к Адмиралу Мартин Пинсон поведал ему о своей версии тайного ухода на Бабеке и о том, что произошло за три недели его отсутствия. По его словам, он будто бы хотел проверить рассказы индейцев о золоте на этом острове, но побывав там убедился, что все это были небылицы. Затем он вышел к берегу Эспаньолы и исследовал его, а по пути направил экспедицию в глубь острова, где было обнаружено много золота. Вскоре после этого он услышал от индейцев о крушении одной из каравелл и сразу же направился на помощь Адмиралу. Хотя Колумб приветствовал возвращение Мартина Пинсона, что к тому же делало совместное плавание через Атлантику более надежным, в своем дневнике он отнесся к рассказу капитана «Пинты» с немалым неверием. Теперь обе каравеллы шли вместе и в течение последующих 12 дней продолжали двигаться на восток, обследуя побережье острова. 18 января они вышли из залива Самана — последнего пристанища на Эспаньоле и двинулись в просторы широкой Атлантики.

Даже сегодня, более 500 лет спустя после этого первого плавания из «Индий» к берегам Испании, которого никто никогда до того не осуществлял, мы не перестаем удивляться и восхищаться тем, что Колумбу удалось выбрать наиболее благоприятный маршрут для возвращения в Европу. Именно на этой трассе каравеллы оказались в различных полосах ветров и течений, которые способствовали их скорейшему пересечению огромного расстояния между Эспаньолой и Старым Светом. Такой невероятный успех явился еще одним убедительным подтверждением великолепного понимания Адмиралом морской стихии даже в ее неизведанных регионах, его удивительного навигационного таланта, его непревзойденного мастерства в управлении каравеллами и, конечно же, его прекрасного таланта в руководстве своими экипажами.

С самого первого дня обратного плавания Колумб следовал общему курсу на северо-восток, делая при этом нередкие поправки с учетом складывающихся условий по пути движения. До конца января путешественников сопровождала великолепная теплая погода и такие же «очень мягкие и ласковые бризы, как в Севилье в апреле или мае». Довольно скоро путешественники пересекли «задыхающееся от водорослей Саргассово море». Они видели много разных птиц и косяков рыб, в том числе тунца. Из-за нерадивости капитана Мартина Пинсона во время пребывания на Эспаньоле на «Пинте» не удосужились починить мачту, и теперь эта каравелла постоянно отставала, принуждая Адмирала то и дело ее дожидаться, теряя драгоценное время и прекрасный попутный ветер. 3 февраля Полярная звезда возникла над горизонтом очень высоко, что приблизительно отвечало ее высоте около самого западного мыса Португалии Сан-Висенти. Однако качка не позволила Колумбу определить высоту более точно с помощью квадранта или астролябии. Погода стала серьезно портиться, небо быстро покрылось облаками, и пошел дождь. Теперь он взял курс прямо на восток.

7 февраля ветер сильно стих, и в течение двух дней корабли продвигались очень медленно. На следующий день капитаны и лоцманы, приблизившись на безопасное расстояние бортами, обменялись своими подсчетами о местонахождении каравелл. Все они считали, что ими уже были пройдены Азорские острова, оставшиеся теперь на западе, но Адмирал был уверен, что они были еще к югу от острова Флорес этого архипелага и решил сделать на Азорах остановку, если такое окажется возможным. Теперь каравеллы изменили курс на восток. Было необыкновенно холодно.

Через несколько дней пути после этой корректировки начался действительно сильный шторм, сделавший плавание опасным, трудным и очень замедленным. Каравеллы подверглись серьезным нагрузкам, и, как отметил в своем дневнике Адмирал, если бы «Нинья» не была так прочно сработана и хорошо оборудована, за ее выживание можно было бы обоснованно опасаться. 13 февраля шторм стал еще более жестоким, а к вечеру того же дня каравеллы попали в самую опасную ситуацию, оказавшись в районе лобового столкновения сильнейших встречных ветров и невероятно высоких волн, налетавших друг на друга с противоположных направлений. Эти ветры и волны с могучей энергией атаковали суда со всех сторон и взрывались оглушающими разрывами над ними, смертельными тисками удерживая их в своих железных объятиях, не позволяя им ни продвигаться вперед, ни вырваться из плена каким-либо другим маневром. Понимая чрезвычайную опасность положения, Колумб решил подвергнуться относительно меньшему злу, полностью убрав паруса и оставив «Нинью» на милость волн и ветров. Через некоторое время он увидел, что Мартин Пинсон сделал то же самое с «Пинтой», которая пронеслась в стороне, гонимая ветром и волнами, а затем исчезла в бушевавшем океане. Начиная с этого момента и на протяжении всей наступившей кошмарной ночи Адмирал посылал для «Пинты» сигнальные ракеты. Некоторое время она сообщала о себе ответными огнями, но потом ее полностью поглотила страшная штормовая ночь. Это случилось в часы перехода на 14 февраля.

С наступлением утра чудовищный шторм перерос в настоящий ураган. Обессиленные неравной борьбой с взбесившимся океаном, члены экипажа «Ниньи» неоднократно считали себя погибшими и трижды тянули жребий определить того или тех, кто в случае выживания должен был совершить паломничество к самым священным католическим храмам. В эти же смертельно опасные часы кто-то вспомнил, что на каравелле почти не осталось столь нужного в таких обстоятельствах балласта, так как за более месяц плавания запасы питьевой воды, продовольствия и вина значительно уменьшились, а запланированное взятие гравия или песка перед выходом из Эспаньолы просто забыли сделать. Чтобы немного исправить положение, вся команда, когда это было возможно и когда она физически могла это делать, принималась спешно и дружно наполнять пустые бочки морской водой.

