Аллергия на «Магические Грибы»

На моем окошке постоянно конденсат. Конденсат, это крупные капли воды, которые вырастая, скатываются на мою кроватку. Напротив моего окна я наблюдаю окно старого, жуткого дома. Этому дому триста лет. Откуда я знаю, что ему триста лет? Об этом мне сказал хозяин — Падди. Я поинтересовался:

— Почему именно триста, откуда такая уверенность?

Падди ответил:

— Гляди Александр, какие маленькие окна в этом доме. Триста лет тому назад, король Англии Вильям третий[9] собирал налог на солнечный свет, вот так он любил Ирландию и Ирландцев. Он выставлял себя за Бога, словно это он обеспечивает ирландцев солнечным светом! Ненавижу королей и англичан! — и в глазах Падди вспыхнули языки пламени, подобно впечатляющим огненным эффектам на концертах «Iron Maiden». — У меня прямо аллергия к ним!

— Аллергия к англичанам? Ну и ну! А в чём она выражается?

— Кулаки очень чешутся, когда о них вспоминаю.

Как странно, что подобные симптомы, но у разных людей, неужели аллергия передаётся воздушно–капельным путём? Взаимная нетерпимость в пределах одного сообщества это, скорее всего, прогрессирующая раковая опухоль, нежели грипп, потому что она навряд ли излечивается постельным режимом и обильным питьём.

От этого дома веет крысами и пахнет чем‑то таким зловещим, что у меня не возникает сомнений, что именно так пахнут привидения. Внутри дома постоянно мерцает огонёк… в этом доме никто не живет уже лет пятьдесят, но внутри мерцает огонёк свечи, освещающий мученический лик Христа.

Я слышу, как дом вздыхает в тишине, как скрипят прогнившие половицы. Я вижу, как чёрные и серые тени пытаются скрыть своё присутствие внутри этого дома, но меня не обмануть, я всё равно их вижу, я их чувствую, я ощущаю их взгляды, которые проникают повсюду, до тех пор, пока я не накроюсь одеялом с головой.

Одеяло я натягиваю на голову в любом случае — иначе не согреться, иначе могильный холод не даст мне уснуть, не позволит расслабиться.

Перед сном, как библию, я открываю маленький фотоальбомчик. Там снимки моих детей, моих двух дочерей. Вот они идут, взявшись за руки. Улыбаются. Одной полтора годика, другой уже семь.

Конечно, снимал я. Они шли ко мне навстречу и не догадывались, что через неделю их папа исчезнет из их жизни. Не поднимет их на руки, не проводит в детский садик. Его просто не будет.

Он останется на фотографиях. Он останется в запутанных, сумбурных, непонятных детской душе письмах. Он останется в горячих слезах их матери, оброненных на подушку, но к счастью они этого не увидят.

Они боятся подойти к телефону, когда я звоню. Мой звонок, словно звонок с того света. Из небытия. Чужой голос. Холодный и не живой. Дребезжащий электронный звук из трубки, которая не способна ни обнять, ни поцеловать, ни приласкать.

Я смотрю на фото с моими девчонками. Плачу. Холодный воздух вагончика застревает в горле. Ком в горле. Ком в груди. Я плохой отец. Я бросил своих крошек. Кровиночки мои.

Ради них! Ради детей я должен выдержать этот сумасшедший ритм работы. Я должен совладать с чувствами и заработать для них, чтобы у них была крыша над головой, чтобы хватило на образование.

Ради них! Ради детей я буду работать по шестнадцать часов без единого выходного дня. На скудном пайке. Безо всякого разнообразия в жизни. Без удовольствий и без отдыха.

Здравствуй, родной Александр!

