Помоги проекту - поделись книгой:
— Но почему? — я в полном недоумении.
— Потому что в нём чужая фотография!
— Как это не моя, вы что‑то путаете.
— Где ты взял этот документ, украл или купил, если купил, то где, у кого и за сколько?
— Да вы что? Это мой паспорт, я вообще не понимаю, что тут происходит!
— Это не твой паспорт. Есть ли у тебя другие документы, покажи, мы сравним фотографии.
Я достал своё водительское удостоверение. Тот же эффект:
— Это чужие документы, и мы должны связаться с Российским представительством Интерпола, чтобы удостовериться, что эти документы подлинны. А пока ты посидишь в уютной камере.
Вот так, дочь меня не узнала. Служба паспортного контроля обвинила меня в воровстве собственного паспорта. Что же произошло со мной, что произошло с моей внешностью, что за полгода работы за границей я превратился в человекоподобное существо, в буку?
Я смотрю на своё отражение в туалетном зеркале. На меня смотрит снежный человек, йети. Дикий взгляд полный злобы, наверное, таким взглядом обладают фундаментальные исламисты, террористы, планово взрывающие наш мир маленькими порциями. Неудивительно, что меня задержали.
Меня, конечно, отпустили, принесли мне свои извинения за досадную ошибку и принесённые неудобства, и посадили на очередной самолёт. Но мой внутренний мир перевернулся, не от ненависти к офицерам, а от осознания того, что я уже другой человек, я иссох внутри и превратился в чернослив снаружи.
Я безымянная единица из стада рогатого скота, которое везут на бойню. Я уже чувствую, как крепкий парень с обнаженным торсом, одетым в непромокаемый фартук, заносит над моей шеей металлический стержень с электрическим током, чтобы выпустить мой дух, и я чувствую запах собственных испражнений от непроизвольного мочеиспускания и дефекации.
Каждый раз при разговоре с Падди я буду чувствовать этот предательский запах. Каждый раз при разговоре с Падди я буду ощущать, как из туалетного зеркала на меня смотрят глаза йети, глаза полные злобы, глаза фундаментального… раба.
Я ещё помню, что когда‑то я был ЧЕЛОВЕКОМ.
Я занимал очень ответственный пост на прежней работе. Я возглавлял работу юридического отдела налоговой инспекции. Я отвечал за правильностью соблюдения законов этого важного государственного органа. Мои юристы отстаивали честь государства в судах.
В один прекрасный день я ушёл, подписав все нужные бумаги. Может этот день и не был прекрасным. Это только так говорится: «В один прекрасный день», на самом деле день, наверное, был весьма поганым. Да, это был день крушения надежд. Визы, как оказалось, ещё нет, и земля уплывала из‑под моих ног. Я обрывал себе все пути к отступлению.
В ожидании визы в Ирландию, я вышел на рынок подработать. Я стою, на городском рынке и чувствую, как проваливаюсь под землю от стыда, сгораю в пепел. Ко мне приближаются мои коллеги и, проходят, не здороваясь, более того, они намеренно отворачиваются от меня.
Что они обо мне думают? Сожалеют? Сочувствуют? Ненавидят за мою явную глупость?
Я успокаиваю себя, что это тоже работа. Я же не прошу милостыню. Я честно зарабатываю, но я ясно понимаю, что всё это самообман, потому что это регресс, это скатывание в яму. Скатывание в вонючую выгребную яму.
Дни идут, а визы нет и нет.
— Саша, тебя кинули, ты лох — говорит мне Миша. Миша мой коллега по несчастью. Коллега по поискам пути в эмиграцию. Он стремится уехать в Австралию.
— Нет, Мишаня, я непременно дождусь визы. Мне обещали, что это будет легальная работа, а это важно, я уважаю законы, я же юрист.
— Саша, ты заплатил тысячу пятьсот наличными, поверь мне это кидалово стопроцентное. Ты никогда не вернёшь своих денег назад и никуда не уедешь.
Что мне оставалось делать? Спорить бесполезно. Оставалось только ждать визы. Я её дождался, но условие было ещё пятьсот сверху. Две тысячи американских долларов, за смутную надежду получить работу в Ирландии.