Сам Адмирал, который, как и остальные члены экипажа, никогда не переживал подобного страшного шторма, будучи искренне верующим, стал склоняться к мнению, что Всевышний на сей раз действительно повелел, чтобы его жизнь закончилась в безднах океана. Но рассуждая далее над своей судьбой в эти роковые часы, он приходил к более оптимистичному выводу, полагая, что Бог, оказавший ему величайшую милость тем, что позволил именно ему из всего человеческого рода совершить историческое открытие «Индий», не мог теперь уже к концу столь длительного путешествия лишить его возможности сообщить об этом эпохальном достижении своим суверенам и всему миру и поэтому должен повелеть для него надежного возвращения в Испанию. Однако одна мысль о том, что он может погибнуть, не сообщив о своем открытии королям, в которое практически никто не верил, была для него самой страшной. Поэтому он решает изложить на пергаменте самое главное из того, что он хотел бы передать Изабеле и Фердинанду, и быстро составляет такое сообщение, которое завершает мольбой к нашедшему его доставить находку королям Испании. Затем он тщательно заворачивает его в провощенный материал и кладет в принесенную по его приказу большую деревянную бочку, которую выбрасывают в море. Об этом послании он ничего не говорит членам своей команды, которые усматривают в этом какой-то религиозный ритуальный жест во имя спасения каравеллы и ее людей. Поделился он этим только со своим личным дневником. Бочку, выброшенную в море Колумбом в ту страшную ночь, никому подобрать не удалось.

К концу дня 14 февраля небо стало немного светлеть, но ветер, сменившийся на северо-восточный, и волны продолжали бушевать с огромной силой. На следующее утро они увидели прямо перед собой на северо-востоке землю, которую некоторые сочли за Мадейру, лоцманы — за гору в Кастильи, а другие приняли ее за скалу португальского побережья. Адмирал был единственный из всех, кто правильно установил, что «Нинья» была около одного из Азорских островов, и направил ее к его берегу. Однако из-за сильного ветра и штормующего моря подойти к острову оказалось очень трудно. Много раз в течение целого дня, последующей ночи и еще одного дня приходилось менять курс, чтобы приблизиться к берегу. За это время из-за плохой погоды остров пропадал из поля зрения, вдалеке возникал совсем другой, а ночью отельными огнями о себе снова напоминал первый. 17 февраля уже после захода солнца Адмиралу удалось завершить обход всего острова в поисках якорной стоянки. Найдя ее, он наконец бросил якорь, но тут же потерял его. Пришлось всю ночь снова ходить вдоль острова, и только следующим утром, оказавшись опять на его северной стороне, «Нинья» смогла встать на якорь в более-менее подходящем месте. Бушующая стихия не позволяла каравелле приблизиться к берегу в течение целых трех дней! Теперь после всего открытого и пережитого, особенно за время страшнейшего урагана, сердца всех членов команды были переполнены невыразимой радостью возвращения на землю.

Бросив якорь, Колумб сразу же направил на берег лодку, чтобы установить, где все-таки они оказались. Выяснилось, что путешественники прибыли на самый южный из Азорских островов — Санта-Марию. Островитяне не могли поверить, что испанцы смогли прибыть к ним, так как в течение целых пятнадцати дней бушевал такой сильный шторм, каких никто там никогда не видел. Как стало известно несколько позже, эта зима оказалась самой холодной и с самыми мощными штормами на памяти людей. За ее месяцы в морях у берегов Европы и ее островов затонули сотни судов, а десятки других были выброшены на их побережье. В течение нескольких недель из-за необычно суровых погодных условий корабли не могли выйти из целого ряда европейских портов, в том числе из Лиссабона, а генуэзская бухта просто замерзла Центр основных штормов той зимой пришелся на район Атлантики к северу от Азорских островов, что создало на пути каравелл Колумба три холодных штормовых полосы необычной силы и продолжительности. С учетом этих обстоятельств вполне можно считать, что прибытие «Ниньи» в разгар таких штормов на Азорские острова оказалось действительно настоящим чудом—чудом, совершению которого в немалой степени способствовали удивительные таланты Адмирала экспедиции.

Но теперь, когда испанцы достигли безопасности земли после многомесячного плавания и величайшего географического открытия, их эпопея вдруг приобрела совершенно неожиданный поворот. Первая группа людей, которую Колумб отправил на берег для переговоров с португальскими властями в целях закупи необходимых запасов и для совершения обета паломничества в местной церкви, подверглась захвату и аресту по распоряжению губернатора острова, который принял испанских посетителей за торговцев, незаконно промышлявших в португальских африканских территориях. Губернатор после этого даже попытался арестовать самого Колумба и остальных членов его команды прямо на каравелле, но в ответ получил от него обещание разбомбить поселение и увезти заложников, если арестованные испанцы не будут освобождены. Во время этой сцены поднялся очередной шквал шторма, кабели «Ниньи» лопнули, и ветер отнес ее к берегу острова Сан-Мигель, но затем он же принес каравеллу обратно. За это время губернатору удалось выяснить подлинную историю появления Колумба в его владениях, досадный инцидент был исчерпан, и испанцы получили все, что им было нужно: запасы воды, провианта, вина, балласта и возможность совершить паломничество. 23 февраля погода начала улучшаться, и на следующий день Адмирал отдал распоряжение поднять паруса и направляться к берегам Кастильи.