Вчера были у меня в гостях Марина с дочерьми. Девочки такие большие и крепкие, выше Саши на пять сантиметров, но зато говорить не умеют, а наша дочь строчит, рот не затыкает. Столько всего говорит!!! Такими длинными предложениями, я сама удивляюсь. Саша, такая умничка! Играла в паровозик, наставила стульев, посадила на каждый стульчик игрушки, сама села в середину. «Ту–ту, пока папа, поезд поехал», «Так малыш, (кукла которую ты привёз), одень шапочку, а то холодно, зайка, иди ко мне на коленки». Крутит ручками, изображает ход поезда, даёт всем ценные указания, чтобы хорошо держались, а то упадут. «Кто не будет слушаться, я позову Бабку- Ёшку». Мы с Настей угораем со смеху, смеёмся тихонечко в кулачки. Саша: «Я всех люблю: маму, Настю, папу». — «А бабушек, дедушек?» — «Не знаю. Я люблю папу больше всех!» Ложимся спать, Саша мне говорит: «Спой песенку, которую ты мне пела, когда я была маленькая». Я пою: «За печкою поёт сверчок….» Саша мне подпевает, а я плачу…

Я шью для Анастасии платьишко на выпускной бал. Купить ничего невозможно, в магазинах детской одежды пусто. Сегодня примерили, смотрится просто замечательно. В последнее время она ходит у меня такая грустная, всё время говорит, что хочет к тебе, даже всплакнёт иной раз. Вчера дедушка наругал её за что‑то, она сидела и так горько плакала, говорила, что если бы папа был тут, то он не позволил бы так её ругать.

Что ж я могу сделать? Только полюбить и пожалеть её, если Саша не лезет. А то ведь она тут как тут. Если я прижала Настю к себе, эта бежит тоже, мама обнимай её! Послезавтра у Насти выпускной, она уже спрашивает меня, куплю ли я ей тортик. Я ей пообещала, что если будут лишние деньги, то куплю всё что она захочет. Вчера лишних денег, по–прежнему, так и не было, но нам так захотелось чего‑нибудь сладкого, что мы, недолго думая, несмотря на ливень, завернули в ближайший магазинчик, и купили там сто грамм шоколадных конфет и с удовольствием их слопали! Ты не будешь нас ругать за этот легкомысленный девчоночий поступок? Позднее, вечером, мы ещё испекли печешек из овсяных хлопьев, и грызли их весь вечер, запивая горячим кофе.

Вечером я рассказывала деткам истории о том, как я была маленькой, а потом мы вместе мечтали, как мы поедем в Москву за папой. На сегодняшний день это их самое большое желание.

Пока дорогой. Пожелай нам хорошей погоды. Так хочется тепла. У нас каждый день дождь, иногда град, холодный ветер. Дома в придачу ко всему, на месяц отключили отопление, нет горячей воды, холодно-холодно. Прижмёмся друг к другу в постельке, обнимемся, согреемся кое‑как и уснем. Очень холодно без тебя, наш любимый папочка…

15

— Что это, это мне? — смотрю на протянутую хозяином банку чёрного цвета. У меня короткий перерыв. Я один. На работе никого. Странно. Что это эпидемия? Никто не пришел на работу…

— Угощайся, это пиво «Гиннес». Наше ирландское традиционное. Выпей, и иди продолжать работу. Компост должен быть сегодня уложен на полки. Обязательно!

Я всё равно ничего не понимаю. Пиво среди бела дня, и вообще с чего бы это вдруг? — Падди, а за что, собственно, я не понимаю…

— У нас сегодня праздник. День святого Патрика, вот и всё.

— А что это означает?

— Неважно! Пей пиво и иди работать! — рявкнул Падди по–доброму, как тигр, который только что пообедал молоденькой косулей.

Позднее. Через два года после моего приезда, мне подробно объяснили, кто такой Святой Патрик, и как много значит он для Ирландии и ирландцев всего мира. Я узнал, как он крестил людей, и объяснял на примере трёхлистного клевера понятие Святой Троицы. Бог триедин, так же, как три листа, растущие от одного стебля.

Очень красивая легенда. Очень символично задумано.

Меня только тревожит одна безумная мысль. Мысль эта неприятна. Боюсь, что Святой Патрик, сам опасается вместе со мной. Мы с ним опасаемся того, что в последние дни на трёх лепестках трёхлистного клевера не хватает трёх знаков. Знаков доллара, фунта стерлингов и евро. $ £ €. Именно в таком виде Бог триедин для некоторых.

Именно такому Богу, молятся.

$ £ €

$ £ €

$ £ €

Учёные ищут жизнь на Марсе. Ищут жизнь во вселенной.