В конце концов, мы разъехались. Я в Ирландию. Миша в Австралию. Спустя десять лет он нашёл меня в интернете и рассказал свою непростую историю[10].
18
— Как тебе Ирландский дождь? — спрашивает Миша из тёплой Австралии.
— А что дождь? Отличный дождь! Освежает, плюс к тому это так романтично. Дождь это чистота и свежесть, это здорово!
Дождь! В принципе эту книгу можно было бы начать с этого слова, и этим словом можно было бы закончить, потому что дождь в Ирландии бесконечен, как солнце в Калифорнии, которое греет там 365 дней в году.
Ирландский дождь, не перепутаешь ни с каким другим дождём в мире. У ирландского дождя есть свой национальный колорит. Порой, на ирландском небе нет и облачка, а дождь всё равно накрапывает, появившись неизвестно откуда, словно он телепортировался сквозь пространство и время. Поглядишь на небо, протрёшь солнечные очки от дождевых капель и понимаешь, что дождь, скорее всего, есть, чем его нет, он просто существует, он составная часть ирландского воздуха.
Окружающее пространство и ирландское небо, это соединяющиеся сосуды, уровень которых стремится сравняться, но этого никогда не произойдёт. Эти уровни никогда не сравняются, потому что, как бы ни старались небесные силы затопить этот остров, вода утекает неведомо куда, не оставляя даже луж.
Дети в России скачут по лужам, измеряют глубину, пускают кораблики, сделанные из конфетных фантиков. Боюсь, что дети в Ирландии не могут позволить себе такого удовольствия — в Ирландии нет луж!
Ирландский дождь коварен, как болезнь — он приходит, когда его совсем не ждёшь. Он, как ветреная и легкомысленная девушка, оставляет тебя со слезами досады на лице.
К этому дождю равнодушны только вороны. Для них нет плохой погоды. Для ирландских ворон нет времён года. Я подозреваю, что для них также нет и времени суток, и они всю ночь кружат над нашими домами, чувствуя себя полными хозяевами среди тьмы.
Как бы то ни было, но к дождю привыкаешь. Если бы я поинтересовался, о погоде, то я спросил бы: «Как там, в Ирландии, ветер?»
Ветер тут подлый. Ну, прямо как мой хозяин Падди. Такой, знаете ли, хитрый ветер — дует отовсюду. С любой стороны тебя достанет, как ни укрывайся. Если ты идёшь вперёд, то ирландский ветер дует тебе в лицо, а когда идёшь назад, то этот ветер меняет направление и снова дует тебе в лицо. Даже в самый солнечный тёплый летний день, если вдруг нечаянно окажешься в тени, то ощутишь, прохладу, как зябко оказывается! Это всё ирландский ветер!
Как бы старательно ты не пытался поджариться на скудном ирландском солнце, загореть не удастся — ветер сдувает все солнечные лучи, как сухие листья с осеннего дерева. Как бы ни старался растаять под этим солнцем, подобно мороженому, не получится, и желание спрятаться в тени не возникнет — это всё ирландский ветер.
Ирландский ветер и мой хозяин Падди — близнецы, братья, они самые ненадёжные товарищи, но, кто же я на их пути? Если я слабак, то быть мне флюгером, если же во мне найдутся силы схватить ветер и стать его хозяином, то может, я стану ветряной мельницей?
19
Падди приволок русского парня.
Это было как гром среди ясного неба. Он стоял как столб, высоченный под два метра. С ручищами как у гориллы. С глазами очередного зомби. «Вот, познакомьтесь, Борис».
Он его именно «приволок». Он взял его напрокат. И приволакивал его, всякий раз, когда видел, что я уже на грани. «Он работает на другого Падди. Его зовут также, как и меня, Падди Смит. У нас тут в каждой деревне живёт Падди Смит» — объяснил мне Падди.
Боря был настоящий спортсмен–телохранитель. Чемпион всех округов по карате и самообороне. ЧТО ОН ТУТ ДЕЛАЕТ? Что привело такого талантливого парня к Падди Смиту, который зарабатывал на жизнь, монтируя сараи для хранения сена и силоса, загоны для овец и телят?