Первые три дня плавания погода благоволила передохнувшим на Азорах путешественникам, которые, находясь теперь в 106 лигах от Санта-Марии и всего в 125 от западного мыса Португалии Св. Винсенти, уже предвкушали свое радостное возвращение домой, встречи с родными, близкими и друзьями. Колумб в свою очередь вносил правку в подготовленное послание для Изабелы и Фердинанда. Но 27 февраля погода вновь резко переменилась: взметнулся сильный встречный ветер, и вздыбились тяжелые волны. Каравелла была отнесена стихией со своего выбранного восточного курса и к концу того дня оказалась уже в полосе все время менявшихся ветров, которые заставляли ее многократно менять направление движения. Шторм продолжал нарастать с каждым днем 3 марта после захода солнца Колумб снова поставил курс на восток. Но неожиданно налетевший шквал сильнейшего ветра сорвал и разнес в клочья все паруса, что поставило каравеллу вновь перед смертельной опасностью. С участием Адмирала команда еще раз стала тянуть жребий для выбора паломника, который в случае выживания должен был отправиться в одной рубашке (символ покаяния) в храм Санта Мария де ла Синта в провинции Уэлва На сей раз жребий выпал на самого Колумба. По его подсчетам, тогда они должны были находиться у западного берега Португалии и недалеко от Лиссабона.

В наступившую ночь шторм достиг такой мощи, что экипаж «Ниньи» счел себя потерянным в кипящих волнах Атлантики, которые захлестывали каравеллу одновременно с обеих сторон, а ветры, казалось, несли беспомощную каравеллу по воздуху под страшным ливнем, грохотом грома и пламенем молний. К счастью для путешественников, сквозь массу облаков прорывались вспышки лунного света, через которые они заметили примерно в пяти милях перед собой приближавшуюся к ним землю. Опасность того, что неуправляемое судно может быть выброшено на берег и разбиться, была очень большой. Перед лицом этой практически неминуемой угрозы Адмирал отдает распоряжение поднять запасной главный парус, с тем чтобы попробовать развернуть каравеллу параллельно берегу и заставить ее двигаться вдоль него до обнаружения подходящей гавани или места, где можно было бы оказаться в безопасности. Это был очень трудный и рискованный маневр, но Колумбу он удался. С наступлением дня стало ясно, что корабль находится у скалы Синтра недалеко от гавани Лиссабона. Это был единственный выход спастись от гнева океана и не погибнуть.

Когда 4 марта истрепанная морскими бурями «Нинья» со своими измученными людьми вошла во внешний порт Лиссабона Белем, увидевшие их жители не могли поверить, что каравелле каким-то чудом удалось не только пережить длительный страшнейший шторм, но и войти в гавань, за что они молились все утро с того часа, как заметили ее у берега. Теперь испанцы снова были спасены от преследовавшей их морской стихии. «Нинья» требовала ремонта и разных починок, без чего она не могла продолжить путь даже в близкую теперь Испанию. Но сам Адмирал испытывал вполне понятное беспокойство за ожидавший его в Португалии прием, помня о тех двух отказах, которые он получил от ее короля по своему проекту. Поэтому Колумб не теряя времени направил Жоау Второму письмо с просьбой дать разрешение каравелле войти во внутренний порт Лиссабона для ремонта и пополнения запасов со ссылкой на своих суверенов, по поручению которых он совершил плавание в Индии, а не в Африку. Он одновременно позаботился срочно направить заранее приготовленное послание королеве и королю Испании.

На следующее утро с находившегося неподалеку большого королевского военного судна отошла вооруженная лодка с представителем ее капитана и направилась к каравелле Колумба. Поравнявшись с «Ниньей», португалец предложил Адмиралу перейти в лодку и затем представить рапорт на борту его корабля находившимся на нем уполномоченным Жоау Второго. Колумб ответил отказом, заявив, что он является Адмиралом суверенов Кастильи и не может давать отчеты указанным лицам. Услышав об этом, португальский представитель смягчил тон, но попросил представить грамоты королей Испании, которые и были ему показаны. После этого португальский посланник вернулся на свой фрегат доложить о своем визите его капитану. Через некоторое время капитан фрегата лично прибыл на «Нинью» с невероятной помпой при торжественном музыкальном сопровождении трубачей, флейтистов и барабанщиков. Он провел с Колумбом дружескую беседу и выразил готовность сделать для него все, что ему было необходимо. Оказанный португальскими властями прием вызвал огромное облегчение у Адмирала и всего экипажа. Теперь они могли заняться приведением «Ниньи» в надлежащий порядок и подготовиться к последнему этапу возвращения в Испанию.

В последующие два дня весть о том, что испанская каравелла во главе с Колумбом прибыла из Индий через Атлантический океан, разнеслась по всему Лиссабону и его окрестностям. Население столицы первой мореходной державы того времени могло действительно высоко оценить огромное значение этого исторического плавания и уникальное навигационное искусство осуществившего его Адмирала. Поток восхищенных совершенным подвигом жителей города и ближайших поселений не иссякал в течение всего времени нахождения «Ниньи» в его порту. 8 марта Колумб получил через королевского посыльного письмо от Жоау Второго с приглашением посетить его в загородной резиденции Параизу, находившейся в девяти лигах от Лиссабона В ответ на полученную просьбу Адмирала он одновременно распорядился предоставить ему за счет королевской казны все необходимое для ремонта и снабжения его каравеллы. С одной стороны, Колумб был очень обрадован таким щедрым жестом короля Португалии, но с другой— испытывал опасения относительно возможного недовольства своих собственных суверенов в связи с тем, что его первое сообщение об открытии Индий будет дано не им, а их лузитанскому сопернику. Но в сложившейся ситуации у Адмирала не было иного выхода кроме принятия королевского предложения.