Я ищу жизнь, просто жизнь. Я уверен, что она, где то существует. Где‑то кто‑то ходит в библиотеку, в консерваторию. Люди посещают музыкальные концерты и художественные выставки. Ходят просто друг к другу в гости с бутылочкой вина и тортом. Где‑то существует жизнь.

Я чувствую себя, словно заражённым какой‑то новой болезнью. Как будто меня заперли на карантин, на долгий срок, для изучения и возможно, для ликвидации. Мне что‑то приказывают и я должен повиноваться. Шаг влево, шаг вправо без спроса и мне грозит расстрел на месте без расследования и без суда.

Тридцать тонн компоста. Нет не так…

ТРИДЦАТЬ ТОНН КОМПОСТА!!! Вот, так правдоподобнее.

Тысяча мешков, тридцать килограмм каждый.

После всего того что я уже сделал: «Вниз сорвал четыре грибочка. Вверх уложил их в коробочку», мне нужно уложить тысячу мешков на полки.

Сволочь!

Паскуда!

Десять поддонов, каждый из них, с сотней прессованных тридцатикилограммовых брикетов компоста лежат так, что полки невозможно установить. Сначала я должен раскидать эти тридцать тонн компоста по сторонам, а потом сложу их на полки. ОДИН! САМ!

Сволочь!

Паскуда!

Как хорошо, что у меня нет зеркала. Если бы у меня было зеркало, то я смог бы увидеть, как искривился мой позвоночник. Тысячи наклонов. Сотни тысяч наклонов.

Или грибы победят меня или я их. Я буду работать во имя победы. Как латыш Ажолас — с безумной верой.

— Закончил, Александр? Мне нужна твоя помощь. Видишь ли, праздник сегодня. Вечером я с Ашлин иду в ресторан, спать будем в отеле. Ты должен посидеть с нашими детьми. Утром пойдешь на работу прямо из нашего дома.

Я дома у Падди и Ашлин. Их пять детей пытаются меня очаровать. Я для них удивительный и загадочный. Старший сын Барри хвалится смелостью и посвящает меня в особенности национальной истории:

— Я могу выйти в город на главную улицу и кричать: «Ебхть королеву! Ебхть англичан и их королеву!»

В это момент мне кажется, будто Барри растёт и увеличивается, протыкая крышу дома своей головой, и в его глазах отражается взор его отца, сверкающий адским пламенем. Чувствуется запах серы, ощущается наступление грозы. Я вижу себя героем фильма «Зловещие Мертвецы». Я разбудил демонов, обладающих плотью!

Я осторожно молчу. Я понимаю, что он совсем еще подросток, и всё сказано для самоутверждения. Мне верится, что дети Падди лучше него самого, и они никогда не будут так кричать, и они никогда не будут пытаться лишать чести королеву.

Барри одет в майку команды «Manchester United».

Спрашиваю его:

— Ты, ведь, против англичан, Барри?

— Да, против!

— Ты их не любишь?

— Я их ненавижу!

— Скажи Барри, a «Manchester United», это английская команда?

— Английская…

— Почему же ты поддерживаешь английский клуб? Не лучше ли болеть за ирландский клуб? Разве это патриотично болеть за английский клуб, если в твоём сознании всё ещё свежи раны, оставленные английскими колонизаторами в прошлые века? Я не настаиваю, что ты не должен болеть за английский клуб, Барри. Просто, может не стоит вспоминать прошлое с такой агрессивной бравадой?

Когда пришло время отходить ко сну, дети разошлись по своим комнатам. Мне же достался спартанский коврик на полу «а–ля пикник» и подлокотник от софы вместо подушки. Укрывался я какой‑то сомнительной, дохленькой рогожкой. Постельного белья не было, а холод был. Я не мог уснуть, трясясь в ознобе. Я чувствовал, как мой позвоночник примерзает к полу.

Мне хотелось поджечь этот дом, сгореть вместе с жильцами, сделать какую‑нибудь глупость, лишь бы согреться. Уснуть мертвым сном, задохнувшись угарным газом, но в тепле и с пьяной верой в добро.

Привет дорогой!