Я смотрел на этого жилистого великана, с некогда пронзительным сканирующим взглядом, представлял его в чёрном, образцово строгом костюме. Однако предо мной был работяга с остекленевшим взглядом, понурой головой и осанкой выражающей полную покорность.
— Я его убью! — басом сотрясал воздух Боря. — Он заставил меня купить велосипед, чтобы я ездил на работу, к нему за десять километров от города. Поселил в комнате с ледяными стенами и полным отсутствием горячей воды за сумасшедшую оплату. Гандон! Я прикончу его одним ударом!
Боря хватает меня, словно терминатор из одноименного фильма, поднимает меня за грудки, и я опасаюсь, но не за себя, а за него самого. У него ещё осталась гордость. Ему некуда выплеснуть нерастраченную энергию и убийственную подготовку. В нём бушуют гормоны тридцатипятилетнего сибиряка. Я верю, что Падди Смит умрёт от первого же Бориного удара, но стоит ли он этого?
Кто он этот Падди? Обыкновенный фермер. Он человек, который любит свою ферму, свои поля, свою землю. Ему нет необходимости изобретать велосипед, пока его коровы дают молоко. Он, человек, ищущий выгоды в мелочах. Главное в его жизни, то, что он знает, то, что деньги следует любить, копить и поэтому ни с кем и никогда их не делить.
Что в этом плохого? Ничего, МЫ ВСЕ ТАКИЕ!
Подвернулся ему ловкач из Кавана. Подсунул живой товар. Какое тебе дело до его личности? Какое тебе дело до его чувств? Какое тебе дело до его образования, семейного положения и состояния здоровья? Уплатил деньги и используй. Он — твой.
Как можно относиться к человеку, как к вещи? Понятно, очень просто, деньги то уплачены. Товар — деньги — товар. Всё, что измеряется денежной стоимостью, имеет одно неоспоримое свойство — принадлежность владельцу. Владей всецело!
А может быть это компенсация? Англичане эксплуатировали ирландцев на протяжении веков, вот и решил Падди отыграться за предков? Нет, не думаю, что это так. Нельзя всех Падди причесать под одну гребенку. Нельзя всех Падди мерить одним аршином.
Всё обыденно. Жажда наживы застит глаза, туманит разум и расслабляет волю. Жажда наживы и сиюминутной выгоды, отвлекает от устоявшихся принципов и общечеловеческих ценностей. И тогда, маленький человек по имени Падди говорит себе: «Я начал с ничего, и этого «ничего» у меня ещё очень много, поэтому ради своей удачи, я немного попользуюсь чужим невезением, и попытаюсь доказать, что это взаимовыгодно».
Каждое утро по пути на работу и вечером домой коленки Бориса упирались в руль велосипеда. Подростковый велик и Кинг–Конг. Это было не смешно, это было обидно. Это было не наказание, не насмешка, а обыденное невнимание к человеку, который тебе неинтересен, как отношение к безделушке, купленной за бесценок.
— Саня, ты видел Ашлин, жену твоего Падди? У неё такая задница! Когда твой Падди уедет, я пойду и оттрахаю её! Честно, я её отдрючу. Мне кажется, она сама меня хочет, она так страстно глядела на меня. Я даже знаю, как она будет стонать, у неё такой приятный низкий голос! — Боря закрывает глаза. Крупный кадык на его шее ходит вверх–вниз выдавая его животные эмоции, глаза таращатся из орбит, словно эрегированные, и я снова опасаюсь за него.
Я боюсь за него, потому что Борис — мачо. Причем, он мачо очумелый от ежедневного унижения и явного спермотоксикоза. И я верю, что если он сказал что кого‑то оттрахает, то он сделает это наверняка. Если он сказал что убьёт кого‑то, то убьёт наверняка.
Я боюсь за него.
Я боюсь за себя.
Кто нас защитит?