На следующий день Колумб в сопровождении нескольких своих офицеров и наиболее крепких индейцев — а они все очень тяжело перенесли труднейшее плавание через Атлантику — уже находился в пути в королевскую резиденцию. Из-за продолжающегося дождя и сильно размытых дорог нанятая Колумбом вереница мулов пробиралась через 40 миль по португальской грязи в течение целых двух дней. Король принял Адмирала чрезвычайно милостиво, оказывая ему большие почести. В ходе их бесед Жоау Второй выразил, среди прочего, свое удовлетворение успешным завершением важного плавания, но сказал при этом, что в соответствии с его договоренностью с суверенами Кастильи данное достижение принадлежало ему. Удивленный таким высказыванием Колумб ответил, что ему не было ничего известно о подобном соглашении и что он руководствовался широко объявленным его королями приказом до начала экспедиции не посещать каких-либо португальских владений в Африке. Король милостиво прокомментировал их обмен мнениями, выразив уверенность, что в этом деле сторонам посредники не понадобятся. Весь следующий день Жоау Второй и Колумб провели в длительных беседах о проведенном плавании в Индии, и лишь 11 марта Адмирал смог отправиться в обратный путь в сопровождении высокого королевского представителя, что свидетельствовало о большом расположении к нему со стороны португальского суверена. По дороге в Лиссабон Колумб в конце того же дня посетил по ее приглашению королеву страны, находившуюся в то время в монастыре Сан Атониу. На свою каравеллу он смог вернуться лишь к вечеру следующего дня.

За время его отсутствия «Нинья» была полностью приведена в порядок, а остальные приготовления к отплытию завершены. Стремясь как можно быстрее вернуться в Касгилью, в восемь часов наступившего утра Адмирал снялся с якоря и отплыл в Севилью. Весь первый и второй день плавания проходили под небольшим ветром, так что на рассвете 15 марта «Нинья» уже находилась недалеко от Салтеса В середине того же памятного дня на волне прилива она прошла мимо его песчаной отмели и вошла в тот самый порт Палое, из которого отправилась в тогда самое дальнее плавание 3 августа предшествовавшего года, или ровно 224 дня тому назад. Великий мореплаватель триумфально завершил самое великое и судьбоносное для всего человечества историческое плавание и победоносно осуществил свою безумную идею. Но теперь он уже спешил в Барселону, где, согласно полученным сообщениям, находились Изабелла и Фердинанд, чтобы доложить о своем грандиозном успехе и начать готовиться к новым плаваниям в открытые и еще ожидавшие его открытия далекие земли...

Вплоть до этого дня возвращения, то есть со страшной ночи с 13-го на 14-е февраля, когда в бурных ревущих водах Атлантики для них исчезла «Пинта», люди на «Ниньи» ничего не знали о ее судьбе, но скорее были склонны считать ее погибшей. Каково же было их невероятное удивление, когда вслед за ними на волнах того же прилива в порт Палоса вошла потерянная для них вторая каравелла. Еще большее удивление при виде опередившей их «Ниньи» испытали люди на «Пинте», которые полагали, что они были если не единственными выжившими, то по крайней мере первыми вернувшимися домой. Как выяснилось, каравелла Мартина Пинсона миновала Азорские острова вместе с бушевавшим около них мощнейшим штормом и в конце февраля оказалась у порта Байона на севере Испании. Отсюда честолюбивый капитан «Пинты», желая опередить Колумба, послал письмо своим королям с сообщением о завершении плавания и с просьбой принять его в Барселоне, чтобы лично доложить о проведенном путешествии. Однако Изабелла и Фердинанд предпочли получить доклад от самого Колумба, что и заставило Мартина Пинсона отправиться в Палое морем. После прибытия в этот порт совершенно расстроенный королевским отказом капитан «Пинты», будучи к тому же больным и очень усталым после изнурительного плавания, отправился в свой находящийся неподалеку дом, где он вскоре и умер, обидевшийся и недовольный...

Для великого Христофора Колумба наступил его звездный период. Весть об открытии им Индий морским путем через Атлантический океан постепенно начала распространяться по всей Испании, а затем, несмотря на неспешные средства коммуникаций той эпохи, выходить и за ее пределы, вызывая повсюду всеобщее восхищение его подвигом. Достигнув Палоса, Адмирал, не очень полагаясь на надежность доставки его послания королям из Лиссабона, направил им дубликат доклада теперь уже с официальным гонцом. Согласно данному во время плавания обету, он посетил местный храм и в ожидании высочайшего ответа побывал у своих старых друзей в монастыре Ла Рабида, от которых получил первую поддержку планам организации экспедиции в Индии через Атлантику. Здесь его ожидал восторженный дружеский прием, и здесь же состоялись его первые рассказы о невероятном плавании и об открытии новых далеких земель. В вербное воскресенье в последний день марта при большом скоплении местных жителей во главе с самыми знатными людьми и высшими чинами духовенства Колумб совершил торжественный въезд в Севилью, где со всех сторон получал поздравления и большие почести вместе с многочисленными просьбами принять в свою следующую экспедицию молодых аристократов, жаждущих добиться славы и богатства в сказочных странах за океаном. В этом городе Адмирал провел в религиозных празднованиях всю страстную неделю, нетерпеливо ожидая гонца от королевского двора.