Сегодня Анастасия выкинула мне такое: «Мам, я хочу свой день рождения отметить вместе с папиным. И хочу, чтобы все родственники подарили нам три билета на самолет в Ирландию». — Я говорю: «А ты знаешь, что это очень дорого?» — Она говорит: «Ну и что, мы с сегодняшнего дня начнем копить». Потом, подумав немного, говорит: «Мам, дай мне сегодня 20 рублей.» — «Зачем?» говорю я ей. — «Мам, ну ты что, не знаешь, что ли? Я срисую их на бумажку, и у меня будет много денег!» — Я смеялась до упада. Всё больше поражаюсь, Натсиному стремлению иметь много денег, её коммерческим идеям. Теперь постоянно просит меня, чтобы я подарила ей копилку. Как- нибудь, рассчитавшись с долгами, я, может быть, и куплю её ей.

Выпив весь наш кофе, который ты прислал нам (его хватило на целых три месяца), купила растворимый суррогат кофе. Фу, какое‑то непонятное нечто по вкусу, совершенно. В прошлые выходные выкинула пустую бутылку из‑под ликёра. Жалко, что он закончился.

Настя сказала мне, что ещё год без папы она не выдержит. Я объяснила ей, как могла, что это нужно для нашего будущего. Но разве можно ребёнка убедить? Подавай ей папу вот и все слова.

Ну не хмурься, давай я развеселю тебя рассказом про наш выпускной. Дети настолько талантливы и непосредственны, я только поражалась этому. Как они старались! Я удивлялась артистизму детей, их подготовленности. Они замечательно танцевали, недаром с ними занимался хореограф. Замечательно пели, да и вообще, все, что они делали, выглядело просто великолепно. Представляешь, даже Саша участвовала в празднике, как действующее лицо. Ведущий объявил: «А сейчас мы вспомним, какими мы пришли в детский сад». Выбежали эти двухлетние малыши, наша Саша была самая маленькая. Они встали в ряд, вытянули ручку вперёд и стали наказывать ребятам: «На уроках не зевайте и пятерки получайте!» Весь зал грохнул от смеха.

Какой же радостью наполняются сердца при виде двух и трёхлетних крох, которые танцуют. Они танцевали немножко неуклюже и смешно, но так трогательно. Я даже заплакала от этой трогательной сцены, и я была не единственной, на глазах у многих были слёзы умиления.

Целую тебя, мой единственный, храни тебя Бог!

16

Я знаю, что я плохо кончу. У меня такая дурная наследственность. Среди моих родственников никто нормально не умирал.

Очень даже возможно, что я умру нелепой смертью на этой каторге. Я ожидаю этого момента постоянно. Каждую минуту я ощущаю, что несчастный случай подстерегает меня.

Я забираюсь на поднятый прицеп с торфом. Балансирую на одной ноге. Держусь, как обезьяна, другой ногой. И двумя руками, лопатой выгребаю торф. Прицеп скрипит. Угрожающе кренится. И когда он с вселенским грохотом обрушивается, многотонным весом ломая раму, я уже успеваю спрыгнуть.

— Падди, как у нас с техникой безопасности? — я почти плачу от шока, который я испытал.

— Я понимаю твою точку зрения, Александр, но всё что ты говоришь это полная чаша дерьма! — Падди полон решимости отмежеваться от ответственности любой ценой.

— Но я мог погибнуть, что‑то должно быть сделано для безопасности! — я уже не знаю, КАКИМ ОБРАЗОМ взывать к его совести.

— Как насчет, никогда? Никогда устроит тебя?

Я толкаю тележку с торфом. Пятисоткилограммовым весом, неуправляемая и неустойчивая она грозит оторвать мне руку, при встрече с каждой полкой, но только вера спасает меня. Я толкаю её, упираясь в любую неровность, выгибаюсь пружиной, мой позвоночник работает как рессора грузовика.

— Падди, как у нас с техникой безопасности? Я надорву грыжу, я сломаю себе спину! — теряя контроль над собой, я взываю к тонким струнам души Падди.

— Ты какой‑то не в себе. Александр, не верь всему, что ты думаешь! Я чересчур занят сейчас, — парирует Падди, как мушкетёр рапирой, и исчезает за воротами.

Трактор своими вилами для перевозки валков сена сбивает меня с ног. Удар приходится прямо в шею. В область сонной артерии. А завтра у меня самолёт на родину, к моим детям, на встречу Рождества. Господи за что?

— Достаточно придуриваться, Александр! Доктора не будет! Я его всё равно не вызову. Это за пределами реальности, Александр, доктора не будет! — показывает Падди всю свою гнилую насквозь сущность. Его совесть сгнила, подобно дереву, поваленному в болоте.

Только вера спасла меня. Я бился некоторое время в конвульсивном припадке. Поутих. И пролежал пять часов без движения и не в силах извлечь ни звука. Мысленно обращаясь к Богу. На другой день мне удалось вырваться домой на шесть дней. Моя младшая дочь, увидев меня, кинулась за юбку матери и заревела. Она заплакала от испуга — я был для неё чужим. Я заплакал от горя — я был чужим для родной дочери.

Она испугалась меня. Я испугался её испуга.

Разлука. Жестокая разлука. Дети забывают своих родителей.

А, кроме того, как ей было не забыть меня? Когда я уезжал, я был бравый молодой человек. В меру упитанный, веселый, с идеально аккуратной прической. Я каждый день уходил на работу в белой рубашке и галстуке.

А каким я предстал перед моей дочерью? Ссутулившийся. С постаревшим взглядом и осунувшимся лицом. В течение шести месяцев я не знал рук парикмахера. Бродяга!

Извлекаю из конверта свой любимый винил. Я плачу, мы плачем вместе. Плачет дочь. Плачет жена. Плачет легендарный Пол Ди’Анно.

Tears for remembrance, and tears for joy, Tears for somebody and this lonely boy. Out in the madness, the all seeing eye, Flickers above us, to light up the sky.

На нашем небе нет звёзд. Нет луны. Вечная мерзлота. Вечная зима. Весны не будет. Лето не придет.

17

Прощаясь с любимыми, сердце сжимается в предчувствии необратимого. А вдруг, мы уже никогда не встретимся? И, лишь, светлые взоры детишек не покидают искренние улыбки: «Всё нормально, папа, мы понимаем, это просто такая игра. Ты ведь уезжаешь не по–настоящему, понарошку?»

Испытание разлукой Рикошетом по судьбе, Я ломаю свои руки — На душе не по себе. На душе скребутся кошки: Еду прочь, на сколько лет? Мои детки за окошком Машут ручками вослед. Я смешные корчу рожи, Чтоб девчонок рассмешить. Моя мама уж не может Слёз потоки заглушить. Я держу с трудом улыбку, Закатился в горло ком, Я бездольный горемыка, Уезжаю далеко. Кто детишек приласкает? Ведь мои совсем, как‑то: Попы чадам вытирает Только папа и никто. Убежит состав зеленый, И останутся они, Подарив мне взгляд влюбленный, Хоть с роднёй, но, как одни. Мои милые, родные, Боль разлук не навсегда. Я вернусь, скажу: — Отныне, Вас не кину никогда!

Путь Москва — Дублин лежал через Лондон. Пересадка на другой самолёт. Таможенный контроль, личный досмотр, паспортный контроль.

Приветливый офицер паспортного контроля задержал свой взгляд на моём паспорте. Пятиминутное замешательство. Проверка по базам данных.

Что‑то не сходится, он вызвал начальника их смены. Смотрят вдвоём и вежливо приглашают проследовать за ними кабинет.

Я в панике, посадка на мой самолёт заканчивается через пятнадцать минут.

— Ничего страшного, молодой человек, небольшие формальности.

Я не совершал ничего криминального, а что если я похож на какого‑то гангстера, мою внешность сличили с рисунком фоторобота и меня ждёт продолжительное следственное разбирательство длинной в годы?

— Не волнуйтесь, не волнуйтесь, мы не задержим вас надолго.

В маленькой комнатке с неярким светом, меня усадили на стул и нервный офицер, включив камеру видеозаписи, стал допрашивать меня:

— Где ты взял этот паспорт?

— Обыкновенно, получил в паспортном столе, — удивлённо отвечаю я.

— НО ЭТО НЕ ТВОЙ ПАСПОРТ! — агрессивно парирует офицер.

— Это мой паспорт, — отвечаю я в замешательстве.

— Это не твой паспорт, а ворованный.