Как обычно, окончив свою работу в шесть вечера, Боря появился у нас на ферме помочь убирать отработанный компост. Грязная работа. Это не просто грязная работа. Ты поднимаешь мешок, из которого на тебя льётся жижа благоухающая сероводородом. Важная составляющая часть этого компоста — куриный помёт. Не смотря на суровую романтику процесса, Боря находился в весьма приподнятом состоянии духа и пугал весёлым шальным взглядом.
— Представляешь, — рассказывал он, — иду по магазину и навстречу она. Баба. Русская.
Дальнейшее можно было угадать. Борис, оседлав своего двухколесного друга, разыскал её грибную ферму среди нескончаемых полей и лугов. Войдя к ней в дом, он произнес: «Только скажи мне, Люда, только прикажи и я тебя изнасилую». Он не стал дожидаться ответа, как подобает настоящему мачо, схватил её и тер чресла свои до появления явных мозолей. Сцена их шумного спаривания напоминала сюжет из передачи, о дерущихся на смерть, диких животных.
Продолжение их романа было предсказуемым, но прекрасным. Ему тридцать пять, ей пятьдесят шесть. Он у неё был последним шансом. Она была для него единственной возможностью. После возведения телятников, работая на своего Падди, после выгребания говна, работая на моего Падди, Борис крутил педали десять миль, чтобы отработать третью смену в постели.
Утром он катился обратно с выросшими крыльями за спиной, а может это просто дорога всё время была под гору? А она, театрально закрывая глаза и разводя свои руки подобно рыбаку рассказывающему о своём улове, показывала жестом длину ЕГО «агрегата», и говорила коллегам по работе: «Вы не поверите вот такая толщина. Вот такая длинна. Господи! Я такая счастливая!»
Посмотрел бы он на неё на родине? Нет, не обратил бы никакого внимания. Она годится ему в матери.
Что сблизило их тут? Общий язык, или, точнее — отсутствие языкового барьера? Или может быть собственная ущербность, комплекс неполноценности рабочего — гастарбайтера.
Если ты нищий иностранец, то тебе ни одна местная женщина НЕ ДАСТ! Не раздвинет для тебя ноги! Может быть, и раздвинет, но ты сам в этом не уверен. Ты в себе не уверен. В твоём убогом английском позитивны лишь два словесные конструкции: «Да» и «Может быть», остальное — мычание и междометия «ОК!», «Ох!», «Ах!» и «Нах!»…
Ты не способен влиться в общество, подобно тому, как стакан вливается в ведро воды. Оно тебя приняло, засосало, но оно тебя просто терпит, потому что ты осадок. Ты в этом ведре, но ты на самом его дне. Поэтому ты и бросаешься на женщину, которая тебя жалеет.
Русская женщина умеет пожалеть и после этого приласкать. Что говорите, лев падалью не питается? Ещё как питается! Всё зависит от голода. Всё зависит от банального голода.
20
В голову лезут женщины, женщины, женщины. Хоть бы кто‑нибудь налили мне брому в чай, как это делают в Российской Армии. Говорят, что от этого брома мужская потенция не отвлекает от исполнения священного долга перед родиной. Как справится с нерастраченной энергией продления рода?
А тут ещё Падди, со своими придирками:
— Александр, уволю, в твоих коробочках перевес! Ты посмотри сам, двадцать грамм перевеса!
— Падди, — объясняю я, — я кладу грибы с очень точным весом. Перевес минимальный. И, в конце концов, лучше маленький перевес, нежели недовес, иначе и у тебя возникнут проблемы, не так ли?
— Сейчас у тебя возникнут проблемы, — в бешенстве парирует Падди, — ты подведёшь меня под банкротство с таким перевесом.
Я знаю точно, что у местных женщин, бывает перевес по сто, сто пятьдесят граммов, он этого не замечает и не хочет замечать. Ему нужен мальчик для битья. Всё понятно. Он кричит на меня, и полагает, что местные женщины его услышат, и таким образом испугаются. После этого, думает он, они все будут работать хорошо, а Александр может и потерпеть.
Я стараюсь. Я трачу время, на взвешивания, перевешивания, довешивания. Я переживаю за результат, как за свою собственность. Так я устроен — лучше я потеряю немного времени, меньше заработаю, но мне не будет стыдно за результат. У моего хозяина не будет проблем с тем, что я произвел.