И вот сразу же после Светлого праздника Пасхи этот гонец доставил из Барселоны радостное письмо от Изабеллы и Фердинанда, обращенное к адресату теми самыми титулами и званиями, получения которых он так настойчиво добивался в случае успешного осуществления экспедиции: «Дону Христофору Колумбу, их Адмиралу Океан-Моря, Вице-королю и губернатору тех островов, которые он открыл в Индиях». Этим обращением короли Испании признавали сделанное великим генуэзцем открытие и все связанные с ним его привилегии. Монархи выражали в письме свое большое удовлетворение достигнутыми им успехами, повелевали ему прибыть ко двору и вскоре продолжить начатое дело, уже отдав приказ немедленно начать подготовку ко второму плаванию! Переполненный необыкновенной радостью своих замечательных свершений и их всеобщего признания, Колумб переживал тогда самые счастливые дни своей жизни. На высокой волне этого огромного душевного подъема неутомимый мореплаватель сразу же приступил к подготовке доклада для королей по практическим планам колонизации Эспаньолы в качестве заморской территории Испании.

Отправив доклад с гонцом в Барселону, Адмирал обзавелся гардеробом в соответствии с требованиями своего нового высокого ранга, составил походную процессию из числа своих офицеров, слуг, а также шестерых привезенных из новых земель индейцев в их обычном одеянии и с яркими тропическими попугаями и направился на встречу с королями. На протяжении всего пути его встречали как настоящего героя-победителя с над-лежащими почестями и приемами. В Кордобе он встретился с ожидавшими его там сыновьями Диего и Фердинандом, которые вместе с ним продолжили путь в Барселону, куда они прибыли 20 апреля. Здесь Адмирала ожидали настоящие триумфальные торжества, в которых, как писал впоследствии в биографии отца Фердинанд» «приняли участие весь двор и весь город».

Король и королева устроили для Колумба пышный прием в тронном зале замка Алькасар. Когда в ходе дворцовой церемонии он приблизился к сидевшим на тронах монархам, чтобы сделать установленный для таких случаев поклон повиновения, король и королева, в порядке выражения своего самого высокого уважения и почтения к приглашенному, поднялись на ноги, а при его коленопреклонении для целования их рук сделали ему знак подняться и пригласили сесть на кресло по правую руку от Изабеллы. Это было проявлением высочайшей королевской чести! Затем суверенам были представлены экзотические индейцы с невиданными образцами флоры и фауны их земель и столь ожидаемые изделия из золота Индий.  Затем последовала продолжительная беседа с бесчисленными вопросами, ответами и рассказами, а в заключение этой встречи состоялся дворцовый молебен. В последующие дни пребывания Колумба при дворе при участии королей и их наследника в качестве крестных родителей состоялось крещение индейцев с наречением их христианскими именами, в том числе и королевскими. Так, самый важный по рангу родственник Гуаканагари был назван по имени короля Фердинандом Арагонским, еще одного индейца назвали Доном Хуаном Кастильским в честь наследника престола, а уже прилично освоившего испанский переводчика нарекли Доном Диего Колумбом. Новоиспеченный Дон Хуан затем останется жить при дворе, где умрет через два года, а смышленый переводчик Дон Диего вместе с пятью другими индейцами вернется с Колумбом на Эспаньолу и будет сопровождать его в ходе нового плавания по Антильским островам.

В Барселоне Адмирал пробыл около трех месяцев. За это время он получил от монархов личный наследственный герб с уникальным разрешением поместить на нем королевские символы замка Кастилии и льва Леона в дополнение к изображению архипелага островов и пяти якорей, символизирующих адмиралтейство. Колумбу удалось также документально подтвердить все те права и привилегии, которые были ему даны в предварительном соглашении с короной до осуществленного плавания при условии совершения обещанного открытия. Такое подтверждение теперь давало Адмиралу и его наследникам очень большие административные, правовые, коммерческие и финансовые возможности в отношении новых земель.

Вскоре после его прибытия сначала по-испански, а затем и на латинском языке в Барселоне было напечатано историческое письмо Колумба о новых открытых землях, что было необходимо в соответствии с действовавшим тогда международным публичным правом для утверждения на них прав за Испанией. Это был чрезвычайно важный государственный шаг международной политики, поскольку письмо автора открытия позволило папе римскому Александру Шестому как последней в таких делах инстанции провозгласить через папскую буллу от 4 мая 1493 года демаркационную линию между владениями Португалии и Испании по меридиану, проходившему в 100 лигах к западу от Азорских островов: все неоткрытые земли к востоку от нее относились к Португалии, а находившиеся по ее западную сторону — к Испании. Выбор данной демаркационной линии, по всей вероятности, был предложен самим Колумбом, поскольку именно он лучше всего знал географию к западу от Азорских островов.

Однако упомянутая папская булла вызвала резкий протест Лиссабона, усмотревшего в объявленной демаркационной линии серьезное ущемление своих интересов. Португалия в то время располагала самым сильным флотом и в случае несговорчивости Испании в этом деле могла доставить ей большие неприятности, так как имела значительное преимущество в контроле над морскими путями, не говоря уже о том, что ее Азоры, как показало самое первое плавание Колумба, могли быть очень нужны испанцам в качестве опорного пункта при пересечении Атлантики. В этой связи после проведения переговоров обе стороны в 1494 году подписали Договор Тордесильяс, согласно которому была установлена новая демаркационная линия, теперь уже проходившая по меридиану на расстоянии 370 лиг (!) к западу от островов Зеленого Мыса, что потом позволило Португалии претендовать на будущую Бразилию и Лабрадор.

Утверждения Колумба о том, что он открыл западный морской путь к восточным берегам Азии в первое время принимались всеми за истину. Однако довольно скоро среди некоторых ученых по этому вопросу стали возникать сомнения, так как по их расчетам размеров Земли Азия должна была находиться значительно дальше, чем свидетельство великого мореплавателя. Пожалуй, самым первым из них оказался служивший тогда при испанском дворе замечательный гуманист и хроникер новых географических открытий итальянец Пьетро Мартире д'Ангьера В своем письме кардиналу Сфорца, написанном уже в ноябре 1493 года, рассказывая о плавании Колумба, Мартире называет его открывателем Нового Света, то есть неизвестных по географии Птолемея островов, так как об Азии и Индии они и их последователи прекрасно знали еще со времен Александра Македонского, не говоря уже о Марко Поло. Эту мысль Мартире развил снова в своем большом труде, опубликованном в 1511 году под названием «Десятилетия Нового Света». Сам Колумб стал приходить к подобной же мысли в ходе своего третьего плавания, но в итоге остался до конца верен своему первому утверждению.

3.

ВТОРОЕ ПЛАВАНИЕ: ОТКРЫТИЕ НОВЫХ ЗЕМЕЛЬ — ГРЯДЫ МАЛЫХ АНТИЛЬСКИХ ОСТРОВОВ, ПУЭРТО-РИКО, ЮЖНОГО ПОБЕРЕЖЬЯ КУБЫ И ЯМАЙКИ. БУНТ НА ЭСПАНЬОЛЕ И ДРАМА ВОЗВРАЩЕНИЯ В ИСПАНИЮ

Официальные королевские указания на осуществление второго плавания в Индии были даны Колумбу 29 мая 1493 года, хотя свое согласие на него он дал еще в апреле Главной объявленной целью экспедиции на этот раз благочестивые монархи ставили обращение в христианство индейцев для спасения их собственных душ. В этой связи они предписывали доброе и заботливое обращение с этим первобытным населением и направляли к ним целый отряд священников. Вторая задача предусматривала учреждение в новых землях торговой колонии, для чего в состав экспедиции было включено много людей самых разных профессий. Третья цель предписывала Адмиралу продолжить более тщательное обследование Кубы в ожидании установления контакта с богатыми районами Китая, что было основано на тогдашнем предположении о ней как отдаленной части континента Азии. Для большего внешнего эффекта и возможных практических соображений военного характера среди отправлявшихся в Индии было 20 вооруженных всадников и целая свора натренированных для нападения на людей собак. Однако самой важной, хотя и не оглашенной задачей путешествия было нахождение золота, серебра, драгоценностей и специй для обогащения как королевской казны, так и каждого из его участников.

Триумф первого плавания был настолько велик и произвел такой широкий ажиотаж во всей Испании, что от огромного числа желающих обрести славу и богатство по другую сторону Атлантики Колумбу приходилось буквально отбиваться. Организация флотилии и ее состава была поручена очень деловому архидиакону Севильи Хуану де Фонсека — племяннику ее могущественного архиепископа. Всего за несколько месяцев этому церковнику удалось подготовить к плаванию 17 кораблей, отобрать 1200 человек и обеспечить их необходимыми запасами сроком на шесть месяцев. Ярким солнечным днем 25 сентября 1493 года эта огромная флотилия под легким бризом вышла из порта Кадиса и направилась по проторенному пути на Канарские острова. Флагманской каравеллой на этот раз тоже была «Санта-Мария» с прозвищем «Мария галанте», которая была значительно крупнее своей знаменитой тезки первого плавания. В состав флотилии вошла и выносливая «Нинья», показавшая свои великолепные мореходные качества в страшных штормах при возвращении из Индий. Среди ее участников были великолепный лоцман и ветеран первого плавания Хуан де Ла Коса и младший брат Колумба Диего. Сам масштаб экспедиции свидетельствовал о том большом значении, которое придавала ему Испания.

Ровно через неделю пути из Кадиса Колумб достиг острова Гран Канария, откуда после трех дней пребывания он перешел на Гомеру, а 12 октября, то есть в годовщину открытия Индий, он вышел с острова Ферро и взял курс на юго-запад. В соответствии со сведениями сопровождавших его индейцев, он собирался сначала выйти к лежавшим к юго-востоку от Эспаньолы островам Матинино и Чарис (сегодняшние соответственно Мартиника и Доминика) и тем самым сократить путь через Атлантику. За исключением грозового шквала, немного потрепавшего суда всего в течение одного дня, остальное время пути было просто великолепным и доставило путешественникам большое удовольствие. А рано утром 3 ноября с наблюдательного гнезда «Санта-Марии» раздался радостный крик «Tierra! Tierra!» («Земля! Земля!»), который, будучи подхвачен всей флотилией, пронесся над тихими водами у берегов нового открытого острова. Поскольку открытие произошло в воскресный день, Адмирал дал ему итальянское название этого дня недели — Доминика. На этот раз пересечение Атлантики от Канарских островов заняло всего 21 один день, или на целую треть меньше, чем в первом плавании! Колумб вновь продемонстрировал свое великолепное искусство навигации!

Двигаясь далее на запад по курсу, он вскоре увидел еще один остров, а вслед за ним и целую группу небольших островов. Первый из них он назвал по имени своей капитаны «Мария галанте» — название, сохранившееся за ним до сих пор, хотя он уже давно находится во владении Франции. Маленький же архипелаг был назван им в честь только что прошедшего религиозного праздника всех святых «Тодос лос Сантос». Эта тоже французская территория изменила свое название на французский лад — «Ле Сент». Коротко высадившись на Мария галанте, Колумб провел традиционную церемонию вступления во владение над новыми открытыми островами от имени Испании и продолжил плавание. Сейчас флотилия оказалась в целой цепочке близко расположенных друг от друга невероятно живописных островов, названных впоследствии Малыми Антильскими.

После проведения упомянутой церемонии был замечен следующий на пути, но теперь относительно крупный остров, который, выполняя просьбу монахов одноименного испанского храма, Адмирал назвал «Санта Мария де Гваделупа», известный сегодня как французская заморская территория Гваделупа. Здесь в хорошо защищенной гавани Колумб собирался дать флотилии передохнуть в течение одного дня, но пришлось пробыть почти шесть. Такая задержка произошла ввиду того, что самая первая высадившаяся на этот остров группа людей флотилии во время обследования его территории потерялась в тропических лесных зарослях и не вернулась к назначенному времени в бухту стоянки. От индейцев сопровождения испанцы знали, что здесь обитали наводившие страх на жителей всех островов вплоть до Эспаньолы воинственные людоеды-карибы. Встревоженные пропажей целой группы своих людей среди таких опасных индейцев, испанцы организовали поисковые отряды в количестве 50 человек каждый. За время поисков европейцы сами смогли убедиться в жестоких нравах и обычаях островитян, обнаружив в их покинутых на время жилищах остатки человеческого тела, а также откармливаемых для потребления маленьких детей и подростков, захваченных, как выяснилось, на Эспаньоле. Четверых из них испанцы взяли с собой, спасая от неминуемого уничтожения за столом карибов.

После нахождения пропавших соотечественников флотилия белопарусных каравелл, подгоняемая легким попутным бризом, наполненным пахучими тропическими ароматами близлежащих островов, продолжила свое плавание в изумрудных и в ту пору безмятежных водах, открывая их один за другим. Эта часть путешествия была скорее похожа на красивый туристский круиз, чем на многотрудную и далеко небезопасную работу, связанную с морским переходом. Вскоре перед путешественниками появился следующий остров. Колумб, будучи особенно привержен культу Девы Марии, назвал его и два последовавших за ним острова в ее честь: Санта-Мария-де-Монтесеррате — по названию большого монастыря недалеко от Барселоны и теперешний Монтесеррат в его английском звучании, совсем крошечный и оставшийся ненаселенным Санта-Мария-ла Редонда и Санта-Мария-ла Антигуа. Потом возникли и другие острова: Сейнт-Мартин; Сан-Кристофоро, сокращенный впоследствии англичанами в сегодняшний Сейнт Кит; Санта-Мария де-Ниевес, ставший Невисом; Санта-Крус, офранцуженный в Сэн-Круа. На некоторых из них Колумб даже не останавливался. Потом вдруг перед взорами испанцев за одной из выросших на горизонте округленных островных вершин появилось целое множество ее родственников, которым Адмирал присвоил одно объединяющее их название Одиннадцать Тысяч Девственниц — героинь одной из средневековых легенд. Некоторые из них были обследованы в течение 3—4 дней, а два самые крупные удостоились чести получить от Колумба собственные отдельные имена — Сан-Хуан и Сан-Томас, ставшие гораздо позднее американскими Вирджинскими островами Сейнт-Джон и Сейнт-Томас вместе с Сейнт-Крой, успевшим до этого быть Санта-Крус и Сэн-Круа

Утром 18 ноября флотилия отплыла от Сан-Томаса на север и в тот же день увидела новый остров, который Адмирал назвал Грациоза по имени доброй матери друга своей юности, которая щедро помогала ему в его бедности. Но это название не уцелело и со временем было заменено на прозаическое Вьекес, ставший частью Пуэрто-Рико. Именно к этому острову — самому крупному из всех, что были уже открыты в этом плавании, который местные жители называли Борикен, а Колумб переименовал в честь Святого Иоанна Крестителя, назвав его Сан-Хуан, и направились теперь его каравеллы. Однако южная часть острова оказалась скалистой, а достигнутая после обхода его юго-западной оконечности западная сторона на длительном расстоянии была ограждена опасными рифами, что заставило флотилию долго искать надежного подхода к берегу, который и был найден в заливе Аняско, куда впадала одноименная река. Остров был довольно густо населен, но контакта с индейцами в этот раз испанцам установить не удалось, так как напуганные постоянными нашествиями жестоких карибов местные жители растворились в густых тропических зарослях острова еще при обнаружении страшных судов неизвестных пришельцев.

Завершив первое ознакомление с новым островом, Колумб направил каравеллы через узкий пролив Мона и к вечеру 22 ноября высадился на восточном берегу уже знакомой Эспаньолы. Побывавшие в цивилизованной Испании индейцы с ликованием встретили возвращение в родные края. Один из них был почти у себя дома и показал Адмиралу путь к своей деревне, где его высадили, щедро снабдив мелкими подарками для соплеменников, которые уже на следующий день вели бойкую торговлю-обмен с прибывшими испанцами. Колумб спешил поскорее встретиться с оставленными им почти год назад жителями поселка Навидад и теперь уже знакомым ему берегом повел флотилию к заливу Караколь, прохода к которому она достигла к вечеру 27 ноября. Помня урок разбившейся ночью в тех водах первой «Санта-Марии», Адмирал поставил каравеллы на якорь на подступах к бухте в ожидании утра.

Чтобы дать знать о своем прибытии жителям поселка, он приказал запустить световые ракеты и сделать пушечные выстрелы. Однако никакой реакции из Навидад на эти сигналы не последовало. Совсем поздно вечером к капитане приблизилось каноэ с индейцами, которые криками стали вызывать Адмирала. Когда он появился на палубе, они передали ему подарки от его друга Гуаканагари и заверили его, что за исключением нескольких умерших все жители Навидад были живы и здоровы. Однако в личной беседе с ними индеец-переводчик Диего смог выведать столь страшную правду об их судьбе, что испанцы вначале не могли в нее поверить.

Как оказалось, после отбытия Колумба в Испанию двое из назначенных им руководителей общины Навидад организовали оставшихся людей в банды, которые прочесывали территорию Эспаньолы в поисках золота и женщин, вызывая недовольство и возмущение, а затем и сопротивление индейцев, которые до этого обеспечивали испанцев всем необходимым, передавая им в том числе и имевшееся у них золото. Особенно много неприятностей они доставили вождю Каонабо, племя которого проживало в центре острова. Доведенный до отчаянья бесчинствами испанцев, он во главе своих воинов сначала уничтожил мародерствующую банду королевского представителя Гутьереса, а затем напал на Навидад, где оставалось всего 10 человек для охраны укрепленного форта. Здесь испанцы были легко разгромлены, а те из них, кому удалось выбраться в окружающие заросли, были найдены и уничтожены. Этим самым было положено начало большим проблемам между невинными местными жителями и хищными пришельцами, что радикальным образом изменило положение на острове.

Рассчитывая по-прежнему на расположение к нему касике Гуакагарани, Колумб в первом порыве хотел приступить к восстановлению поселка Навидад. Однако врач экспедиции, познакомившись с местностью, сразу же высказал свои возражения, так как установил ее опасный малярийный характер и плохое качество питьевой воды ее источников. Кроме того, поселок оказывался расположенным далеко от главного обнаруженного района добычи золота. С учетом этих соображений Адмирал решил найти более благоприятное место для нового поселения, где готовились жить 2—3 сотни колонистов. Каравеллы снялись с якоря и направились вдоль берега Эспаньолы на восток. После почти месяца чрезвычайно трудного плавания против сильного встречного ветра и течения и пройдя всего 32 мили, утомленные экипажи и колонисты, потерявшие значительную часть привезенных из Испании домашних животных, наконец вошли в несколько защищенную бухту. Здесь Колумб довольно спешно принял решение основать новое поселение, назвав его в честь своей королевы «Изабелла».

Но совершенный без взвешенного обдумывания выбор и этого места оказался неудачным: гавань была открыта лишь на север и запад, не предоставляя необходимых портовых условий для кораблей, а источников питьевой воды для более чем целой тысячи человек явно не хватало. Потеряв практически месяц на поиски нового места для колонистов, в ходе которых было перерасходовано много продовольствия, погибло много ценных для организации хозяйственной жизни поселенцев домашних животных, не говоря уже об упущенных возможностях для сбора золота и продолжения открытий, в своем стремлении как можно быстрее приступить к выполнению важных запланированных дел, Колумб теперь действовал второпях. Ему хотелось также как можно раньше отправить большую часть судов с собранным золотом для короны, чтобы оправдать свои большие обещания на этот счет, одновременно сократить потребление быстро убывавших привезенных запасов продуктов и запросить их пополнение из Испании. Результаты ряда таких неудачных решений Адмирала не преминули сказаться довольно быстро.

А сейчас, оказавшись в выбранном месте, он приказал произвести общую высадку всего состава экспедиции для закладки нового города. По указанию Адмирала его план должен был повторить основные черты городского поселения метрополии с обязательной центральной квадратной площадью, на которой должны были находиться главная церковь (собор) и дворец губернатора с административными зданиями. От этого центра под прямыми углами должны были расходиться улицы с жилыми домами и хозяйственными постройками, разделяя город на правильные прямоугольники. Данный образец градостроительства был впоследствии принят и повторен практически во всех испанских колониях.

Сотни людей приступили к расчистке местности от кустов и деревьев, возведению первых простых построек и проведению канав для доставки воды от источников. В условиях тропической жары и при нехватке некоторого инструмента дело двигалось несколько медленно, и спешивший со своими планами Адмирал решил привлечь к работам слонявшихся без дела добровольцев из числа идальго. Однако эти никогда не знавшие физического труда аристократы, большинство которых теперь принадлежали к сильно обедневшим родам, были возмущены этим предложением Колумба, означавшим нарушение одной из главных привилегий их сословия, и отказались принять участие в работах, заявив, что они приехали воевать или собирать золото. В этой связи следует отметить, что большинство испанцев и без того были недовольны тем, что они находятся в подчинении у иностранца, а его попытки подвигнуть идальго к физической работе вызвали к нему самую настоящую ненависть, которая позднее приведет к очень неприятным для него последствиям.

Подгоняемый желанием быстрее собрать золото для отправки в Испанию и занять бездельников-идальго, всего через несколько дней после начала работ над закладкой нового поселения Колумб отправляет первый вооруженный отряд для обследования района Сибао, где по многочисленным свидетельствам местных индейцев находились залежи золота. Эту первую испанскую экспедицию за золотом возглавил лихой смельчак Алонсо де Охеда, который после двух недель похода вернулся с неплохим драгоценным грузом, чем очень обрадовал Адмирала. Конечно, такой подарок королям не был особенно впечатляющим по сравнению с ранее возникшими при дворе ожиданиями, но он все-таки мог оправдывать отправление части кораблей в Испанию.