Почему он никогда не похвалит меня? Я делаю всё для того, чтобы заслужить похвалу. Если бы он, хоть раз подбодрил меня, морально поддержал, может быть, он и не казался бы мне таким неприятным. Мне было бы легче переносить все трудности.
Я уверен, что у него есть другая сторона, хорошая. Только эту сторону, он мне не показывает. Он тиран со мной, но вполне возможно, что у себя дома он мягкий и приятный. Даже, может быть он раб для своих домашних и исполняет их большие и маленькие прихоти по первой просьбе. Может быть. А если это не так?
Если это не так, и он на самом деле тиран во всём и везде… то, скажите, как он может терпеть сам себя? Как он со всем этим грузом желчи уживается?
Падди велел мне убрать дохлых овец. Шесть овец пали и воняли так, кровь застывала в артериях, а дыхание работало только на выдох. Падди велел скинуть их в яму, залить бензином и спалить. Я потянул за ногу труп одной из бедных овечек, и нога оторвалась от её тела, поскольку прогнила насквозь. От ужаса и вони я заблевал свою одежду, меня рвало с кровью — видимо от напряжённых судорог желудка открылась моя язва.
Обессиленный и обезвоженный я валялся на траве и осознавал, что я такой же как и эта овца. Я разлагаюсь. Скоро от меня оторвутся руки и ноги, и Падди меня выкинет в помойную яму, и прикупит по сходной цене нового, на–всё–готового–Александра, с минимум знаний английского языка, и с максимумом работоспособности без выходных.
— Я знаю, Александр, что ты должен делать, — с воодушевлённым соучастием начала беседу со мной Шинейд.
— Ну и что же? — ожидаю я неожиданного решения моей запутанной судьбы.
— Вот, что, ты должен ехать в Канаду! — радостно заявила моя подруга.
— Чего я там не видел, снега, льда или таёжных медведей? — пытаюсь я отшутиться, от очередной в моей жизни, провокации.
— Александр, очень просто. Через три года вся твоя семья получит гражданство, а с канадским гражданством, ты можешь работать кем хочешь, ты же юрист! Езжай куда хочешь, хочешь оставаться в холодной стране, пожалуйста, а хочешь в тёплую — никто тебе не запретит. Да хоть обратно в Ирландию приезжай, только уже не на грибы.
— Ох, Шинейд, ну и зачем мне это. И здесь в Ирландии через пять лет работы, человек натурализуется и получает европейский паспорт. Разве это плохо?
— Ты, видимо, Александр не владеешь информацией. Если ты вдруг, заболеешь на пару недель, и будешь получать деньги по больничному листу, или Падди на месяц закроет ферму, и ты будешь получать социальное пособие, то не видать тебе гражданства.
— Ерунда, какой в этом криминал? — сомневаюсь, и впрочем, уже опасаюсь я.
— Один молодой человек, тоже из России, работал восемь лет на стройке, потом пошёл учиться в колледж, чтобы получить образование. На тот момент его заявление на натурализацию уже пролежало тридцать месяцев в очереди на рассмотрение. Поступив в колледж, он стал получать денежный грант, и что ты думаешь? Ему тут же отказали в гражданстве! Ты представляешь?
— Почему, в чём его вина? — недоумеваю я.
— А в том и вина, что получал пособие, пока учился. Это называется: не способен поддерживать сам себя.
— Да это безобразие! Он учится для того, чтобы работать, чтобы приносить пользу стране выплачивая налоги, разве это преступно?
— В том то и дело, что нет! О чём я тебе и втолковываю.
— А что с ним случилось потом?
— Теперь он уже отучился, работает, он в этой стране уже двенадцать лет, и теперь скоро он будет снова подавать заявление на натурализацию.
— А чего же он ждёт, если он тут УЖЕ ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕТ?
— Очень, просто, Александр, очень просто, у него должно быть три года, с момента как он перестал получать то пособие. И, не дай Бог ему заболеть, и получать деньги по больничному — три года нужно будет отсчитывать снова!
Поделиться книгой: